Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Капченко Николай Иванович
ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ СТАЛИНА
????????????????????????????????????
Том I
(1879–1924)


Капченко Николай Иванович (1933)

В 1958 году окончил Московский Государственный институт международных отношений. Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений Российской Академии наук. На протяжении многих лет работал в области международной журналистики (длительное время заместителем главного редактора журнала «Международная жизнь»). Автор ряда монографий, брошюр и многих статей по проблемам истории внешней политики Советского Союза, России, Китая, а также истории и теории международных отношений. Немало лет посвятил изучению политической и государственной деятельности Сталина.

Предлагаемый вниманию читателей первый том «Политической биографии Сталина — это не описание каких-либо отдельных эпизодов из его жизни, а попытка осветить все наиболее важные этапы деятельности Сталина, весь его сложный путь от революционера-бунтаря до одного из главных претендентов на ленинское политическое наследство. Автор посвящает много места процессу формирования убеждений и своеобразной политической философии человека, ставшего лидером великой державы. Без осмысления этой философии невозможно понять и дать адекватную оценку внутренней и внешней политики, идеологии, экономической стратегии — собственно, всех сторон жизни Советского Союза в течение трех десятков лет прошлого века.

Первый том базируется на обширном историческом материале, анализ которого позволяет раскрыть образ реального Сталина-политика, на много голов возвышавшегося над своими противниками и оппонентами, что в конечном счете и предопределило его политический триумф. Автор в своих оценках и выводах, в полемике с другими биографами Сталина стремился соблюдать всю возможную объективность. Хотя это, видимо, и не гарантировало его от пристрастных суждений по отдельным вопросам. Тем не менее, историческая картина, нарисованная в томе, подводит читателя к неизбежному выводу: именно Сталину суждено было стать во главе Советского Союза, закономерно приобретшего статус одной их двух сверхдержав XX века. Книгу отличает ясный и простой (но не простоватый!) слог, живая подача событий и фактов. Там, где в силу самой логики истории события прошлого перекликаются с современностью, автор проводит невольно возникающие сравнения и высказывает собственные комментарии.

Уже сама фигура Сталина привлекает к себе пристальное и во многом неудовлетворенное внимание. И с каждым годом все большее! Читатель, для которого история — не просто вчерашний день, а в чем-то и ощутимая часть современности, найдет в книге пищу для размышлений, а в конечном счете — и для осмысления нашего исторического прошлого.


От издательства

При всем обилии литературы о Сталине эта историческая фигура до сих пор остается в значительной мере личностью загадочной, нераскрытой и во многом еще не объясненной. Одним из самых существенных пробелов является отсутствие достаточно полной, целостной и систематизированной его политической биографии. В оценке Сталина, как правило, доминировали и до сих пор доминируют два подхода — заведомо очернительный и заведомо апологетический. В итоге Сталин предстает или запатентованным злодеем, равных которому нет в нашей истории, или же только великим государственным деятелем, возвеличившим Советский Союз. В первом томе, автор попытался, следуя критериям объективности и используя все краски палитры — а не только черную и белую — обрисовать политическую биографию Сталина и сам процесс формирования его политической философии. В книге нет хронологических купюр, и читатель может проследить всю траекторию его политической судьбы от рождения до 1924 г., когда после смерти Ленина в силу логики исторического развития он постепенно стал главным руководителем страны. Работа выдержана в полемическом ключе, который давал возможность сопоставлять различные взгляды и позиции и тем самым оставлял за самим читателем право делать свои собственные выводы. Историческая эпоха, в которую жил Сталин, в книге служит не просто фоном, а органической составной частью содержания его политической деятельности. Без уяснения характера эпохи, закономерно ассоциируемой с именем Сталина, невозможно с должной мерой достоверности и объективности дать и оценку деятеля такого исторического масштаба и такого многомерного формата, как Сталин. Власть для него, хотя и была целью, но никогда — самоцелью. Он стремился к ней во имя реализации определенных социально-политических и экономических проектов. В этом как раз и состояла одна их важнейших черт политической философии Сталина.

Отдавая первый том на суд читателя, издательство надеется, что второй том, посвященный наиболее содержательному, сложному и наиболее противоречивому периоду политической биографии Сталина, даст возможность на фоне поистине исторических событий глубже раскрыть и осмыслить эту, бесспорно, великую личность века минувшего. Незримая тень его до сих пор витает над страной и миром, как бы взывая то ли к отмщению, то ли к прощению. Может быть, именно по этой — отнюдь не мистической причине — многие вновь и вновь обращают свое внимание к истории жизни Сталина, хотят распознать его не как неразгаданную историческую загадку, а как реального политического и государственного деятеля.

По мнению издательства, предлагаемое исследование — это не только политическая биография одного из наиболее противоречивых государственных деятелей в истории нашей страны Автор попытался дать объективный срез исторической эпохи, в которую жил Сталин, осмыслить огромный пласт проблем и общественных явлений, составлявших живую ткань той эпохи. Аксиоматична истина, что лишь великие события создают великих людей. Сталина фактически вылепила сама эпоха, и это была суровая эпоха: время жестокой борьбы, великих свершений и побед, и вместе с тем кровавых событий, навсегда запечатлевшихся на страницах нашей многострадальной истории. В книге четко прослеживается живая связь времен, которая и составляет органическую и неразрывную ткань самой истории. И в этом смысле предлагаемая вниманию читателей работа незримыми нитями связана с современностью.


Глава 1
КТО СУДЬИ: ИСТОРИКИ ИЛИ ИСТОРИЯ?


1. Характер эпохи и масштабы личности

Собственно политическую биографию Сталина я хочу предварить некоторыми соображениями общего характера. Мне кажется, они необходимы для понимания характера и направленности предлагаемой работы, основных целей, которые преследовал автор. Попутно хотелось в самых общих чертах обрисовать некоторые методологические принципы, положенные в основу книги. А главное — объяснить причины того, что побудило меня взяться за труд, который, как я надеюсь, не окажется сизифовым.

Характер крупной политической личности в некоторых своих чертах может служить своеобразным зеркалом эпохи, в которую он жил, ибо в его деятельности, как правило, преломляются существенные черты этой эпохи. Более того, историческая личность подчас накладывает на эту эпоху свою неизгладимую печать. Светлую или зловещую печать — это уже зависит от личности. Иногда светлые стороны сочетаются с темными сторонами, причем столь причудливо и сложно, что бывает нелегко отделить одно от другого. В итоге складывается сложная мозаичная картина, порой поражающая воображение своей пестротой.

Сталин принадлежит именно к такому разряду политических фигур. Можно привести немало доводов в подтверждение высказанной мысли. Однако суть дела не в количестве или убедительности аргументов, а в том, что сам факт неизгладимого воздействия его деятельности на ход исторических событий в нашей стране, да и в мире в целом, по существу открыто или молчаливо признается как идейными и политическими противниками Сталина, так и его почитателями. Это, пожалуй, одна из немногих плоскостей, где совпадают мнения и оценки людей, придерживающихся в отношении его личности и его роли в истории полярных представлений.

Один из биографов Сталина вначале сделал подзаголовком своей книги слова «триумф и трагедия». В последующих изданиях его труда от триумфа не осталось и следа. Можно сказать, что в конечном счете мы получили триумф трагедии или триумфальную трагедию. Пусть читатель простит меня за этот каламбур. Но он достаточно четко отражает характер и направленность многих исследований жизни и деятельности Сталина. Конечно, на арене истории подвизались разные фигуры. Но, как правило, их объединяло не столько совпадение определенных качеств, сколько различие. В приложении к личности Сталина, если сопоставлять его с деятелями эпохи, в которую он жил, на первый план выплывают прежде всего черты оригинальности, выделяющие его из среды деятелей сравнимого исторического формата. Сама эта оригинальность также неоднозначна, а скорее соткана из противоречивых качеств и черт. Поэтому с точки зрения исторической справедливости и достоверности неудивительно, что оценки его деятельности в целом не могут быть однозначно положительными или однозначно отрицательными. Эта была сложная, даже чрезвычайно сложная личность. Не только для понимания его современников, но и потомков. И помня об этом, у меня не возникает ни чувства удивления, а тем более возмущения, когда приходится сталкиваться с взаимно исключающими оценками самой личности Сталина и влияния, оказанного им на ход событий своей эпохи.

Время во всей полноте раскрыло значение Сталина в истории и для истории. На протяжении длительного временного периода, особенно на первых этапах его деятельности во главе партии и фактически государства, многие его политические противники, да и западные наблюдатели, явно недооценивали его роль и значение. Глубокую мысль в связи с этим высказал один из биографов Сталина Р. Пэйн в своей книге о Сталине: «На протяжении всей его жизни все недооценивали его до того момента, когда было уже слишком поздно»[1].

Но если для современников можно употреблять такое понятие, как слишком поздно, то для истории оно явно непригодно. Хотя исторические оценки и подвластны власти времени, но сама история в конечном счете неподвластна времени. В том смысле, что подлинная история не зависит от субъективных желаний и настроений тех, кто пишет о ней. В конечном счете история всего лишь зеркало событий, и оно не может отражать ничего иного, кроме того, что имело место в действительности. Здесь, разумеется, не принимаются в расчет сознательные или невольные попытки исторической фальсификации. Но и они в конце концов рано или поздно становятся известными и подвергаются заслуженному разоблачению.

Я не пытаюсь рассматривать политическую биографию Сталина как уникальное в своем роде сочетание триумфа и трагедии. В конце концов даже в жизни самого простого человека бывают звездные часы триумфа, как и периоды, отмеченные трагедией. Политическая деятельность столь сложной и противоречивой фигуры, какой был Сталин, не умещается в, казалось бы, привычные рамки добра и зла, отделенные друг от друга четкой и ясно различимой гранью. И эпоха, в которую он жил, и сама личность, давшая название целой эпохе, не поддаются однозначному определению. В прокрустово ложе добро и зло часто втискиваются вместе, и грани между ними бывают нередко весьма подвижными и изменчивыми. Здесь нужны более емкие, более масштабные исторические критерии, требуются не черный и белый цвета, а вся палитра красок, чтобы более или менее объективно обрисовать Сталина и его политические деяния. Здесь нужна не просто объективность, а объективность особого рода, граничащая со способностью понять и объяснить необъяснимое. Не погрешив при этом против правды жизни. Задача трудная и даже в некотором смысле почти невыполнимая.

Когда я начинал свою работу, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что о Сталине написаны сотни, если не тысячи книг и статей. Объем всего написанного о нем и в связи с ним невольно предостерегал меня от того, чтобы браться за эту тему. Но, с другой стороны, именно обилие литературы о Сталине порождало немало мыслей, а порой и недоуменных сомнений. Почему при всем множестве работ о нем Сталин остается в значительной мере фигурой загадочной, нераскрытой и во многом еще не объясненной? Почему многие снова и снова возвращаются к истории его жизни и размышлениям о его деятельности? Почему, наконец, о давно умершем человеке пишут почти столь же часто, как и при его жизни? Напрашивался естественный ответ: то, что написано о нем, не отвечает в необходимой степени на многие вопросы, которые возникают при детальном рассмотрении всей его политической судьбы. В плане политической философии эта историческая фигура все еще притягивает к себе внимание, манит чем-то не до конца понятым и объясненным. Иными словами, личность Сталина как политического деятеля нуждается в более глубоком историческом осмыслении и оценке.

Это — одно из соображений, которое подтолкнуло меня взяться за эту работу. Я изначально поставил перед собой цель попытаться не просто пополнить еще одним сочинением обильную сталиниану. Но рассмотреть, по возможности, в целостном и систематическом виде всю его политическую биографию. Книг, посвященных Сталину, как я уже сказал, много, но строго систематизированной, без явных хронологических купюр, политической биографии Сталина пока еще нет. Нисколько не принижая достоинств и не преувеличивая недостатков книг, посвященных Сталину, изданных как в нашей стране, так и за рубежом, все-таки едва ли можно с достаточным основанием утверждать, что они дают нам целостную, сравнительно полную, систематически стройную и логически выдержанную политическую биографию Сталина. Отдельные авторы берут наиболее значимые или наиболее выигрышные эпизоды его политической жизни и с той или иной степенью основательности исследуют их. Невольно вне поля их внимания остаются другие, порой не менее значительные эпизоды его жизни. Другими словами, целостной, построенной в соответствии с хронологией, систематизированной политической биографии Сталина пока, на мой взгляд, не имеется.

Политическая биография, конечно, включает в себя основные сугубо биографические факты и данные о личности, о которой идет речь. Однако она имеет и серьезные специфические отличия от биографии человека в обычном понимании. Здесь наряду со сведениями чисто личного свойства в центре внимания стоят вопросы политического плана. Главный акцент делается не на личных аспектах истории жизни рассматриваемой фигуры, а прежде всего на политических моментах. Если формулировать проблему кратко, то в политической биографии эпицентром выступает не только сама историческая личность, но и в огромной степени то место, которое эта личность заняла в истории, влияние этой личности на ход событий, процесс эволюции мировоззренческих и политических взглядов самой личности. В политической биографии одна из первостепенных задач состоит в том, чтобы в некотором смысле соединить личность и эпоху в единое целое: тогда только можно будет с верных позиций дать многомерную оценку самой рассматриваемой политической фигуры. Причем конкретная историческая панорама, в рамках которой действует личность, служит не просто фоном, а неразрывной органической частью общей картины рисуемой фигуры.

История на бесчисленных количествах примеров доказала простую истину: массы могут сменить своих вождей, но они не способны их заменить. Данное положение в преломлении к Сталину, конечно, нуждается в определенных дополнениях и коррективах, поскольку на определенном историческом этапе массы уже были не в состоянии сменить его у руля руководства. Но то, что он на протяжении почти 30 лет бессменно возглавлял такое великое государство, как Советский Союз, кроме всего прочего, свидетельствует и о немалой степени доверия к нему со стороны широких масс населения. Любая, даже самая свирепая диктатура, все-таки имеет пределы своей жизнеспособности. Если она в своей основе противостоит интересам поступательного развития страны и общества, то она так или иначе обречена на уход с арены. Со Сталиным этого не произошло. Значит, были мощные исторически реальные обстоятельства, делавшие возможным существование сталинской диктатуры.

Биографическая сталиниана имеет много пробелов. Одним из самых существенных является отсутствие сравнительно полной и целостной политической биографии. Восполнить этот пробел я попытался своей работой. Конечно, я понимаю, что кое-кто поставит под сомнение само мое утверждение о том, что до сих пор нет целостной политической биографии Сталина. Что же, на этот счет можно придерживаться различных точек зрения. Мне кажется, что в своей основе я прав. Некоторые книги, посвященные Сталину, скорее дают политический портрет, нежели целостную его биографию. А эти два жанра, хотя имеют много общего, все-таки отличаются рядом существенных особенностей друг от друга. В рамки политического портрета трудно, если вообще возможно, вместить историческую среду, в которой действовала данная личность. Мне же хотелось сделать историческую среду не просто фоном, на котором можно ярче высветить особенности личности, а органической частью процесса формирования и эволюции самой этой личности.

Задача, которую я ставил перед собой, когда только приступал к работе, представлялась проще и легче, чем оказалось на самом деле. Более или менее полная биография требует проработки чрезвычайно обширного, как по своему объему, так и по характеру, пласта источников и фактов. Трудностей было немало. Одна из них состояла в том, чтобы соблюсти необходимую соразмерность в использовании материалов, с тем, чтобы обилие самих материалов не уводило в сторону от ключевых проблем. Преследуя первую цель, легко можно было свернуть и в другую сторону, а именно: оставить вне поля зрения факты и события политической биографии, которые на первый взгляд выглядели второстепенными, преходящими, а на самом деле имели существенное значение для раскрытия предмета нашего исследования.

Характер книги в силу своей природы диктовал необходимость с различной степенью полноты затрагивать и общеполитическую ситуацию, и ключевые проблемы, с которыми так или иначе переплеталась биография Сталина. Так, мне казалось важным дать общую картину расстановки основных политических сил России в период подпольной революционной деятельности Сталина. Без этого трудно правильно ориентироваться в его позиции по тому или иному вопросу и в его отношении к той или иной партии. Собственно говоря, без хотя бы минимального изложения ключевых проблем той эпохи было бы затруднительно, если вообще возможно, правильно оценить характер его деятельности в тот или иной исторический период. И не только характер деятельности, но и эволюцию его взглядов и позиций по тому или иному важному вопросу.

Естественным мне представляется и то, что в книге обильно цитируются труды самого Сталина, помещенные в собрании сочинений, а также опубликованные в разных изданиях: от сборников, содержащих его переписку с коллегами по партии, писателями, политическими деятелями различной ориентации, до журналов и газет, в которых публиковались как статьи и материалы, касающиеся самого Сталина, так и материалы, содержащие оценку его деятельности. Мне кажется, что писать политическую биографию Сталина, игнорируя или же принижая его собственные работы, по меньшей мере несерьезно. Разумеется, я никогда не давал себе забывать, что официально опубликованные работы Сталина порой подвергались соответствующей обработке и лакировке, что в ряде случаев в них делались целенаправленные купюры, продиктованные конъюнктурными соображениями. Однако даже эти изъяны официально изданных сочинений Сталина не дают оснований не рассматривать их в качестве одного из основных источников его политической биографии.

Достаточно широко в книге использованы официальные материалы, как то: протоколы и стенографические отчеты съездов и конференций, пленумов ЦК партии, переписка между ведущими партийными деятелями, воспоминания, статьи из специализированных журналов. В совокупности все они позволяют под определенным углом зрения увидеть и оценить его политическую деятельность. Какими бы сухими и скучными для читателя нашего времени порой ни казались такие материалы, однако их сухость и подчас казенный стиль нисколько не снижают их исторической ценности и значимости. Кроме того, в официальных документах и материалах как раз и запечатлялось направление и содержание политического курса страны и партии в тот или иной исторический период. К тому же, если читать эти материалы, как бы приоткрывая завесу, которой они порой сознательно маскировались, если читать не только, что написано, но и между строк, раскрывая подоплеку событий, то можно извлечь много ценной информации. Той информации, без использования которой политическая биография Сталина, несомненно, будет не только неполной, но и не вполне достоверной.

В максимально широком объеме я стремился использовать поистине необъятный массив литературы, непосредственно посвященной Сталину. Причем имеются в виду как работы советских и российских, так и зарубежных авторов. Конечно, охватить целиком весь этот объем литературы — явно выше любых возможностей. Однако я постарался использовать при написании политической биографии Сталина наиболее серьезные, насыщенные фактами и оценками, содержащие непредвзято подобранные материалы, подчас глубоко аргументированные выводы и сопоставления. Нельзя сказать, что в своей работе я шел каким-то непроторенным путем. Проделанное другими историками и вообще людьми, писавшими о Сталине, составило тот своеобразный фундамент, на котором зиждется моя собственная работа. В этом смысле она не является чем-то уникальным. Она не претендует на открытие каких-либо истин в последней инстанции. Вместе с тем, я старался дать свое собственное видение и толкование многих важных этапов в политическом становлении и развитии Сталина. Возможно, моя интерпретация тех или иных эпизодов из биографии Сталина кому-то покажется спорной или даже предвзятой. Это обстоятельство не смущало меня настолько, чтобы идти уже проторенным путем. К этому побуждала сама цель книги: дать не очерк, не общий абрис политической биографии Сталина, а ее систематическое и целостное в своей основе изложение.

В книге читатель встретится с довольно обильным цитированием как документов, так и высказываний отдельных авторов. Объясняется это не чрезмерной любовью автора к методу цитирования, а прежде всего стремлением, по возможности, полнее передать содержание и характер самих документов и материалов. Что, по моему убеждению, лучше, чем своими словами излагать их суть, рискуя при этом исказить их действительное содержание. Кроме того, таким способом можно лучше отобразить дух времени и соблюсти верность исторической правде. В конечном счете, дело читателей судить, насколько это удалось автору. По крайней мере именно этими благими намерениями я стремился руководствоваться.

Порой мне казалось, что в интересах дела стоит дать хотя бы общий критический обзор литературы, посвященной Сталину. Но я сознательно отказался от этого первоначального намерения по двум причинам. Во-первых, подобный обзор сам по себе является предметом самостоятельного исследования, в каком-то ракурсе выходящим за рамки намеченной мной книги. Во-вторых, такого рода критические обзоры уже содержатся в ряде работ, посвященных различным периодам политической деятельности Сталина. И в-третьих, отсутствие в моей работе критического разбора трудов о Сталине я стремился компенсировать общими оценками и комментариями книг и статей, которыми я пользовался. Такой критический подход, возможно, и покажется кому-то несколько высокомерным и даже вызывающим, претендующим на право выносить безапелляционные вердикты. Однако он продиктован исключительно деловыми соображениями, ибо по большей части без таких оценок и комментариев обойтись было просто невозможно: они напрашивались сами по себе, и без них трудно было дать объективную, на мой взгляд, оценку тому или иному событию или факту.

Читатель, конечно, обратит внимание на то, что первый том отмечен полемической направленностью. Бросается в глаза обильное цитирование и полемика с Троцким. Я хочу с самого начала дать объяснение данному обстоятельству. Оно вызвано рядом причин. Во-первых, Троцкий является наиболее серьезным, наиболее компетентным, наиболее глубоким знатоком Сталина и его политических деяний. Вся последующая сталиниана — и это представляется мне бесспорным — складывалась на почве, подготовленной Троцким. По существу, все сколько-нибудь значимые политические и иные обвинения в адрес Сталина своими истоками восходят именно к Троцкому. Во-вторых, на основе уже сказанного, Троцкого с полным на то правом можно назвать главным историческим критиком Сталина. Все последующее, как из зернышка, в той или иной мере произросло из обличений Троцкого в адрес своего смертельного противника. Более того, вся жизнь Троцкого после высылки из СССР в 1929 г. своим главным, если не единственным, содержанием являла собой непрестанную борьбу против Сталина. В плане исследования политической биографии Сталина работы Троцкого, его многочисленные статьи, книги мемуарного характера и т. д. составляют нечто вроде фундамента, на котором было воздвигнуто все здание антисталинизма. И третье: Троцкий лучше, чем любые другие исследователи и историки последующих поколений, не только знал реальные общественные условия, в которых протекала политическая одиссея Сталина, но и сам являлся активным участником событий тех лет. Наконец, сам Сталин целую полосу своей жизни посвятил борьбе против Троцкого, и победа в этой борьбе, собственно, и объясняет появление его звезды на историческом небосклоне. Не случись этого, само имя Сталина кануло бы в реку забвения Лету, привлекло бы внимание разве что узких специалистов по соответствующему периоду советской истории и заслуживало бы того, чтобы быть отмеченным всего лишь кратким примечанием в летописи событий той эпохи. Между тем, оно дало имя целой исторической эпохе.

Все это, на мой взгляд, служит если не оправданием, то объяснением внимания, уделяемого в книге полемике с Троцким, — не только наиболее профессиональным, но и ярким по слогу и манере письма биографом Сталина.

Сильным побудительным мотивом, давшим толчок данной работе, было то, что прошедший со времени смерти Сталина полувековой отрезок времени позволил лучше увидеть масштабы этой фигуры. Впрочем, даже полстолетия — не такой уж и большой временной период, который дает возможность более или менее беспристрастно оценить как саму личность, так и масштабы его деяний. С течением времени, как мне представляется, оценки Сталина как одной из крупнейших политических фигур минувшего столетия будут еще не раз становиться предметом серьезных исторических исследований. Время еще не сказало свое последнее слово о Сталине. Да и едва ли когда-нибудь прозвучит это последнее слово.

Но так или иначе, люди и время судят деяния всех живших и живущих на земле. Как писал А.С. Пушкин: «И не уйдешь ты от суда мирского, как не уйдешь от божьего суда»[2]. Не знаю, как насчет божьего суда, но суду мирскому Сталин подвергался как при жизни, так и после смерти. Может быть, после смерти он подвергается суду мирскому гораздо чаще и много беспощаднее, чем при жизни. И это имеет простое и логичное объяснение.

Сталин, как и другие деятели, аналогичные ему по своим масштабам, далеко выходят за исторические рамки эпохи, в которую они жили. И в этом смысле Сталин вышел за пределы XX века. Интерес к нему в наше время — убедительное, но не единственное тому подтверждение. То, что произошло с нашей страной в конце века минувшего, те изменения, которые претерпел мир на изломе двух тысячелетий, заставляют о многом размышлять. И одновременно побуждают к тому, чтобы в широкой исторической ретроспективе присмотреться к самому Сталину и к его деятельности. В контексте того, что произошло, через призму уже пройденного некоторые направления его деятельности, как и сам характер этой деятельности, также нуждаются не только в осмыслении, но и в переосмыслении. Надо освободиться от ставших привычными шаблонов, будь они апологетическими или заведомо несправедливыми и злобными.

По ходу книги я не раз буду касаться многих вопросов, которые после колоссальных, поистине тектонических сдвигов, потрясших основы самого бытия нашей страны, предстают в ином свете, нежели прежде — при жизни Сталина или же вскоре после его смерти. Новые реальности нашей страны, современного мира и нашей эпохи диктуют необходимость нового прочтения Сталина скорее как политического деятеля, нежели как личности. То, что прежде ставилось ему в вину, в свете событий последних десятилетий нередко нуждается если не в полной переоценке, то, по крайней мере, в более глубоком и более объективном анализе. Причем не с позиций защиты Сталина, а с точки зрения достоверности и правильности подхода к этим проблемам.

Писать о политической деятельности крупномасштабной исторической фигуры нельзя в отрыве от рассмотрения чисто психологических качеств и особенностей самой этой фигуры. Однако здесь кроется определенная опасность, когда мы всю его деятельность рассматриваем прежде всего через призму этих психологических качеств и особенностей. Бесспорно, личность Сталина, черты его характера, вся его философия политического мышления неизбежно и в огромной степени отражались на содержании и особенностях его политической деятельности. Отражались, но не сводились к ним. И это — существенно важно. На мой взгляд, самое главное состояло в том, чтобы вписать эту историческую фигуру в рамки той исторической эпохи, в пределах которой он жил и действовал. Только четкий исторический контекст эпохи позволяет правильно, без искажений, без перехлестов, навеянных конъюнктурой последующих событий, более или менее достоверно изложить его политическую биографию.

Меня влекло посмотреть на Сталина не глазами человека сегодняшнего дня. Хотелось понять мотивы его поступков и политической деятельности вообще, отталкиваясь от тех реалий, которые были тогда, когда совершались эти поступки. Тогда, а не сегодня, когда многое вырисовывается в ином историческом свете. В этом, собственно, и заключается требование историзма, без следования которому нельзя рассчитывать на правдивое и объективное изложение событий, а тем более серьезных обобщений и глобальных оценок.

Принято считать, что крупные исторические личности сами по себе не являются движущей силой истории. Историю творят народы, но творят не сами по себе, не в качестве некоей абстрактной демонической силы, а через посредство конкретных исторических фигур. И именно на основе анализа деятельности этих исторических фигур мы постигаем сам процесс движения исторического процесса. Люди типа Сталина превращаются в своеобразные вехи, которыми отмечается ход событий. Но и они сами в огромной степени являются не столько творцами истории, сколько ее заложниками. Их пути изначально определяются пределами тех условий, в которых разворачивается их деятельность.

В этом смысле и сам Сталин и сталинизм как явление социально-политического характера выступают как отличительные черты эпохи, в которой они существовали и действовали. И когда сегодня некоторые говорят о том, что сталинизм не изжит, что он протягивает свои щупальца и в современную жизнь, эти люди тем самым невольно признают, что старая эпоха еще не стала всецело достоянием истории. Как призрак коммунизма бродил по Европе 19-го века, так и призрак сталинизма бродит по сегодняшней России.

Я пишу о призраке сталинизма, не вкладывая какое-то априорно негативное содержание в это понятие. Просто сталинизм как исторический феномен не превратился в достояние истории. Он скорее сам выступает и как исторический феномен, и одновременно как составная часть нашей сегодняшней реальности. В этом мне видится одна из коренных причин того, почему тема Сталина и сталинизма не только со временем не утрачивает своей актуальности, но порой даже становится весьма злободневной. Отсюда проистекает тот поток литературы о Сталине, отсюда его имя не сходит со страниц газет и журналов, с экранов телевизоров. Сталин и сталинизм уже основательно превратились в частицу нашей повседневной действительности.

Учитывая эти, а также многие другие обстоятельства, мне представляется исключительно важной задача правдивого и объективного исследования политической биографии Сталина. В каком-то смысле задача чисто исторического свойства перекликается с актуальными проблемами сегодняшнего дня. И, повторяясь, хочу заметить, что, может быть, временная дистанция слишком мала (хотя она и измеряется многими десятилетиями) для того, чтобы удалось нарисовать исторически достоверную картину его жизни и деятельности. Не только прошлое довлеет над настоящим, но и настоящее не в меньшей степени довлеет над прошлым. И в этом одна из первопричин того, что мы слишком часто сталкиваемся с тенденциозностью и подчас намеренной ложью и искажениями, когда речь идет о Сталине. Известно выражение: мертвые хватают за руки живых. Но сейчас применительно к Сталину уместно перефразировать это изречение и сказать, что живые хватают мертвого за руки. Таково уж наше время. Хотя, впрочем, это особенность не только нашего времени, но и всех прошедших времен.

Изложение событий столь отдаленного прошлого на первый взгляд никак не касается дней нынешних, злободневных событий современности. Между ними нет прямой причинно-следственной связи и зависимости. Но это лишь на первый, причем поверхностный взгляд. В действительности объективно существующая связь времен, о которой писал еще Шекспир, перекидывает своего рода мост между событиями эпохи жизни Сталина и радикальными переменами, переживаемыми нашей страной в век текущий. Многие глубинные процессы и факты современности невольно наводят на исторические сопоставления и параллели, избежать которых подчас было очень трудно. Вот почему в первом томе политической биографии и встречаются, казалось бы, неоправданные вторжения в действительность наших дней, невольные исторические реминисценции. Кому-то они покажутся неуместными или искусственными, кому-то — логически оправданными. Пусть каждый выносит свое суждение. Я же в силу разных причин просто не мог обойтись без того, чтобы, в рамках, строго обусловленных тематикой и содержанием самой проблемы, прибегать к сравнениям и сопоставлениям, которые как бы напрашивались сами собой. Мною двигало отнюдь не желание таким способом актуализировать рассматриваемые проблемы, в частности, например, оценку революции как закономерного явления в процессе развития общества на том или ином переломном историческом этапе. Встречающиеся исторические аналогии, как мне кажется, помогают лучше понять некоторые нюансы как процессов прошлого, таки настоящего.

В биографии Сталина много белых пятен, некоторые обстоятельства его жизни и деятельности до сих пор покрыты завесой неизвестности или окутаны слухами или мифами, достоверность которых зачастую маловероятна или вовсе сомнительна. Надо надеяться, что со временем белые пятна если не исчезнут вовсе (что в высшей степени маловероятно), то по меньшей мере сократятся. Однако эти белые пятна или некоторые темные или загадочные детали его политической биографии, на мой взгляд, не служат существенным препятствием для того, чтобы дать более или менее достоверную картину его политической биографии в целом. Вся совокупность уже известных фактов и документов позволяет вынести вполне определенное суждение о его политической деятельности. Отсутствующие детали в принципе не способны каким-то коренным образом изменить общую историческую оценку этой личности. Да и не в отдельных неясных или противоречивых деталях суть дела. Думаю, что здесь уместно привести мудрые слова древнегреческого философа Демокрита — «суть дела не в полноте знания, а в полноте разумения»[3].

Поясняя эту мысль применительно к предмету нашего разговора, замечу, что главная задача в наше время состоит не столько в том, чтобы разобраться во всех деталях и нюансах пройденного Сталиным политического пути (хотя и эта задача сама по себе важна), сколько в том, чтобы глубоко осмыслить место и роль этого человека в нашей истории, значение тех уроков, которые имела для судеб нашей страны его деятельность. Образно говоря, настало время рассматривать фигуру Сталина не в исторический микроскоп, а в мощный бинокль и даже телескоп. Только в таком случае можно надеяться на глубину и полноту познания его личности и деяний.

Корпус исторических и историографических материалов, касающихся Сталина и его политической биографии, исключительно многообразен и обширен. Он постоянно пополняется все новыми фактами и материалами. Ценность этих новых фактов и материалов самоочевидна. Однако, на мой взгляд, все они лишь служат отельными штрихами в общем-то уже давно нарисованной картины. Они не меняют ее уже вполне сложившейся целостности и направленности. И едва ли какие-нибудь новые материалы могут сколько-нибудь существенным образом изменить эту общую картину. Поэтому я счел для себя правильным путь — не погружаться в архивные поиски, чтобы после мучительных изысканий найти еще какой-нибудь отдельный эпизод или штрих, который, будучи использованным в книге, лишь подтверждал бы законченность сложившихся представлений. В данном случае я не льстил себя обманчивой надеждой посредством ввода в научный оборот каких-то доселе неизвестных фактов и материалов произвести нечто вроде переворота в освещении политической биографии Сталина. Новые факты способны лишь прояснить некоторые детали, внести в нее свой колорит, но они не в состоянии изменить общей картины.

Российский историк А.В. Островский, книга которого о дооктябрьском периоде деятельности Сталина, на мой взгляд, выгодно выделяется своей добросовестностью и скрупулезностью по части исследования архивных материалов и фактов, ввел в научный оборот много новых архивных материалов. В некотором смысле эта книга является сводом архивных материалов, поскольку чуть ли не на добрую треть состоит из впервые вводимых в научный оборот фактов и данных. Подкупает также обоснованность и аргументированность выводов и гипотез по тем или иным спорным или неясным местам его биографии, содержащихся в книге. На мой взгляд, А.В. Островский дает справедливую оценку серьезных изъянов в освещении политической деятельности Сталина. В частности он пишет: «Дело в том, что вплоть до самого последнего времени значительная часть архивных источников практически была недоступна не только широкому кругу исследователей, но и многим сотрудникам Института марксизма-ленинизма. В результате этого, с одной стороны, в дореволюционной биографии И.В. Сталина до сих пор остается много белых пятен, а с другой стороны, далеко не все, что известно, имеет под собой надежную источниковую базу, вследствие чего в литературе имеет хождение много не только сомнительных, но и вообще мифических версий.

Одна из причин этого заключается в том, что подавляющее большинство работ о И.В. Сталине выполнены не в исследовательском, а в публицистическом стиле, для авторов которых, осознанно или бессознательно выполняющих социальный заказ, характерно стремление не восстановить истину, а нарисовать заранее заданную картину. Это характеризует как прижизненные работы о И.В. Сталине, так и работы последнего времени»[4].

Документальные публикации, мемуары, книги и статьи, посвященные Сталину, изданные на протяжении почти 80 последних лет как в нашей стране, так и за рубежом, содержат достаточный фактический материал, чтобы служить надежной фактологической базой для написания его политической биографии. Главная проблема заключалась не в недостатке фактов и материалов, а скорее в их избытке, в том, чтобы выбрать из всего, почти необъятного океана этих фактов такие, которые действительно имели важное значение и проливали истинный свет на содержание его жизни и деятельности. А главная задача сводилась к тому, чтобы попытаться на широком историческом фоне осмыслить те пружины, те мотивы, которыми он руководствовался в постановке и достижении тех или иных целей. Коротко говоря, на первом плане было стремление постигнуть суть его политической философии и, по возможности, строго следуя историческим фактам, показать его политическую эволюцию.

Вся политическая биография Сталина распадается на ряд этапных периодов. Эти периоды с различной степенью обстоятельности и объективности рассмотрены в биографиях Сталина, написанных разными по своей политической и духовной ориентации авторами. В какой-то степени они воспроизводятся и в моей работе. Однако, как мне кажется, в большинстве книг о Сталине недостаточно четко прослежена и выявлена его не просто политическая эволюция, а сам процесс превращения Сталина из политического в государственного деятеля.

Разумеется, какой-то китайской стены между Сталиным-политиком и Сталиным-государственным деятелем не существует. Обе эти ипостаси вождя порой настолько переплетены, что их трудно отделить, не говоря уже о том, чтобы рассматривать вне связи друг с другом. Но все-таки между ними нет полного тождества по целому ряду принципиальных причин. Сфера государственной деятельности, будучи одной из главных форм политической деятельности, все же имеет свою специфику и свои качественные особенности. Не говоря уже о том, что по своим масштабам и по своему значению она неизмеримо более обширна и более многопланова. Поэтому я старался уловить нюансы, которыми характеризовалась деятельность Сталина как государственного деятеля. Причем реальные факты показали, что эти нюансы порой были весьма и весьма значительными.

Вообще процесс формирования Сталина как государственного деятеля часто смешивается с процессом эволюции его политических взглядов и позиций по тому или иному конкретному вопросу. А между тем эта часть политической биографии Сталина заслуживает специального внимания. В частности, почти за рамками большинства работ о Сталине остается такой важный вопрос, как Сталин и геополитика. На этом аспекте проблемы я остановлюсь в соответствующих главах. Здесь же мне в предварительном порядке кажется уместным оттенить мысль о том, что Сталин в период расцвета своей государственной деятельности проявил себя геополитиком общемирового формата. Больше того, со значительной долей уверенности можно сказать, что по масштабности и глубине проникновения в геополитические аспекты мировой политики и международных отношений ему не было равных среди государственных деятелей своего времени. Он не только на равных «разыгрывал геополитические карты» с такими корифеями западного мира, как Черчилль, Рузвельт, де Голль, но и зачастую превосходил их в понимании геополитических проблем и перспектив их развития. Эта часть его политической биографии, безусловно, заслуживает особого внимания.

Каковы с точки зрения геополитики основные критерии, которым должен отвечать тот или иной государственный и политический деятель, если он претендует на то, чтобы занять свое место в историческом послужном списке?

Прежде всего, очевидно, он должен трезво и объективно оценивать геополитическое положение своей страны, видеть сильные и слабые стороны этого положения. Он должен обладать глубоким умом, способным анализировать всю совокупность важнейших факторов мировой политики, и на основе такого анализа вырабатывать стратегию своей страны в международной сфере. Иными словами, политический реализм — неотъемлемое качество крупного государственного деятеля. Но на одном политическом реализме, как говорится, далеко не уедешь. Для успешного осуществления выработанной долговременной стратегии на международной арене необходимы реальные материальные предпосылки в виде соответствующего экономического, военного и политического потенциала. Именно создание такого потенциала, другими словами, создание материально-технической базы современной промышленности, кооперирование сельского хозяйства, форсированное развитие науки и техники, быстрая и эффективная подготовка целого легиона специалистов в различных отраслях народного хозяйства и многое другое — все это стало стержнем политического курса Сталина после того, как он возглавил Советское государство. Строительство социализма в одной стране, а не курс на мировую революцию, что считалось аксиомой старого большевизма, явилось исходной, качественно новой чертой всей сталинской геополитической стратегии. И последовавшие затем события со всей очевидностью подтвердили правильность этого курса, его обоснованность, реалистичность и безальтернативность.

На наш взгляд, именно здесь лежат истоки всей сталинской стратегии. И хотя история не знает сослагательного наклонения, все же можно себе представить, что было бы со страной, если бы вместо этого курса Советский Союз ориентировался бы на развязывание мировой революции, вместо форсированного строительства фундамента своей экономической независимости принял на вооружение рецепты оппонентов Сталина из числа левых и правых.

Даже самый беглый обзор некоторых моментов деятельности Сталина в сфере геополитики дает основание считать его крупнейшим политиком XX века. В известном смысле даже можно сказать, что он был мастером больших геополитических игр, ареной которых был мир в первой половине уходящего столетия. Геополитика — это та сфера, где моральные критерии не играют определяющей роли. К сожалению, но это так. Поэтому, когда люди определенной политической ориентации при подходе к оценке исторической роли Сталина, в том числе и в сфере геополитики, оперируют чуть ли не исключительно моральными категориями, вызывает недоумение. С таким подходом нельзя согласиться. Масштабы Сталина как исторической личности требуют многогранного подхода. Ограничиваться, а тем более всецело концентрироваться на чисто моральных аспектах его политической стратегии и вообще всей его политической деятельности, — значит до крайности упрощать дело, полностью игнорировать исторические реалии той эпохи.

Несколько замечаний по поводу характера изложения материалов в самой книге и тех соображений, которыми я руководствовался при ее написании.

Я не задумывал свою книгу как работу преимущественно полемического свойства. Хотя без полемики писать о Сталине и его времени просто невозможно. И дело не только в том, что сам предмет рассмотрения сложен и чрезвычайно противоречив, и уже в силу одних этих обстоятельств нельзя уклониться от полемических высказываний. По ходу написания его политической биографии постоянно приходилось сопоставлять точки зрения различных авторов, приводить их оценки тех или иных фактов, соглашаться или спорить с ними. Такой метод кажется мне оправданным, поскольку с его помощью можно лучше справиться с поставленной задачей. Естественно, я старался использовать не только те факты и материалы, которые логически укладывались в мою собственную концепцию политической деятельности Сталина. Следовать таким путем значило бы заранее обречь свою работу на необъективность или же пристрастную доброжелательность в отношении предмета исследования. Оценки и выводы в таком случае были бы уже предопределены, а подбор фактов и материалов лишь служил бы искусной маскировкой запрограммированных выводов. Это была бы явная или искусно замаскированная тенденциозность.

Желая избежать этого ложного пути, я старался излагать различные, часто диаметрально противоположные, точки зрения. Для меня имела значение не субъективная позиция того или иного биографа Сталина, а то, насколько убедительными и достоверными представлялись его аргументы и выводы. По существу, во всех случаях я старался дать свою собственную оценку взглядам и позициям, излагавшимся другими авторами. Отсюда и проистекал тот полемический тон, который отличает мою работу. Порой, как мне кажется, даже излишне полемический.

И тем не менее, такой метод мне представляется более продуктивным и более приемлемым, чем посвящать специальному критическому разбору труды тех биографов Сталина, которые прямо-таки напрашиваются на полемику с ними. Отмечу, что в ряде случаев и мне самому изменяло чувство строгой объективности и я невольно высказывал суждения, отмеченные определенной личной позицией. И объясняется это простыми и понятными причинами. Симпатии и антипатии к предмету исследования присутствуют всегда, даже тогда, когда ты старательно пытаешься их избежать. Такова уж участь каждого, кто берется за перо.

Панорама всей политической жизни Сталина, взятая как единое целое, убедила меня в одном. Историческая эпоха, в рамках которой разворачивалась его политическая и государственная деятельность, в сущности и явилась движущей силой, поставившей его в центр развертывавшихся событий. В этом смысле можно сказать, что эпоха сделала Сталина величиной исторического масштаба. Но для того, чтобы стать фигурой такого формата, отнюдь не достаточно только жить в эту эпоху. Необходимо обладать и личными качествами, способными с максимальной полнотой обнаружить и проявить себя в эту эпоху. Он оказался именно такой личностью. Поэтому можно сказать, что, с одной стороны, сама эпоха, о которой идет речь, нуждалась в личностях, подобных Сталину. И они оказались востребованными ею. С другой стороны, фигуры, подобные Сталину, сами наложили неизгладимую печать на эту эпоху, в каком-то смысле стали выразителями ее потребностей.

Маловероятно, чтобы в других исторических обстоятельствах Сталин оказался тем, кем он стал в действительности. Видимо, он затерялся бы в бесконечном ряду безвестностей и не оставил в анналах истории никакой памяти о себе. Даже мимолетного упоминания. Благодаря сцеплению и переплетению многих исторических причин и обстоятельств он был вынесен на авансцену российской истории, а затем и в эпицентр мировой политики. Конечно, в этом сыграл свою неизменную и незаменимую роль случай. Но было бы примитивно все сводить к слепой игре обстоятельств и ставить во главу угла исключительно роль случая. Своими безусловно незаурядными способностями и качествами Сталин превратил этот случай в факт истории. Он как бы сам приоткрыл дверь в вечность, в которую ввела его историческая судьба.


2. Факты не врут, фактами врут

Историческая оценка места и роли личностей такого масштаба, как Сталин, в особенности его политической деятельности, — дело исключительно сложное, хотя, на первый взгляд, кажется, что все уже и так ясно и давно определено. Мол, история вынесла свой, не подлежащий пересмотру, вердикт. Однако сразу же возникает законный вопрос: кто вынес этот безапелляционный вердикт — историки или история? Думается, что пока мы вправе вести речь не о приговоре истории, а, скорее, историков, взявших на себя миссию беспристрастной Фемиды. Но Фемида — не собственность того или иного историка или исторической школы, ее нельзя приватизировать, как это делается в нашей стране по отношению ко всему.

Истинные масштабы великих людей определяет история, а не историки. Если историки часто ошибаются в своих оценках, то история не ошибается никогда. К сожалению, так повелось издавна в нашей стране, что историки взяли на себя ту функцию, которую призвана выполнять история. Она беспристрастна, над ней не довлеет груз политических симпатий и антипатий, она не подвластна конъюнктуре, наконец, она неподкупна. А именно всех этих качеств так не хватает многим историкам и вообще людям, пишущим на исторические темы.

Я уже подчеркивал, что историческое место той или иной крупной политической фигуры высвечивается лишь с течением времени. Нужна солидная временная дистанция, чтобы иметь возможность вынести более или менее объективное суждение о той роли, которую сыграла та или иная личность. Некоторые ученые-историки считали, что такой временной дистанцией являются не десятилетия, а столетия. Полвека, минувших со времени смерти Сталина, — отнюдь не достаточный срок, чтобы в полной мере и с должной объективностью оценить как всю его политическую деятельность, так и некоторые важнейшие вехи его жизни как государственного и политического деятеля. Бремя прошлого слишком довлеет над настоящим, не говоря уже о диктате политической конъюнктуры, чтобы вести речь о взвешенной и исторически справедливой оценке фигуры Сталина. Оценке значения его деятельности для нашей страны, да и мировой истории в целом.

То, что Сталин был крупнейшей политической фигурой минувшего столетия, сомнений не вызывает практически ни у кого. С этим согласны как его почитатели, так и сколько-нибудь объективные критики и противники. Данное утверждение можно подтвердить многочисленными фактами и аргументами. Я приведу лишь один: если бы Сталин не был фигурой исторического масштаба, то имя его и дела не были бы предметом столь пристального внимания, изучения, ожесточенных споров через пять десятков лет после его смерти. Временные рамки споров вокруг Сталина и его деятельности можно даже значительно раздвинуть: фактически они начались с тех пор, как его фигура взошла на политическом небосводе Советской России как фигура первой величины.

Споры вокруг Сталина, окрашенные порой яростью и другими не менее сильными эмоциями, не только не утихают, но становятся все более жаркими. Одни его ненавидят, другие восхищаются им. Одни считают его чуть ли не самым зловещим персонажем российской истории, другие же ставят ему в заслугу превращение Советского Союза в одну из ведущих мировых держав, авторитетный голос которой стал одним из решающих в определении судеб не только Европы, но и всего мира на протяжении довольно длительного исторического отрезка времени. Где же та поистине невидимая грань, которая разделяет эти полярно противоположные точки зрения?

Колоссальные потрясения, ареной которых стал Советский Союз после смерти Сталина, приведшие в конце концов к развалу страны, реставрация капитализма, причем в его наиболее уродливой форме — в виде сращивания криминальных и властных структур, — делают необходимым новое прочтение исторической роли Сталина. Речь идет о такой переоценке, которая под углом зрения исторической ретроспективы давала бы возможность вынести более или менее объективное суждение о многих сторонах его политической деятельности, в особенности в части, касающейся теории строительства социализма, опасности реставрации старого строя и обострения классовой борьбы по мере достижения успехов в утверждении нового общественного уклада. В научно-политической литературе, не говоря уже о массовой пропаганде, на протяжении десятков лет в нашей стране прочно утвердились в качестве незыблемых, чуть ли не абсолютных истин, положения, мягко говоря, не соответствующие элементарным критериям историчности. Их несостоятельность не могла быть прежде опровергнута доводами чисто научного порядка, хотя эти положения вызывали у мыслящих людей серьезные сомнения и раньше. Только лишь практика, опыт общественного развития с очевидностью раскрыли легковесность, а зачастую и прямую злонамеренность многих «истин», утвердившихся в прошлом. Биография Сталина как политического деятеля нуждается в новом прочтении, новом видении отнюдь не только по той причине, что стали известны многие новые факты и обстоятельства, недоступные прежде. Если говорить по большому счету, то они не внесли и не могли внести что-либо принципиально важного для радикальной переоценки его исторической роли. Новые факты и обстоятельства лишь дорисовывают уже известный портрет, наносят дополнительные штрихи на его облик.

Опыт общественного развития в мире, и в нашей стране в первую очередь, на протяжении полустолетия, минувшего со дня смерти Сталина, дает огромный материал для размышлений. Это касается не только упомянутых выше проблем, но и в целом подхода к пониманию некоторых закономерностей исторического развития. Принимая в качестве достаточно убедительного тезис о поступательном характере исторического процесса, необходимо вместе с тем подчеркнуть, что в этом процессе случаются и колоссальные движения вспять. Эти регрессивные моменты могут кардинально повлиять на судьбы не только отдельных стран, но и на общественные системы в целом. История последнего десятилетия XX века, когда с исторической сцены исчезли Советский Союз и многие социалистические страны, бывшие союзники СССР, ставит много вопросов. И простых ответов на эти вопросы нет и не может быть. В какой-то степени изучение политической биографии Сталина, его теоретических воззрений и практического опыта в строительстве социализма в СССР, внимательный анализ некоторых его предостережений и опасений, касающихся перспектив развития социализма в нашей стране, позволяют лучше понять тот грандиозный поворот в историческом развитии, который произошел на изломе столетий. Осмысление опыта сталинского периода в развитии Советского Союза несомненно поможет понять истоки и причины того, что произошло в конце 80-х — начале 90-х годов в России и в мире.

Надо оттенить еще один важный момент. Смерть политического деятеля такого крупного масштаба, как Сталин, не ставит последнюю точку в его политической биографии. Как показывает исторический опыт, в особенности современной России, да не только ее, но и других стран, вокруг столь сложных исторических фигур после окончания их земного пути начинается настоящая битва, приобретающая не столько научно-исторический характер, но по большей части сугубо политическое содержание. Можно утверждать, что в каком-то смысле их политическая биография после их физической смерти как бы начинается заново. Это касается не только фундаментальной оценки их места в истории своей страны и в мировой истории в целом, но и объяснения важнейших вех в их политической жизни и судьбе. Удивительные метаморфозы выпадают на историческую долю таких людей: часто из гениев они превращаются в заурядных деятелей, из политиков мирового уровня в мелких политиканов, все прижизненные устремления которых, в особенности их достижения, были продиктованы прежде всего ненасытной жаждой власти и упоением самой этой властью.

В этой связи вспоминается мысль известного советского историка М.Н. Покровского, которого в 30-е годы подвергали уничтожающей критике, в частности, за то, что он утверждал, что история — это политика, опрокинутая в прошлое. Конечно, вся злая ирония состоит в том, что по отношению к посмертной оценке роли Сталина М.Н. Покровский оказался на сто процентов прав. Разумеется, его правота в данном отдельном случае не говорит в пользу того, что сама его мысль о политической обусловленности и даже предопределенности исторических оценок и выводов верна с точки зрения критериев науки. В строго научном плане история не должна и не может быть служанкой политики, исполнять роль, которую диктуют политическая конъюнктура и потребности политической борьбы. В таком случае она действительно утрачивает право считаться наукой и превращается в политику, опрокинутую в прошлое. При этом не имеет никакого значения, идет ли речь о событиях давно минувших дней или же о временах не столь отдаленных. Критерии подлинной научности одинаково обязательны для оценки любых событий прошлого.

Вместе с тем, следует подчеркнуть, что историческая наука — это не свод раз и навсегда установленных истин, которые не допускают переоценки сущности того или иного события, характеристики того или иного деятеля. Объем источниковедческих данных по той или иной проблематике может расширяться, дополняться и уточняться, и в соответствии с этим определенные оценки могут пересматриваться, корректироваться и уточняться. Это вполне естественный процесс, отражающий ход исторического познания. Однако он не имеет ничего общего с политической конъюнктурщиной, в основе которой лежат совершенно иные мотивы.

Писать объективно о Сталине — это не значит пытаться найти какие-то оправдания его реальных преступлений или серьезных просчетов в осуществлении политики возглавляемого им государства. Вместе с тем это не значит, что каждое его действие нужно рассматривать под углом зрения того, что оно было задумано злодеем и осуществлялось злодейскими методами. Многие разоблачители Сталина и сталинизма совершенно не учитывают, не понимают или же, хуже того, сознательно игнорируют исторические условия, в которых осуществлялись те или иные действия, предпринимались те или иные шаги. Более того, они часто свои собственные представления навязывают истории, как будто она должна была развиваться в соответствии с их собственными представлениями и понятиями. Не говоря уже о том, что многие вообще имеют более чем смутное представление о том, о чем они берутся писать. При таком подходе исторический материал выпадает из своего реального контекста, и даже будучи порой правильно воспроизведен, он не имеет доказательной силы, поскольку вырван из самой жизненной среды, в которую должен органически вписываться.

Личность Сталина как политического деятеля может быть понята и более или менее объективно оценена лишь в том случае, если мы будем рассматривать его как сложное явление и вместе с тем как определенное единство сущности, причем было бы неправомерно при этом произвольно выделять какое-то одно или сумму качеств его характера и всей его деятельности. Должен использоваться комплексный подход, и вся его деятельность должна рассматриваться именно с таких позиций, позволяющих избежать недопустимой примитивизации.

Ведь совершенно очевидно, даже с точки зрения обыденной человеческой логики, что на протяжении почти тридцати лет управлять таким огромным государством и руководить им в столь сложных исторических условиях не мог деятель, которого его смертельный враг Л. Троцкий называл «самой выдающейся посредственностью»[5]. И тем более странным выглядит тот очевидный факт, что в политической борьбе со Сталиным, этой «выдающейся посредственностью», его блестящие, как они считали себя сами, оппоненты потерпели поражение. Думается, что неприятие сталинизма, самая суровая и беспощадная критика в его адрес с любых позиций не дают оснований подходить к его оценке с заведомо несостоятельными критериями. Для некоторых «историков» Сталин изначально представляется этаким прирожденным злодеем и монстром, и исходя из такого представления, они берутся писать о нем. Уж к ним-то вполне приложимы слова бывшего в свои годы весьма популярным поэта начала XX века С. Черного: «Я исказил все очертанья, лишь в краску тьмы макая кисть?»[6]

Вообще говоря, нет ничего удивительного в том, что на протяжении многих десятилетий как при жизни Сталина, так и в особенности после его смерти, вокруг его имени, его деятельности и его наследия, понимаемого в самом широком смысле, не утихает борьба, происходит столкновение позиций и мнений. Едва ли это имело бы место, если бы мы сталкивались с действительно с заурядной политической личностью, так сказать с «исторической серостью»

Странным кажется то, что именно с деятелем не русского, а грузинского происхождения сопряжены столь ожесточенные и, надо сказать, непримиримые противостояния. Но парадоксы истории часто не поддаются чисто рациональным объяснениям, и пытаться их объяснить, видимо, невозможно. Логически остается предположить, что противостояние в вопросе об отношении к Сталину не имеет национальной окраски и стало выражением гораздо более концентрированным, выходящим за чисто национальные рамки. В каком-то смысле оно обрело мировоззренческий характер, отражая принципиальные различия в подходе к важнейшему этапу истории нашей страны.

Сталин стал органической частью российской истории. И, как однажды заметил патриарх Алексий II, история не имеет лишних страниц. Иными словами, ее надо воспринимать такой, какой она была в действительности, а не приспосабливать к потребностям текущего дня, произвольно вычеркивать из нее то, что было, или же вписывать то, что соответствует чьим-либо интересам. Из истории нельзя произвольно вырывать те страницы, которые кому-то представляются темными или даже позорными. Потомки в состоянии лишь понять прошлое, сделать из него необходимые для себя выводы, дать оценку ему, но они не в силах перечеркнуть то, что уже стало достоянием прошлого. Мы же являемся свидетелями того, как в угоду политическим, экономическим и идеологическим интересам переписывается история, дается однобокая, лишенная даже тени объективности, характеристика не только отдельным личностям, но и целым историческим эпохам. И, как показывает практика, чем меньше масштаб личностей, олицетворяющих собой новую полосу в современном развитии России, тем с большей готовностью они берутся за то, чтобы переписать историю, чтобы найти какие-либо лазейки для проникновения воровским способом на ее страницы. Я уж не говорю о целых легионах «мошенников пера и разбойников печати»[7], которые ныне подвизаются на щедро оплачиваемом поприще фальсификации истории и тотальной дебилизации широких слоев населения, в особенности молодежи.

Фигуры такой исторической величины, как Сталин, никогда не бывают одномерными, ибо они не представляют собой мифологических деятелей, о которых можно с достаточной долей уверенности сказать, что одни творили добро, другие творили зло, и на скрижалях истории эго запечатлено достаточно четко и однозначно. Но даже о личностях, которые в широком общественном мнении представляются в качестве чуть ли не запатентованных исторических преступников, с клеймом, никогда не смываемым, все-таки нужно писать и говорить с должной объективностью. Впрочем, на мой взгляд, серьезные историки далеки от такого примитивного подхода. Зачислить Сталина в разряд наиболее одиозных исторических монстров и на этой базе выносить свои вердикты — это печальный удел тех, кто заинтересован не в подлинном познании истории, а лишь в наклеивании исторических ярлыков.

Писать политическую биографию Сталина, заведомо занимая определенную идеологическую позицию, конечно, можно, но, на мой взгляд, такая работа уже с самого начала обречена на тенденциозность и не будет соответствовать критериям объективности. Речь идет, разумеется, не только о самой концепции работы, но и о подборе и истолковании конкретных фактов, их увязке с реальным историческим контекстом эпохи, в рамках которой протекала его политическая деятельность.

Еще древнеримский историк Тацит писал, что стремится вести рассказ о принципате Тиберия и его преемников «без гнева и пристрастия, причины которых от меня далеки»[8]. Рассматривая политическую деятельность Сталина, конечно, трудно следовать мудрому совету Тацита, тем более, что причины гнева и пристрастия применительно к Сталину от нас совсем не далеки, поскольку они составляют как бы часть современной жизни, и рассчитывать на полную беспристрастность трудно. Однако необходимо стремиться к максимальной объективности, хотя осуществлять это на практике нелегко, если вообще возможно.

С мыслью Тацита перекликается знаменитая фраза из пушкинского «Бориса Годунова»:

«Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева».[9]

Описывая «земли родной минувшую судьбу» (а эпоха Сталина и являет собой именно такую минувшую судьбу, которая, однако, отнюдь не во всех своих ипостасях может быть строго отнесена к давно прошедшему времени), волей-неволей каждый занимает определенную позицию. И в этом нет ничего зазорного, поскольку избежать этого — просто выше возможностей человеческого ума и сердца. Важна мера пристрастия, которое довлеет над каждым, кто обращается к столь злободневной теме. Но еще более существенно то, насколько удается подняться над личными пристрастиями и убеждениями, освободить себя от некоего внутреннего голоса, подсказывающего логику мысли и диктующего соответствующие выводы и оценки. В отличие от пушкинского Пимена, следовавшего лишь голосу правды, писать о Сталине и его эпохе «без гнева и пристрастия» в нашу бурную эпоху невозможно. Так что читатель сам должен решать, где автору изменяет чувство объективности, где он не в силу злого умысла, а по вполне естественным причинам не в состоянии преодолеть незримый барьер, отделяющий истину от невольного заблуждения.

История, особенно история современности, всегда, а в наше время в особой степени, была полем и инструментом острейшей политической борьбы, поскольку истолкование тех или иных политических явлений и личностей, отношение к ним превратились в своего рода визитную карточку занимаемой позиции по отношению к современной действительности. В условиях нынешней России, когда она переживает, вполне возможно, самую сложную и самую трагическую эпоху, когда с невиданной доселе обнаженностью выявляются все слабости ее болезненной неспособности извлекать уроки из прошлого, прагматически использовать накопленный опыт, история стала полем противоборства двух принципиально противоположных, не только по своей социальной, но и мировоззренческой сущности, направлений мысли и, соответственно, действий. И, пожалуй, одно из центральных мест в этом противостоянии и противоборстве занимает вопрос о Сталине.

Именно через призму такого отношения к Сталину и сталинизму как чрезвычайно сложному историческому явлению в истории нашей страны необходимо подходить, если мы хотим серьезно разобраться в том, что эти явления представляли собой.

Весьма интересной и своевременной мне представляется малоизвестная или давно забытая мысль из книги бывшего итальянского посла в Советском Союзе Пьетро Куарони, который в разных должностях проработал здесь немало лет. В середине 50-х годов прошлого века он опубликовал «Записки посла» Вот что он писал по интересующему нас вопросу: «Я склоняюсь к мысли, что старые стены Кремля должны были всегда чувствовать, что Сталин как государь всея Руси более соответствовал ее (Руси) настоящей традиции, чем какой-нибудь Николай II. Глупо спорить, был ли Сталин великой исторической личностью. Если один человек против всех с железной волей, с ясной, хотя и бесчеловечной логикой, сумел переделать сверху донизу по всем направлениям такую страну, как Россия — шестую часть земного шара, если один человек, навязывая свою политику, наложил отпечаток, пусть даже в форме реакции и антиреакции, на ход исторического развития мира в течение четверти века, — никто не сможет отрицать, что мы имели дело с одной из тех личностей, которые изредка и лишь в исключительных случаях появляются на мировой арене, и появление которых означает поворот в истории человечества. Может быть, его дело не переживет его, по крайней мере во всей своей логической завершенности, Сталин от этого никак не перестанет быть великой личностью.

Величие добра? Величие зла? Это другой вопрос. Пусть лучше об этом судят моралисты, нежели историки. История скорее регистрирует, чем высказывает свое суждение. Она ограничивается упоминанием на своих страницах имен Аттилы и Карла Великого, Ричарда Львиное сердце и Саладцина[10], Эццелино да Романо[11] и Лоренцо Медичи[12]. И, может быть, в конце концов придут к тому выводу, что в долгой и сложной истории человечества одинаково необходимы добрые и злые, разрушители и созидатели».

Рискуя переборщить по части цитат, все-таки приведу еще одну весьма любопытную и, на мой взгляд, меткую мысль, которую выразил тот же Пьетро Куарони. Он ссылается «на одного старого русского коммуниста-гуманиста», который заметил: «Трагедия России состоит в следующем: Николай Второй был мужественным человеком, одушевленным лучшими намерениями; всю жизнь он искал человека, способного быть хорошим председателем Совета Министров. Если бы он заметил, что нашелся один такой совершенный человек в той социальной группе, где не принято было искать министров, Сталин, возможно, был бы сегодня его светлостью князем Иосифом Джугашвили, кавалером ордена Андрея Первозванного и многих других орденов. Николай Второй, возможно, оставался на троне, и, может быть, люди в России были бы намного более счастливы»

Можно, конечно, расценить данное высказывание как дикую фантазию и недопустимый перехлест. Однако поразмыслить над ним все-таки можно. Хотя, как принято в таких случаях говорить, история не знает сослагательного наклонения.

Цель данной работы предопределяет ее направление, выбор сюжетов, характер используемых материалов, словом, все то, что должно составлять содержание жизни и деятельности Сталина как политической фигуры. Естественно, его политическая биография неотделима от его биографии как личности, его судьба как фигуры исторического масштаба органически переплетена с его личной судьбой. Одной из трудных задач всегда была и остается задача найти всегда существующую, но довольно сложную и отнюдь не прямолинейную, а порой и весьма контрастную связь между особенностями исторической личности и той ролью, которую она сыграла в истории. Внутренняя органическая связь между личными чертами Сталина, особенностями его психологического склада, свойствами характера, жизненным опытом и той политикой, которую он проводил, прослеживается достаточно четко. И на первый взгляд, именно на первый, кажется, что все в этой взаимосвязи ясно, как божий день: одно логически вытекает из другого и объясняется им. Но применительно к личностям столь масштабного плана, каким был Сталин, данная схема взаимосвязи мне представляется чрезвычайно примитивной и мало что объясняющей. По крайней мере, она способна больше запутать картину, нежели ее прояснить.

Действительно, возникает чувство, подобное оторопи, когда начинаешь сопоставлять чисто личные качества и особенности Сталина как просто человека с его исторической ролью. В обычном, чисто человеческом плане, он скорее предстает в весьма скромном виде: ничем, что могло произвести большое, а тем более магнетическое впечатление, он не обладал. Как личность, как просто человек, он несопоставим с тем Сталиным, который вошел в историю. Налицо своеобразная диспропорция между личностью и ролью, которую сыграла эта личность на арене истории. Как личность Сталин довольно зауряден, не наделен демоническими чертами, которыми как бы дышит его политика. Но чем более заурядным с точки зрения возвышенных исторических критериев предстает сама личность Сталина, тем более впечатляющей предстает перед исследователями его политическая деятельность. Какие-то потрясающие внутренние противоречия и диспропорции!

В истории подобные «странности», своего рода аберрации исторической значимости личности, встречались нередко. Но в Сталине они воплотились с какой-то особой силой, зримостью и масштабностью. Могут возразить, что исторические масштабы личности и масштабы деятельности этой личности должны находиться в прямой взаимосвязи и взаимозависимости. По определению это так. Однако общее правило предполагает и исключения, в разряд которых вписывается Сталин.

Я писал не биографию Сталина как человека, а биографию Сталина как политика и государственного деятеля. Само собой разумеется, невозможно было оставить вне поля зрения и личные черты и качества Сталина как человека, общий рисунок его жизни. Но эти моменты всегда находились как бы на втором плане. О них я писал в той мере и тогда, когда и насколько они помогали понять политические действия Сталина, раскрывали его качества как государственного и политического деятеля.

Общей чертой многочисленных книг и статей о Сталине как в нашей стране, так и за ее рубежами, является однобокая, упрощенная и в какой-то степени примитивная трактовка одной из самых важных проблем, касающихся политической биографии Сталина. Я имею в виду вопрос о той роли, которую играла в политической биографии Сталина власть, обладание ею и понимание сущности этой власти. В своем подавляющем большинстве биографы Сталина и вообще люди, пишущие о нем, априори исходят из того, что власть для Сталина всегда была и до последнего его вздоха оставалась главной целью его жизни. Даже не просто главной целью, а точнее сказать, — самоцелью. Именно на этой основе строится зачастую анализ его действий и мотивация его поступков. Отсюда проистекает и все остальное, что как бы автоматически присовокупляется при характеристике его личности как политика. Но ведь известно, что политика — это сфера, в которой поступки важнее, чем личные качества или намерения. Вместе с тем, политика представляет собой прежде всего сферу действий, значимость которых определяется их практическими последствиями.

Иными словами, — и история это убедительно доказала — власть, как правило, не является самоцелью в широко понимаемом историческом процессе. Она по большей части выступает в качестве орудия, инструмента, средства достижения определенных политических и иных целей. Даже самые извращенные люди, добившиеся власти, используют ее отнюдь не только и не столько для удовлетворения своих личных амбиций и своего безграничного тщеславия. В приложении к Сталину, с моей точки зрения, есть более чем достаточно оснований считать, что для него власть была прежде всего и главным образом орудием достижения определенных политических целей. Она не имела в его глазах своей собственной, отделенной от политических и государственных устремлений, ценности. Можно со всей решительностью и пылом осуждать цели, во имя достижения которых Сталин использовал свою власть (это, конечно, зависит от исходной позиции того или иного критика), но, как мне представляется, изображать Сталина в качестве человека, лейтмотивом поведения которого было исключительно стремление к обладанию личной и безграничной властью, — значит серьезно упрощать характер исторического феномена, каким предстает перед лицом не только его современников, но и потомков Сталин.

Именно в данном вопросе мой подход к политической биографии Сталина и отличается от многих других. Я стремился на протяжении всего изложения материала показать, что политические мотивы лежали в основе большинства действий Сталина как во время борьбы его за власть, так и после обретения оной. Если мы на все действия Сталина и на всю его политическую биографию будем смотреть только или преимущественно под углом зрения борьбы за личную власть, то, боюсь, не сможем правильно понять и дать достоверную историческую оценку его политической биографии и вообще его роли в истории нашей страны и всего мира. Подобный подход слишком прост, слишком заманчив своей простотой и внешней убедительностью. Но поэтому он и узок, маломасштабен и во многом примитивен. Он в корне искажает не только фигуру самого Сталина, но и саму историческую эпоху, в которой развертывалась его деятельность.

Признаюсь, что во время работы над книгой на первый план выплывала довольно любопытная задача: не столько убедить потенциального читателя в своем понимании излагаемого материала или описываемого события, сколько самому разобраться в нем и, по возможности, составить объективное суждение. В каком-то смысле в процессе написания книги я сам стремился познать Сталина как политика, понять смысл и логику его действий, которые часто казались и кажутся порой до сих пор не поддающимися логическому объяснению. По крайней мере, они зачастую не укладываются в рамки элементарного здравого смысла.

Еще один момент заслуживает того, чтобы на нем специально остановиться: я имею в виду объективность. Как уже отмечалось выше, быть беспристрастным любой автор, особенно пишущий на острые политические и исторические темы, просто не может. В любом случае, при любых стараниях всегда будут проглядывать его собственные пристрастия, симпатии и антипатии, порой злорадство и даже ненависть. Предвзятость может выражаться не только в тенденциозной оценке фактов, но и в самом их подборе автором, в том, что выгодные для его концептуального подхода материалы он будет охотно использовать, а невыгодные просто игнорировать. Поэтому апеллировать к так называемой объективности в оценке роли Сталина в нашей истории — дело бесперспективное. Но определенные политические или идейные пристрастия не должны вредить достоверности изложения событий и фактов, их оценке в соответствии с исторической реальностью. Путь к истине не загораживают всякого рода чувства, будь то любовь или ненависть, они лишь накладывают на поиски этой истины своеобразную печать. Главное — это достоверность, без которой сам процесс поиска истины превращается в простой фарс или же сознательное надувательство. Такое толкование принципа объективности, возможно, и покажется кому-то странным и недопустимым в таком деле, как написание биографии политического деятеля. Однако я еще раз хочу подчеркнуть, что полной объективности, личной самоустраненности автора от того, что он пишет, не бывает.

Для характеристики Сталина как личности исторического формата использовалось и используется множество эпитетов и метафор. Но все они, даже взятые в своей совокупности, конечно, не могут со всей полнотой отразить масштабы и противоречивость его фигуры. Они лишь оттеняют отдельные черты его характера и деятельности, оставляя как бы в полумраке всю грандиозность этой неординарной личности. Наиболее часто для характеристики Сталина используют такие понятия, как диктатор и тиран. Или же (из противоположного идеологического лагеря) — великий государственник и строитель новой России, продолжатель дела тех, кто посвятил свою жизнь возвеличиванию державы.

В сугубо политическом смысле он, конечно, был диктатором. Наиболее типичные и характерные черты диктатуры были присущи стилю и методам его правления. Однако, на мой взгляд, сталинская диктатура была диктатурой особого рода, отличавшейся от классических диктатур, знакомых нам из истории. Я не склонен присоединяться к мнению тех, кто считает, что власть, стремление обладать всей полнотой власти, что называется, наслаждаться этой властью, были самоцелью его политической философии. Будучи человеком широкого исторического кругозора и вместе с тем личностью чрезвычайно прагматической, Сталин прекрасно понимал, что власть сама по себе не может быть самоцелью. Она всегда была и остается лишь орудием, инструментом достижения определенных целей. В этом смысле диктатура Сталина была социально осмысленна и социально целенаправленна. Он стремился, опираясь на свою необъятную власть, переломить законы исторического развития и построить в стране новый общественный строй, хотя объективных предпосылок, как утверждали ортодоксальные марксисты, для этого не существовало.

Встает вопрос: в какой степени ему удалось добиться реализации своей цели и насколько прочным оказались фундамент и само здание нового общественного строя, созиданию которого он посвятил свою жизнь? Смерть застала его на том этапе развития Советского Союза, когда явственно стали проявляться некоторые, пока еще не совсем явные, но уже достаточно симптоматичные признаки угрожающего свойства. За фасадом бурного экономического и военного роста уже маячили серьезные проблемы экономического, социального и иного характера, которые во весь свой рост проявили себя позднее, уже после его смерти.

Но уже тот факт, что сталинская система, взятая в самом широком смысле, а не только в смысле методов правления, значительно пережила своего создателя, говорит о многом. По крайней мере о том, что она не стояла на глиняных ногах, имела под собой прочную опору. Достижения сталинского периода еще на ряд десятилетий служили своего рода базой для развития страны. Поэтому есть основания сказать, что эта диктатура особого рода была настолько жизнеспособна, что на многие годы смогла пережить своего создателя. В этом одно из коренных отличий сталинской диктатуры от классических диктатур, которые, как правило, исчезают с исторической арены вместе со смертью своего создателя.

Могут возразить: ведь процесс десталинизации в форме разоблачения культа личности Сталина начался чуть ли не вскоре после его кончины. О какой прочности его системы в таком случае можно вести речь? Но дело в том, что процесс разоблачения культа личности Сталина, если говорить обобщенно и до некоторой степени упрощенно, затрагивал прежде всего личность самого вождя, а не системы, созданной им. С этим серьезно спорить трудно, если вообще возможно. В этой связи позволю привести слова упоминавшегося уже выше Р.Пэйна: «Он пришел к власти, когда революция была истощена и предана, и он разрушил ее. На ее руинах он воздвиг монумент самому себе. Это — прочный монумент, и мы бы ошиблись, если бы подумали, что его смерть положила ему конец. Он — один из тех, кто всегда восстает из мертвых. Его дух, его энергия остаются… Этот небольшой, молчаливый, покрытый оспинами человек с укороченной рукой, с почерневшими зубами и желтыми глазами, был величайшим тираном своего времени и, возможно, всех времен»[13].

Я не стану спорить по поводу того, был ли Сталин тираном, а тем более величайшим тираном всех времен и народов. Ответ на этот вопрос читатель даст сам себе, ознакомившись с предлагаемой его вниманию книгой. В конце концов, унаследованное нами из истории древней Греции понятие тирания настолько туманно и порой неопределенно, что под него можно подгонять очень многие исторические явления. Кстати, в самой Греции первоначально тираном считался лишь тот властитель, который захватил власть незаконным путем. Что касается других свойств власти тирании, то они получили свое нынешнее содержание впоследствии. К тому же, на мой взгляд, данное понятие больше тяготеет к классу морально-этических, нежели политических категорий.

Однако бесспорно и неопровержимо одно: Сталин был жестким и жестоким правителем. Соображения гуманизма он трактовал с чисто классовых позиций — насколько это соответствует интересам господствующего в Советской России класса. Волю же и интересы этого класса, как он считал, воплощала его политическая линия. Противников этой линии он рассматривал не только в качестве своих политических оппонентов, но и как личных врагов. Впрочем, в этом он не был историческим уникумом. В истории России и других стран можно найти десятки аналогичных примеров.

Однако в некоторых работах авторы как бы забывают об этом и всецело концентрируются исключительно на проявлениях деспотизма Сталина как явлении уникальном в своем роде. Нисколько не оправдывая Сталина и не стремясь снять с него ответственность за его действительную вину по части террора и репрессий, не следует забывать и о том, что в истории подобное — не столь уж редкое явление. К тому же — и это самое важное — нельзя искусственно абстрагироваться от суровых реалий эпохи, в которую он жил и действовал. На жестоких деяниях Сталина лежит скорее суровая печать суровой эпохи, чем собственно его личности. А точнее говоря, на первом месте стоят прежде всего исторические объективные причины, а потом уже и личные качества самого Сталина. В связи с этим стоит привести оценку, данную личности Сталина влиятельным американским журналом «Life», который на протяжении многих лет определял человека года. Так, человеком 1939 года он назвал Сталина. Примечателен при этом вывод, сделанный журналом: «История может не любить его, но история не может его забыть»[14].

Когда Сталина называют тираном, деспотом, вселенским злодеем, которому абсолютно чужды были понятия добра, гуманизма и т д., естественно, прежде всего в вину ему вменяется полное попрание прав личности и элементарных свобод человека. Вопрос о правах личности, о правах человека сейчас на все лады расписывается как краеугольный камень современного человеческого общества. Я не стану вдаваться в дискуссию о том, что сама постановка вопроса о правах человека нуждается в историческом подходе, что в каждую эпоху она имела свои специфические особенности и качества. Кроме того, права личности ни в коем случае нельзя отрывать, а тем более противопоставлять обязанностям этой самой личности. Поскольку без определенных обязанностей со стороны личности вообще не стоит вести речь о ее правах. Обе стороны этого вопроса неразрывно связаны и неотделимы одно от другого. Но ныне только и слышишь гимны о правах личности. Об обязанностях же личности предпочитают не говорить, как будто эти обязанности нечто малосущественное, своего рода бесплатное, но необязательное приложение к правам личности.

Эта проблема носит глубоко философский смысл, и я затрону ее лишь в одном аспекте: как она приложима к Сталину и его деятельности вообще. Этот, и только этот аспект проблемы нас интересует в данном случае. Сталин еще на заре своей революционной деятельности касался этой проблемы и дал, на мой взгляд, достаточно четкое, ясное и недвусмысленное ее толкование. Принципиальная его позиция сформулирована в работе «Анархизм или социализм», опубликованной в конце 1906 — начале 1907 гг. Вот что он писал: «Краеугольный камень анархизма — личность, освобождение которой, по его мнению, является главным условием освобождения массы, коллектива. По мнению анархизма, освобождение массы невозможно до тех пор, пока не освободится личность, ввиду чего его лозунг: «Всё для личности». Краеугольным же камнем марксизма является масса, освобождение которой, по его мнению, является главным условием освобождения личности. То есть, по мнению марксизма, освобождение личности невозможно до тех пор, пока не освободится масса, ввиду чего его лозунг: «Всё для массы».

Ясно, что здесь мы имеем два принципа, отрицающие друг друга, а не только тактические разногласия»[15].

Из процитированного текста вытекает, что Сталин вовсе не был нигилистом в вопросах прав личности. Более того, он выступает последовательным поборником коренного решения данной проблемы посредством освобождения не отдельной личности, взятой самой по себе, а как части коллектива, как составной части массы людей. Можно спорить о том, насколько такая постановка вопроса универсальна и целесообразна. Но едва ли есть основания считать Сталина принципиальным противником самого принципа прав человека, прав личности. Совершенно очевидно лишь то, что права личности он ставил на второй план по отношению к правам массы.

И это была не просто абстрактная теоретическая установка, а глубокое убеждение. И это убеждение трансформировалось в целостную систему государственных и политических действий в период власти Сталина. Такова, на мой взгляд, сущность его позиции по данному вопросу. Здесь недопустимы упрощения. Можно соглашаться или не соглашаться со сталинской постановкой вопроса о правах личности. Но нельзя голословно отрицать того простого факта, что и его трактовка данной проблемы имеет свои положительные черты.

Думается, что в наше время, когда господствующей идеологией стараются всеми способами сделать воинствующий либерализм с его неизменным приоритетом отдельной личности над коллективом, сталинская постановка вопроса приобретает особую актуальность и даже злободневность.

Но нельзя ограничиться лишь сказанным выше по вопросу о правах личности в сталинском понимании. Могут возразить, что в самой постановке этого вопроса уже содержалась недооценка фундаментальных прав личности. И эта недооценка коренилась в противопоставлении прав отдельной личности правам коллектива. Действительно, известного противоречия здесь отрицать нельзя. Однако корень вопроса все-таки в другом: что ставить во главу угла — права отдельной личности или же права масс населения? Ответ на этот вопрос целиком и полностью зависит от того, на каких позициях стоит человек, отвечающий на него, — на позициях либерализма или на позициях социализма. Я склонен считать, что историческая правда на стороне тех, кто реальный залог реализации прав личности видит в том варианте, который защищал Сталин.

Это, так сказать, вопрос теории. Что же касается практики, то противники Сталина и сталинизма с полным на то основанием утверждают, что практика, реальная жизнь народов в Советском Союзе отмечены массовыми нарушениями прав как отдельно взятой человеческой личности, так и целых народов. Против этого, как говорится, не попрешь!

Но это уже другая плоскость проблемы, требующая своего основательного и конкретного рассмотрения, учета исторических причин и обстановки, государственной и политической мотивации и т. д. Эти вопросы займут свое место в соответствующих главах книги. Здесь мне хотелось лишь обозначить пунктиром саму проблему и высказать самое общее суждение по поводу взглядов Сталина на данный вопрос. Тем более, что он, в сущности, является главным историческим обвинением в адрес Сталина. От него в разной степени отталкиваются все критики политики сталинизма и мой личности вождя.

В этом контексте я считаю уместной привести концентрированную политическую оценку роли Сталина в истории, содержащуюся в таком респектабельном издании, каким всегда была Британская энциклопедия. Можно соглашаться или оспаривать эту характеристику, но игнорировать ее нельзя. Вот эта обобщенная характеристика: «На протяжении четверти столетия, вплоть до своей смерти в 1953 году, советский диктатор Иосиф Сталин обладал, вероятно, большей политической властью, чем какая-либо другая историческая фигура. Сталин осуществил индустриализацию Союза Советских Социалистических Республик, насильственно коллективизировал сельское хозяйство, укрепил свои позиции посредством интенсивного полицейского террора, что помогло победить Германию в 1941–1945 гг., и значительно расширил советский контроль, поставив под него ряд восточноевропейских государств. Он был главным архитектором советского тоталитаризма и прекрасным, но феноменально безжалостным организатором; он уничтожил остатки индивидуальных свобод, но терпел неудачу в обеспечении процветания человеческой личности. И все же он создал мощный военно-промышленный комплекс и ввел Советский Союз в ядерный век»

И далее:

«Не подлежит сомнению то, что Сталин оказал огромное влияние на жизнь большего числа людей, чем какая-либо иная фигура в истории. Но оценка его общих достижений до сих пор, спустя десятилетия со дня его смерти, представляет собой чрезвычайно противоречивую проблему. Историки еще не достигли какого-либо определенного согласия относительно ценности его свершений, и маловероятно, что когда-либо достигнут»[16].

Думаю, что на весах Фемиды трудно взвешивать и сопоставлять как благие деяния, так и злодеяния той или иной исторической личности. Ведь недаром великий итальянский поэт Данте в своей «Божественной комедии» восклицал:

«Чей хуже грех — не взвесишь на весах.»

И дальше:

«Но в том — часть нашей радости, что мзда
Нам по заслугам нашим воздается,
Не меньше и не больше никогда».[17]

Значит, окончательный исторический приговор всегда остается за самой историей.

Я был далек от мысли своей работой вынести какой-либо исторический вердикт о роли Сталина в нашей истории. Это, разумеется, и не в моей власти, и не во власти других историков, какой бы степенью компетентности, объективности и даром исторического жизнеописания они ни обладали. Сама история, как считали древние мудрецы, — это память народов, и эта память не может быть стерта из анналов человеческого бытия. История учит многому, и одним из ее уроков является вывод: лишь великие события создают великих людей. Думаю, что данное положение приложимо к Сталину если не по всем, то по многим параметрам.

* * *

И, наконец, о структуре и характере самой книги с точки зрения хронологического ее построения. Биографию Сталина я задумал написать в двух томах. Первый том уже написан. Он заканчивается кончиной Ленина. Я полагаю, что по многим качественным параметрам эти хронологические рамки вполне оправданы. Смерть Ленина обозначила принципиально новый этап в политической судьбе Сталина. Некоторые авторы придерживаются иной хронологии, исходя из того, что Сталин стал единоличным лидером партии, условно говоря, к своему 50-летнему юбилею, т. е. в 1929 году. С этим можно соглашаться и можно спорить. Я полагаю, что Сталин фактически всю жизнь боролся за власть: сначала — за ее завоевание, потом — за ее сохранение и укрепление. Поэтому здесь строгие хронологические рамки всегда условны и могут быть оспорены. Кончина же Ленина явилась не только вехой в советской истории вообще, но и вехой в политической биографии Сталина. Она открыла перед ним новые возможности, реализация которых и возвела его на гигантский исторический пьедестал.

Вполне понятно, что хронологические рамки первого тома не давали возможности сколько-нибудь серьезно осветить его государственную деятельность. Поскольку сама эта государственная деятельность как раз и приходится на последующий период его жизни. Именно тогда она стала эпицентром всей его политической биографии. Если бы жизнь Сталина оборвалась к началу 30-х годов, то он едва ли оставил заметный след в отечественной истории, а тем более в мировой истории. Свое место и роль в советской и мировой истории он обеспечил благодаря своей государственной деятельности, начиная с 30-х годов. К тому времени уже четко прослеживается в его политической эволюции крен в сторону государственности. Именно в это время краеугольным камнем, фундаментом всей его политической философии стал принцип государственности, который он последовательно и неуклонно проводил в жизнь до конца своих дней.

Условно говоря, в первом томе излагается биография Сталина как революционера. Во втором томе акцент сделан (и не мной как автором, а характером самого материала) на рассмотрении биографии Сталина как государственного деятеля. Сразу же следует сделать следующую оговорку: между Сталиным революционером, политическим деятелем и Сталиным руководителем государства, проводником определенной внутренней и внешней политики одной из ведущих держав мира, в действительности не было какой-то пропасти. Обе эти ипостаси Сталина не разделялись какой-то невидимой, но все-таки реальной стеной. Сталин как государственник сформировался на мировоззренческой базе, которую имел Сталин как революционер. Его чисто государственные устремления во многом несли на себе отпечатки его личности как революционера. Более того, они в нем не просто сосуществовали, а как бы взаимно дополняли друг друга. Поэтому, мне представляется, биография Сталина не будет достаточно понята без увязки именно этих двух фундаментальных мировоззренческих основ его политической философии.

В первом томе в определенной степени уже отражены начальные этапы формирования Сталина как государственного деятеля. Но это был период, так сказать, первоначального накопления опыта государственного управления. Характер и масштабы этого первоначального опыта по меркам его дальнейшего политического будущего представляются довольно скромными. Как государственный деятель Сталин формировался и рос вместе с укреплением и ростом самой страны.

Однако этот самый важный и самый интересный этап политической биографии Сталина выходит за хронологические рамки первого тома. Он будет подробно и обстоятельно рассмотрен во втором томе, охватывающем период с 1924 по 1953 год. Положительные и отрицательные уроки, извлеченные в ходе работы над первым томом, безусловно будут учтены при работе над вторым томом. При этом мне кажутся если не оправданными, то вполне объяснимыми самим характером работы, неизбежные выходы за пределы заранее оговоренной хронологии изложения событий. Отдельные пассажи книги простираются за хронологические пределы, которые я стремился соблюдать. Но, повторяюсь, сама природа материала, который лежал под рукой, настолько взаимосвязана и взаимопереплетена как с прошлым, так и настоящим и будущим, что избежать нарушения хронологических границ порой было весьма затруднительно. Но в свое оправдание скажу, что стремился не нарушить естественную связь времен.

Наконец, еще о двух моментах.

Цель, поставленная в работе, в решающей степени предопределяла стиль, форму и манеру самого ее изложения. Кому-то может показаться, что она написана довольно суховато, без полета мысли и фантазии. Возможно, это и так. Но я сознательно старался всячески избегать подачи материала в духе сенсационности, когда во главу угла ставится прежде всего цель привлечь внимание читателя, а уже потом все остальное. В каком-то смысле стремление строго держаться в рамках прокрустова ложа фактов определяло и границы творческого воображения и самого стиля написания книги. Те, кто хотел бы найти в ней какие-либо потрясающие воображение сенсации, явно будет разочарован. Главное состояло в том, чтобы строго следовать фактам, сопоставлять их, делать выводы и собственные обобщения исключительно на базе исторических фактов. Важно было выдержать дух объективности, без которого оценка событий, как бы красочно они ни преподносились, всегда останется ущербной, не соответствующей критериям историчности.

В работе такого характера и такого объема неизбежно приходилось не раз возвращаться под разными углами зрения к проблемам, которые в той или иной степени затрагивались прежде. Появлявшиеся повторы несли на себе нагрузку скорее смысловой направленности, нежели текстового плана: интерпретация одних и тех же фактов или событий диктовала необходимость взглянуть на них и оценить их в несколько ином ракурсе. Поэтому в ряде случаев сознательно приходилось допускать повторы подобного рода.

В качестве заключительного аккорда первой главы хочу обратить внимание еще раз на одно обстоятельство. В известной степени чисто внешним нарушением требования строгой объективности может показаться пронизывающая книгу полемика с различными биографами Сталина. Порой она даже кажется чрезмерной. Не отрицая этого, замечу, что полемическим способом я как раз и стремился приблизиться к максимально возможному уровню исторической объективности. Ведь недаром говорят, что в споре рождается истина. Впрочем, в споре она иногда и может быть похоронена. Во всяком случае, мне казалось, что писать политическую биографию такой личности, как Сталин, и при этом избегать полемики, — дело абсолютно невозможное и немыслимое. О том, насколько полемический настрой моей работы способствовал более полному и более беспристрастному раскрытию процесса формирования Сталина как фигуры исторического масштаба, судить дано не мне.


Глава 2
ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ СТАЛИНА. ГОДЫ УЧЕБЫ. ФОРМИРОВАНИЕ ЛИЧНОСТИ


1. Сталин в зеркале политической генетики

Понятие политическая генетика используется мною для обозначения тех методов и подходов, в основе которых лежит стремление найти объяснение многих действий и поступков Сталина в плоскости преимущественно психологических и генетически обусловленных мотиваций. Сразу надо сказать, что, по моему глубокому убеждению, такие методы выглядят несерьезно, какими бы глубокомысленными и наукообразными аргументами они ни сопровождались. Однако в последнее время они получили довольно широкое распространение, а потому заслуживают того, чтобы на них хотя бы коротко остановиться.

Прежде всего, и это самое главное, — придавать сколько-нибудь значительное, а тем более порой и решающее, значение факторам преимущественно генетического свойства или психического характера при анализе деятельности столь масштабной фигуры, как Сталин, в корне неверно. Равно как в принципе ошибочно преувеличивать роль и значение этих факторов при оценке крупных социально-политических и общественных процессов, с реализацией которых сопряжена деятельность той или иной исторической личности. Марксистская концепция о роли личности в историческом процессе в сопоставлении с действием факторов объективного порядка, несмотря на все ее извращения, а порой и примитивизацию, убедительно подтверждается историей. По крайней мере еще никто убедительно не опроверг эту концепцию, имеющую более или менее универсальный характер для различных исторических эпох и личностей. Огульное отрицание марксизма как одного из наиболее плодотворных направлений в изучении и объяснении общественных процессов и, соответственно, роли и значения в этих процессах объективных и субъективных факторов, свидетельствует отнюдь не о том, что марксизм оказался нежизненной теорией. Скорее, его ниспровергатели сознательно искажают и примитивизируют фундаментальные положения этой теории, чтобы представить ее в качестве научно несостоятельной, обанкротившейся теории. Однако рано враги марксизма хоронят эту теорию. Она дала ответ на многие коренные вопросы общественного развития, в частности, и на вопрос об объективных критериях оценки роли личности в истории.

Вполне применима она и к широкомасштабной оценке роли Сталина, к объяснению крутых поворотов в нашей истории, связанных с его деятельностью. Уж о слишком серьезных и грандиозных явлениях идет в данном случае речь, чтобы их можно было бы объяснить и мотивировать прежде всего личными качествами — положительными или отрицательными — одного человека. Пусть и обладавшего почти необъятной властью и склонного к диктаторским методам правления. Любые личности, деятели любого исторического масштаба действуют и творят в рамках и пределах, которые им ставит объективная социальная среда, условия самой реальности. Их личные качества, особенности их психического и иного склада накладывают скорее свою печать на их действия, но не определяют характер и направленность этих действий.

Думается, что все эти прописные истины не утратили своего значения из-за их банальности. Однако при изучении литературы, посвященной политической деятельности Сталина и вообще эпохи, в которой развертывалась эта деятельность, постоянно приходится сталкиваться с сознательными и целенаправленными попытками найти объяснение многим сложным и противоречивым историческим моментам якобы генетически обусловленными психологическими особенностями личности самого Сталина. Более того, порой выстраивается целая система доказательств, базирующаяся на простой предпосылке: в основе теории и практики сталинизма, понимаемого как целостная система теоретических истин и практических действий, лежат некие отрицательные, генетически унаследованные им от родителей или сформировавшиеся в детстве и юности комплексы. В своей совокупности эти комплексы, как правило сугубо отрицательные, привели к серьезным и фундаментальным нарушениям психики Сталина, что в свою очередь, когда он стал обладать верховной властью в стране, не могло самым отрицательным образом не сказаться на политическом курсе государства, включая даже сферу внешней политики. Иными словами, в приложении к Сталину речь идет о якобы сформировавшейся прежде всего на генетической основе линии политического поведения. В дальнейшем, по мере рассмотрения тех или иных конкретных проблем, мы не раз будем касаться несостоятельности такого откровенно субъективистского подхода, при котором логика исторических событий как бы ставится с ног на голову. Сейчас же коснемся лишь одного аспекта данного сюжета, а именно, вопроса о том, насколько серьезны и обоснованны утверждения некоторых авторов, пишущих о Сталине, что заложенные в нем с рождения или приобретенные в детстве и юности комплексы, преимущественно негативного свойства, во многом предопределили как направление, так и существенные черты его политической деятельности в целом, в том числе и в ранний период.

Различные авторы, как западные, так и российские, скрупулезно выискивают и фиксируют различные негативные моменты в детстве и юности Сталина, отношение к нему отца и матери, взаимоотношения его со своими сверстниками, его реакцию на те или иные явления тогдашней общественной и личной жизни и т. д. и выделяют в качестве фундаментальных черт его личности и характера следующие черты. Мы их сводим воедино, как бы абстрагируясь от конкретных обстоятельств, на базе которых и делаются такие умозаключения.

Итак, от отца Иосиф унаследовал такие качества, как мстительность и озлобленность. Американский биограф Сталина Р. Такер прямо и однозначно утверждает: «Та чуждая сила, которую олицетворял отец, каким-то образом стала сутью Сосо»[18]. То обстоятельство, что отец частенько бил его, якобы стало причиной появления в его характере именно этих свойств натуры, которые впоследствии еще более усилились и стали неотъемлемыми свойствами не только его характера как человека, но и отличительными свойствами его политики вообще.

В свою очередь, происхождение из самых низов тогдашнего общества, наряду с жестоким обращением к нему со стороны отца, якобы зародило в нем комплекс неполноценности. Этот комплекс, сложный и противоречивый по своей природе, логически привел к тому, что он любыми путями стремился утвердить себя, свое главенство и даже превосходство над другими. В дальнейшем, мол, этот комплекс, сочетаясь с озлобленностью и мстительностью, выразился в том, что он не терпел никакого соперничества, беспощадно и крайне жестоко преследовал своих реальных и мнимых противников.

Из комплекса неполноценности, обернувшегося своей обратной стороной, эти авторы выводят и неутолимую жажду власти, обладание которой якобы стало сутью деятельности Сталина на протяжении всей его карьеры как политического деятеля. А тот факт, что Иосиф был единственным сыном, оставшимся в живых, и пользовался беззаветной любовью своей матери, якобы породил в нем безграничное чувство нарциссизма. Мол, в дальнейшем именно это чувство лежало в основе безудержного восхваления его личности, что он всячески поощрял и к чему стремился. И на «фундаменте» таких психоаналитических посылок славист-психоаналитик Д. Ранкур-Лаферриер в своей книге «Психика Сталина» делает не менее «фундаментальный» вывод: «Таким образом, чудовищные преступления, совершенные Сталиным против человечества, были в некотором смысле следствием фанатичной преданности матери своему единственному оставшемуся в живых ребенку так же, как они были воплощением в действие жестоких побоев, испытанных от отца»[19].

На ниве психоаналитического исследования личности Сталина подвизалось немало западноевропейских исследователей. Но наиболее полно и в концентрированном виде основные их доводы и выводы сформулированы в работе Д. Ранкур-Лаферриера. Видимо, стоит привести квинтэссенцию, своего рода выжимку его умозаключений, сделанных на базе совершенно произвольного и тенденциозного анализа некоторых фактов или же предположений, касающихся жизни Сталина и его личных качеств. Итак, согласно «исследованиям» этого автора, Сталину были присущи паранойя, мегаломания (мания величия), садизм, жажда власти, мстительность и высокоразвитый самоконтроль (нужно что-то и позитивное, хотя опять-таки для использования в целях «доказательства» заранее сформулированных выводов!). «По ходу дела в книге описывались и другие черты: ложная скромность, склонность к оскорблению детей, женоненавистничество и т. д. Как выяснилось, — пишет автор, — в основе всех этих черт лежали некие сложные и во многом подавляемые психологические процессы. Например, существовала неприемлемая для самого носителя бисексуальная наклонность, выражаемая чаще всего в виде паранойи и женоненавистничества. Существовало также острое чувство собственной неполноценности. Сталин справлялся с этим чувством при помощи таких подсознательных защитных механизмов, как проекция, чрезмерная компенсация, отрицание и рационализация, и создал чудовищно раздутый образ самого себя. За садизмом, жаждой власти и мстительностью скрывалось сильное беспокойство в отношении потенциальных агрессоров. С этим беспокойством он справлялся в основном путем отождествления себя с агрессором. Многие исторически последовательные взаимоотношения в жизни Сталина — с русскими как классом, с царскими властями, с Лениным, с Троцким, с Гитлером — в большой степени усилили почти театральную склонность Сталина к отождествлению с агрессором. Особенно трагичным было отождествление с Гитлером. Вместе с параноидальными чистками оно привело к одной из самых жестоких войн в истории России»[20].

Нормального читателя, голова которого не затуманена склонностью верить во всякую наукоподобную дребедень, поражает прежде всего несостоятельность таких выводов. Особенно же в той части, которая касается не просто личных качеств самого Сталина, а их увязки с масштабными по своему характеру общественными процессами, происходившими в стране в период руководства Сталина: психологическими особенностями личности пытаются объяснить чрезвычайно сложные и противоречивые явления общественной жизни огромной страны в самые критические периоды ее развития. К тому же, по существу начисто игнорируются сами общественные условия такого развития, реальная среда, в которой это развитие происходило. И уже на грани какого-то бреда воспринимаются авторские пассажи, касающиеся объяснения отношений между Советским Союзом и Германией накануне войны. Опять-таки с позиций какого-то мистического самоотождествления Сталина с агрессором Гитлером.

Что же, объяснение по своей примитивности и убогости из разряда тех, о которых говорят — проще пареной репы! Серьезный анализ серьезных общественно-политических явлений и событий подменяется такой легковесной словесной эквилибристикой, подкрепляемой ссылками на психоанализ, учение о роли подсознания в детерминации поведения людей и т. п. аргументы.

В ряду аналогичных изысканий стоят и наши, российские исследования «политической патологии», якобы органично присущей Сталину как человеку и как государственному деятелю. В качестве образчика таких претендующих на глубину анализа откровений можно привести высказывание некоего «марксиста социал-демократического толка» М. Якубовича: «Основная его (Сталина — Н.К.) характеристика, основная стихия его сознания, его «души», сводится к безграничному, страстному честолюбию и властолюбию, которые господствовали в нем над всеми другими свойствами его характера, над всеми остальными интересами его ума… Другим весьма важным свойством характера Сталина была его исключительная жестокость и кровожадность, жестокая и кровожадная мстительность. Ему доставляло удовольствие зрелище страданий как ясное доказательство его реальной власти, которая ни в чем так не ощущается, как в страдании, причиняемом другим людям по своей личной воле — в страдании и смерти. Сам процесс мучений и умерщвления людей был для него источником наслаждений независимо от того, были ли они в чем-то виноваты или нет… И он убивал — убивал врагов, убивал соперников, убивал товарищей и друзей»[21].

В данном случае мне кажется излишним вести предметную полемику по существу приведенного выше высказывания. Общие рассуждения и базирующиеся на них далеко идущие выводы едва ли способны прояснить картину и приблизить к пониманию реальных мотивов, лежавших в основе многих политических шагов Сталина на протяжении всего его жизненного пути. При рассмотрении конкретных вопросов мы будем иметь возможность детально проанализировать побудительные причины и характер тех или иных действий. Сейчас же нас интересует лишь один аспект проблемы — каким образом заранее запрограммированные посылки «политической генетики» служат доказательством того, что Сталин чуть ли не со времени своего рождения стал чем-то вроде демонического чудовища, воплотившего в себе зловещие черты Антихриста новейшего времени.

Надо признать, что подавляющее большинство западных биографов Сталина, усиленно подчеркивающих роль, так сказать, генетических факторов в формировании его социально-политической психологии, считают нужным указать и на то, что определенную роль играли, мол, и факторы объективного порядка, условия среды, в которой приходилось действовать самому Сталину. Таким образом вроде бы соблюдается необходимый баланс в соотношении субъективных и объективных причин, детерминировавших сталинское поведение и логику его политических действий. Более того, отдается и дань эволюции человеческой личности, признается очевидный факт неизбежных изменений в его характере по мере развития самой личности и перемен в его жизни. Так, упоминавшийся выше Р. Такер в своей книге пишет: «Особенности характера и мотивация не являются неизменными качествами. Они развиваются и меняются в течение всей жизни, в которой обычно присутствуют критические моменты и определяющие будущее решения. Более того, сформированная в юности индивидуальность, или (по выражению Эриксона) «психосоциальная идентичность» обладает перспективным, или программным, измерением. Она содержит не только ощущение индивидуума, кто и что он есть, но также его цели, четкие или зачаточные представления относительно того, чего он должен, может и сумеет достичь. Поэтому более поздние жизненные переживания не могут не оставить глубокого следа в его личности. Осуществление или неосуществление внутреннего жизненного сценария обязательно влияет на отношение индивидуума к самому себе, и именно это отношение и составляет основу личности. Более того, успех или неуспех жизненного сценария не может не влиять на взаимоотношение человека с другими, важными для него людьми и, следовательно, на его и их жизнь вообще… У молодого Сталина уже можно заметить задатки будущего тирана (выделено мной — Н.К.). Однако в то время его личность как личность диктатора еще полностью не сформировалась»[22].

Думается, что приведенные выше примеры дают вполне адекватное представление о сущности так называемой политической генетики в ее конкретном приложении к личности Сталина. Я не склонен принижать, а тем более вообще отрицать роль и значение личных качеств человека, особенно если он становится у руля государства. Бесспорно, что его личные черты характера и особенности накладывают свой отпечаток как на всю его политическую деятельность, так и на особенности политической линии, проводимой под его руководством. Особенно в тех случаях, когда речь идет об авторитарных режимах, каким безусловно являлся сталинский режим. Однако не те или иные личностные качества Сталина и приписываемые ему синдромы определяли пути и перепутья исторического развития Советского Союза в годы, когда он руководил партией и страной. В свое время еще К. Маркс предостерегал против того, чтобы личности приписывались какие-то демонические свойства и таким способом личность превращалась в своеобразного демиурга — творца истории.

В данном контексте мне кажется справедливой, хотя, разумеется, не во всем, оценка, которую дает один из исследователей жизни Сталина Б. Илизаров. Он, в частности, пишет: «Интеллектуальный и духовный миры человека никогда не совпадают. В то же время они удивительно пластичны, никогда не бывают неизменны. На протяжении жизни их объем и накал могут резко возрастать и расширяться и столь же резко сокращаться и даже падать. Наследственные способности, генетика — это лишь предпосылки. Если они есть, в дальнейшем многое определяют среда и собственная воля человека. Способности у Сталина явно были. Все, и соратники, и недруги, отмечали у него совершенно невероятную силу воли… Став благодаря своему политическому таланту единственным вождем, сверхдиктатором, он сознательно, а чаще интуитивно действовал сразу в двух направлениях — постоянно повышал свой интеллектуальный уровень и, используя механизмы репрессий, резко снижал его во всех сферах общественной жизни»[23].

Еще раз следует заметить, что приходится часто сталкиваться с тем, что элементарные истины легко и произвольно отбрасываются прочь, коль речь заходит о стремлении доказать заранее сформулированные выводы, касающиеся оценки тех или иных исторических деятелей. В данном случае эта общая оценка не относится к книге Б. Илизарова, поскольку ее отличает хоть какая-то степень объективности и стремление подтверждать выводы фактами, а не только голословными и категорическими утверждениями.

Сталину в этом отношении «повезло», может быть, больше, чем многим другим историческим персонажам. Для некоторых биографов Сталина история его жизни стала объектом не столько серьезного научного исследования, сколько тенденциозного, откровенно пристрастного «копания» в мелких деталях, которым при этом дается выгодное таким авторам толкование. Если бы политическая история имела свой генетический код (что, конечно, абсурдно), то в применении к эпохе Сталина роль основополагающего элемента в нем занял бы так называемый политический геном самого Сталина.

Все сказанное в совокупности диктует необходимость уделить особое внимание ранним годам жизни Сталина. Следуя таким путем, можно конкретно показать всю несостоятельность основных постулатов пресловутой политической генетики. Вместе с тем, рассмотрение раннего периода жизни Сталина, в особенности времени его учебы в духовном училище и в духовной семинарии, а также, пусть даже беглое, знакомство с некоторыми тенденциями общественного развития в Грузии в тот период помогут создать более или менее реальную картину формирования его как личности. И поскольку тема генетической ущербности Сталина всячески муссируется в современном сталиноведении, представляется уместным специально затронуть вопрос и о его родителях.


2. Родители

В распоряжении историков документальных материалов о предках Сталина, прежде всего его родителях, крайне мало. Это объясняется рядом причин, и прежде всего их происхождением и социальным положением в обществе. Можно сказать, что родословная людей столь «низкого» социального статуса в Российской империи — понятие более чем относительное. Вернее, о каком-либо социальном статусе, дающем возможность проследить их родословную, говорить не приходится. В лучшем случае документированными остаются такие факты, как рождение, крещение, бракосочетание и смерть. Иногда, правда, в силу различного рода обстоятельств могут оказаться засвидетельствованными и некоторые другие факты из жизни, но подобные случаи скорее исключения из правил, чем наоборот.

Родители Сталина, как отец, так и мать, были крепостными до отмены крепостного права в Грузии. Там институт крепостного права был упразднен на несколько лет позднее, чем в России, и занял ряд лет: с 1864 по 1871 год[24]. В конкретных условиях Грузии отмена крепостного права самым неблагоприятным образом отразилась на положении крестьян с точки зрения их материального положения. Проведенные в основном в интересах богатых землевладельцев важнейшие мероприятия, связанные с отменой крепостного права, в силу социальной направленности реформ не привели к сколько-нибудь существенному улучшению материального положения основной массы крестьянского населения. Разумеется, сама отмена крепостного права была событием исторического значения и положила начало многим радикальным процессам в развитии всей Российской империи и Грузии в частности. Но тем не менее говорить о каком-то крутом переломе в условиях жизни основной массы сельского населения не приходится. Исследователи и даже официальные власти вынуждены были признать, что реальная жизнь подавляющего большинства крестьянства не улучшилась. Примечательно, что наместник Кавказа граф И.И. Воронцов-Дашков писал в своем докладе в 1905 году: «Реформа эта из крупных землевладельцев дала мелких землевладельцев, а из мелких землевладельцев — совершенно безземельных»[25].

На данное обстоятельство мы указываем специально для того, чтобы подчеркнуть один факт, имеющий непосредственное отношение к предмету нашего рассмотрения: жизнь родителей Сталина после отмены крепостного права в своих существенных чертах мало изменилась, хотя они получили право свободно перемещаться и выбирать место жительства.

Чрезвычайно слабая документальная сторона жизни предков Сталина как по отцовской, так и по материнской линии, не дает возможности представить какую-нибудь достаточно определенную историческую канву, которая обычно дается при описании жизни и деятельности того или иного крупного деятеля в истории. При жизни Сталина, конечно, можно было бы еще найти достоверные свидетельства родственников, односельчан и т. д., которые приоткрыли бы некоторые страницы, касающиеся истории жизни его предков по обеим родственным линиям, а также жизни его родителей. Однако можно предположить, что сам Сталин, по крайней мере публично, не только не проявлял заметного интереса к данному вопросу, но и, видимо, не одобрял каких-либо шагов в этом направлении, которые могли быть предприняты официальной пропагандой, нацеленной на раздувание культа его личности. Бесспорно, в этом отношении выигрышным мог бы явиться факт участия его прадеда по отцовской линии в крестьянских выступлениях. Но, помимо голого упоминания самого этого факта, да и то, видимо, основанного не столько на архивных изысканиях, сколько на всякого рода семейных преданиях и устных воспоминаниях, мы больше ничем не располагаем. Единственным исключением является довольно обширная подборка документальных и мемуарных данных о детстве и юности Сталина, включающая в себя не только архивные материалы, но и свидетельства людей, которые учились вместе с ним и знали его родителей. Эта публикация, приуроченная к 60-летию Сталина, которое тогда пышно отмечалось, была помещена в журнале «Молодая гвардия» № 12 за 1939 г.

Следует иметь в виду, что данная подборка, конечно, не может расцениваться как всесторонняя и отвечающая критериям объективности. Причины этого самоочевидны, ибо назначение указанной публикации состояло в том, чтобы нарисовать образ Сталина в самом что ни есть выгодном свете. И тем не менее, все, кто изучает биографию Сталина, обращаются именно к этой публикации за неимением других, более полных и более объективных документальных материалов. По целому кругу сведений эта публикация является, по существу, единственным доступным источником. Определенную ценность ей придает то, что она включала в себя свидетельства людей, имевших возможность, пусть даже и в апологетическом ключе, но все же дать информацию, которая в дальнейшем была бы утрачена в связи с естественным ходом событий: смертью этих людей, тем более что эти свидетельства касались периода более чем полувековой давности (в них речь шла о фактах, относящихся к 70–80 гг. XIX века). Трудно судить о том, какова сейчас архивная база данных, сохранившихся в музеях Грузии и касающихся молодых лет Сталина, а также его родителей. Однако особого оптимизма в этом плане не стоит испытывать, поскольку люди, к которым принадлежали родители Сталина, едва ли представляли собой исключение из общих правил и могли оставить о себе какие-либо обширные задокументированные сведения.

Более полно и более достоверно представлены источники и материалы, относящиеся к годам учебы Сталина в Тифлисской православной духовной семинарии, а еще ранее в Горийском духовном училище. Однако эти источники носят в основном регистрационный характер и не позволяют делать на их основе каких-либо серьезных выводов, касающихся формирования взглядов и самой личности Сталина в 80–90 годах XIX века.

Другим, возможно, одним из наиболее ценных материалов, проливающим свет на юные годы Сталина и на некоторые обстоятельства его жизни, служит книга Иосифа Иремашвили «Сталин и трагедия Грузии», изданная на немецком языке в Германии незадолго до прихода Гитлера к власти. Поскольку эта книга в значительной степени является уникальным источником сведений о юности Сталина и обстановке, в которой он формировался как личность, следует, вероятно, немного остановиться на личности автора, чтобы читатель имел возможность судить о мере его объективности и беспристрастности. И. Иремашвили родился в Гори примерно в то же самое время, что и Сталин. Они были друзьями в школе, а затем в Тифлисской духовной семинарии. И. Иремашвили позднее стал школьным учителем. После установления Советской власти в Грузии в 1921 году он был арестован за свою активную деятельность, направленную против большевиков, и помещен в тюрьму. Его сестра добилась встречи со Сталиным во время его пребывания в Грузии и умоляла выпустить брата из тюрьмы. Сталин обещал выполнить ее просьбу. Поскольку И. Иремашвили являлся активным деятелем меньшевистской партии, он был в октябре 1922 года депортирован вместе с другими 61 активистами этой партии в Германию. Естественно, что ко времени издания своей книги И. Иремашвили не мог испытывать каких-либо симпатий к своему бывшему товарищу, который стал лидером большевистской партии и руководителем Советского государства.[26]

Книга его воспоминаний выдержана в резко критическом духе по отношению к Сталину, которого он считает главным виновником трагедии Грузии, утратившей свою независимость в результате, как тогда выражались, «советизации». Эта книга послужила едва ли не главным источником сведений о ранних годах жизни Сталина и содержащиеся в ней факты широко использовались многими биографами Сталина, в том числе и Троцким, который, вместе с тем, в ряде случаев оговаривал свое отношение к позиции автора и делал определенные поправки, связанные с политическими антипатиями, доминировавшими в книге И. Иремашвили[27]. Таким образом, книга, о которой идет речь, написана открытым политическим противником Сталина, и, вполне естественно, к фактам и оценкам, содержащимся в ней, необходимо относиться с определенной долей скептицизма[28]. Но тем не менее, при определенном критическом подходе и при сопоставлении с другими фактами и свидетельствами, данная работа может служить источником, позволяющим составить некоторое представление о юности Сталина, его родителях, обстановке, в которой складывался его характер, формировались взгляды. Вообще стоит заметить, что абсолютно объективных и беспристрастных воспоминаний в мемуарной литературе едва ли встретишь, особенно если речь в них идет о таких, поистине шекспировского формата фигурах, как Сталин.

Вопрос о родителях Сталина имеет самое непосредственное отношение к его политической биографии не только в чисто житейском смысле, но и под углом зрения того, что некоторые, а можно сказать, большинство биографов, ищут истоки фундаментальных черт его характера и поведения в дальнейшем в определенной генетической наследственности, в условиях формирования его характера, в семейной обстановке, в которой протекала самая начальная часть его жизни. Именно учитывая это обстоятельство, мне представляется не только необходимым, но и существенно важным более подробно остановиться на родителях Сталина.

Но прежде следует, видимо, коснуться еще одного вопроса, а именно: кем по национальности были его предки по отцовской линии? В литературе о Сталине широкое распространение получила версия о том, что по отцовской линии он имел осетинские корни. При этом ссылаются на то, что Г. Зиновьев — один из его ближайших союзников в период болезни Ленина и в борьбе против Троцкого, а затем — один из его виднейших соперников в борьбе за власть — называл Сталина «кровожадным осетином»[29]. Приводят также в качестве своего рода аргумента и то, что поэт О. Мандельштам в своем известном антисталинском стихотворении (этот стишок в недавнее время совершенно незаслуженно, по крайней мере с чисто литературный точки зрения, превозносили до небес) также называл его осетином.

На мой взгляд, эти, с позволения сказать, доказательства едва ли могут рассматриваться в качестве таковых. Более серьезное значение имеют другие аргументы, которые я попытаюсь привести, не претендуя, однако, на то, что они являются вполне убедительными и безупречными.

В упоминавшейся уже подборке документов и материалов, опубликованных в журнале «Молодая гвардия», приводятся воспоминания некоего А.М. Цихитатришвили, хранившиеся в Тбилисском филиале Института Маркса, Энгельса, Ленина, в которых говорится, что предки Джугашвили жили в селении Гери (Горийский уезд, Лиахвисое ущелье). Как и все крестьяне этого ущелья, они были крепостными князей Мачабели[30].

Есть документальные свидетельства того, что в начале XIX века в местечке Ананури произошло одно из крупных крестьянских восстаний, среди участников которого был крестьянин Заза Джугашвили — прадед Сталина по линии отца.

Действительно, в 1802–1804 гг., а также в 1807–1813 гг. в Южной Осетии и прилегающих к ней районах Грузии произошли крупные крестьянские волнения, для подавления которых царское правительство использовало военную силу. Масштабы волнений были серьезными, о чем свидетельствует тот факт, что было прервано сообщение по Военно-Грузинской дороге и даже был разбит российский полк, вызванный из Владикавказа[31]. Самую активную роль в этих крестьянских восстаниях играли осетины, боровшиеся против притеснений со стороны грузинских князей и помещиков.

В соответствующих работах, посвященных данной проблематике, отмечается: «При грузинских царях осетинские крестьяне были крепостными горийских князей и дворян (Эристави, Мачабели, Амилахори и др.). Ираклий II в целях создания на границе Грузии военной зоны отобрал часть крепостных у помещиков и зачислил их в разряд государственных крестьян. Этот акт несколько облегчил правовое и экономическое положение осетинских крестьян. Однако после присоединения Грузии к России старые права помещиков на бывших крепостных были восстановлены. Опираясь на военную силу, помещики принялись взимать с осетин непосильные подати за ряд лет. Крестьяне с оружием в руках встречали сборщиков податей и охранявшие их царские войска»[32].

Имеющиеся исторические свидетельства подтверждают тот факт, что осетинские крестьяне проявляли особую активность в борьбе против притеснений со стороны помещиков и властей вообще. Это касается прежде всего Горийского уезда — родины предков Сталина. Приведем лишь наиболее значимые события тех лет, к которым может быть отнесена родословная предков Сталина по отцовской линии.

Так, карательная экспедиция, посланная против осетинских крестьян в 1810 году, сожгла 20 селений и истребила сотни людей. Затем царская администрация начала ссылать непокорных осетинских крестьян в Сибирь.[33]

В 1812 году на почве общего недовольства режимом и произволом царских чиновников вспыхнуло большое восстание в Кахетии. Восставшие перебили стоявшие там гарнизоны, разгромили правительственные учреждения и начали угрожать наступлением на Тифлис, появившись в 12 верстах от города.

Восстание это получило отголосок и в Горийском уезде. В правительственных донесениях сообщалось: «В уезде хотя никакого еще не замечено волнения в народе, но радость оного о происшествиях в Кахети не может скрываться…»[34]

Чтобы предотвратить выступления в Горийском уезде, были приняты строжайшие меры: усилены караулы, укреплены стратегические пункты.

В 1830 году снова восстали осетинские крестьяне. Они отказались уплачивать подати помещикам, разгромили ряд помещичьих усадеб и церквей. Военной экспедицией, руководимой генералом Ренненкампфом, восстание это было жестоко подавлено. Целые села исчезли с лица земли.

В 1833 году в Горийском уезде восстали крепостные крестьяне, находившиеся во владении ряда крупных помещиков. В 1840 году повторились восстания осетинских крестьян. Вновь туда была направлена карательная экспедиция. Восставшие героически отстаивали свою землю, свои права. В сражениях с карателями участвовали старики, женщины, дети.[35]

И не только вполне вероятно, но и представляется соответствующим исторической правде свидетельство о том, что прадед Сталина Заза Джугашвили — осетин по происхождению — был одним из активных участников этого крестьянского движения. В дальнейшем фамилия Дзугаев, которая по своей этимологии является осетинской, трансформировалась применительно к грузинским условиям в Джугашвили, что буквально означает сын Дзугаева. Не случайно, что фамилия Джугашвили является чрезвычайно редкой в Грузии. В дальнейшем мы более детально остановимся на вопросе о фамилии и псевдонимах Сталина. Здесь же подчеркнем, что версия осетинского происхождения предков Сталина по отцовской линии, хотя и не является вполне доказанной и подкрепленной соответствующими документами, представляется довольно убедительной. В целом совокупность прямых и косвенных фактов дает определенные основания считать, что прадед Сталина по отцовской линии был осетином.

Но это всего лишь одна из версий. А.В. Островский приводит и другие версии, которые звучат также достаточно правдоподобно и их нельзя не принимать во внимание. Впервые вопрос о происхождении фамилии Джугашвили был поднят в 1939 г. академиком И. Джавахишвили в его статье, которая так и называется «О происхождении фамилии вождя народов». По его мнению, когда-то предки И.В. Сталина жили в кахетинском селении Джугаани и по его названию получили фамилию Джугашвили.

А.В. Островский ссылается и на другую версию этимологии фамилии Джугашвили. Он пишет, что в архиве бывшего ГФ ИМЛ хранится рукопись статьи неизвестного автора под названием «Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталина)». Написанная при жизни вождя, она содержит совершенно иное объяснение происхождения его фамилии.

«По рассказу Ольги Касрадзе (близко стоявшей к семье И.В. Джугашвили — Сталина) и крестьян из селения Лило, — читаем мы здесь, — фамилия Джугашвили произошла, как они слышали от самого Виссариона, следующим образом: их прадед жил в горах Миулетии (современная Южная Осетия. — А.О.) и служил пастухом. Он очень любил животных, ревностно оберегал стадо от всяких невзгод и печали, и поэтому ему дали прозвище «Джогисшвили» (что означает «сын стада»)». Это прозвище позднее трансформировалось в фамилию Джугашвили».

Убедительность этой версии придает то, что она нашла свое отражение в воспоминаниях матери И.В. Сталина Екатерины Джугашвили, которая утверждала, что первоначально предки ее мужа именовались «Берошвили»[36].

В конечном итоге, на мой взгляд, несмотря на убедительность той или иной версии происхождения фамилии Джугашвили, остановиться на какой-либо одной из них нет полных оснований. Поэтому было бы правомерным считать этот вопрос нерешенным. Возможно, в будущем будут найдены неопровержимые и вполне убедительные подтверждения в пользу рассмотренных выше версий. Пока же этот вопрос остается открытым.

Но вернемся к последовательному изложению событий.

Как сообщается в документальной публикации В. Каминского и И. Верещагина «Детство и юность вождя», прадеду Сталина удалось бежать из-под стражи и скрыться в Горийском уезде, где его взяли в крепостные князья Эристави — одни из крупнейших землевладельцев Грузии, у которых длительное время были раздоры с царским правительством по вопросу землевладения. И здесь Заза Джугашвили поднял среди крестьян восстание, после подавления которого бежал в село Геристави, где некоторое время был пастухом. Однако его местопребывание было раскрыто, и он вынужден был скрыться, после чего он оказался в селе Диди-Лило.[37]

У его сына Вано — деда Сталина — родились два сына: Бесо (Виссарион) и Георгий. Вано развел в селе Диди-Лило виноградники и установил деловые связи с городом Тифлисом, вблизи от которого находилось это село. После смерти Вано одного из его сыновей — Георгия — убили в Кахетии разбойники, а другой — Бесо — отец Сталина — поселился в Тифлисе и стал работать на кожевенной фабрике, владельцем которой был некто Адельханов.

Об отце Сталина сведения весьма скупые и порой противоречивые. Они основаны большей частью на воспоминаниях и свидетельствах из «вторых рук». Эпизодические данные зачастую расходятся друг с другом, что и неудивительно, поскольку они были зафиксированы много лет спустя после его смерти. Но тем не менее на них приходится опираться, поскольку других источников нет, а сами эти воспоминания, несмотря на их однобокость, все же содержат определенную информацию, хотя и весьма расплывчатую, иногда явно тенденциозную. Объясняется это прежде всего тем, что политические и идейные противники Сталина явным образом стремились представить его отца в неприглядном свете. При жизни Сталина вопрос о его родителях как будто не вставал и не было повода касаться его, поэтому и официальная сталинская историография, как правило, обходила его молчанием. Вообще биографии «вождей» носили четко выраженный политический характер, а всяким «мелочам» таким, как, например, исследование родословной, не уделялось серьезного внимания. Правда, существенным моментом являлось классовое происхождение: если оно было благоприятным по тогдашним критериям, т. е. из рабочих и крестьян, то это обстоятельство всячески подчеркивалось и преподносилось в качестве чуть ли не первородной заслуги того или иного деятеля. Если же оно не вполне соответствовало критериям классовой «чистоты и безупречности», то о нем говорилось вскользь или же вообще обходились фигурой умолчания. Так, например, тот факт, что отцу В.И. Ленина было присвоено потомственное дворянство, упоминался редко, если вообще упоминался. Такими были реальности той эпохи.

Но вернемся к генеалогии Сталина и его родителей. Многие обстоятельства, связанные с биографией Сталина, в частности с его родителями, очень скудны, а часто и противоречивы по многим параметрам, в том числе и в хронологии событий. В каждом случае мы будем отмечать встречающиеся разночтения и противоречия в источниках и путем их сопоставления попытаемся определить, какие из них более достоверны и в большей мере отвечают истине.

Один из вопросов — вопрос о национальности предков Сталина по отцовской линии — уже затрагивавшийся выше. В краткой биографии Сталина, которую в послевоенный период изучали в кружках политучебы, как бы специально подчеркивается, что отец И.В. Сталина «Виссарион Иванович, по национальности грузин, происходил из крестьян села Диди-Лило, Тифлисской губернии, по профессии сапожник, впоследствии рабочий обувной фабрики Адельханова в Тифлисе»[38].

Столь категорическое и не допускающее иных толкований указание на национальность отца не представляется мне какой-либо сознательной фальсификацией, предпринятой по указанию Сталина в период его пребывания у власти. Можно предположить, что Дзугаевы-Джугашвили в третьем поколении в полной мере ассимилировались, грузинский язык стал их родным языком и они идентифицировали себя именно в качестве грузин, сохранив лишь в качестве семейного предания тот факт, что их предок был осетином. Однако впоследствии, когда Сталин стал у руля огромной страны, вопрос о национальности его родителей приобрел, можно сказать, совсем незаслуженно, какое-то особое, даже символическое значение. Как будто то, кем в своей генеалогической линии был отец Сталина — грузином или осетином — играло принципиальную роль. Коснулся этого вопроса и Троцкий в своей знаменитой биографии Сталина. Он писал: «Грузинские эмигранты в Париже заверяли Суварина, автора французской биографии Сталина, что мать Иосифа Джугашвили была не грузинкой, а осетинкой, и что в жилах его есть примесь монгольской крови. В противоположность этому И. Иремашвили (о нем уже шла речь выше — Н.К.) утверждает, что мать была чистокровной грузинкой, тогда как осетином был отец, «грубая, неотесанная натура, как все осетины, которые живут в высоких кавказских горах»»[39].

Сам Сталин публично о своих родителях высказывался всего лишь несколько раз. Первый раз (причем в самой косвенной форме) в работе «Анархизм или социализм?», в которой он попытался на примере своего отца раскрыть механизм превращения бывших мелких собственников в пролетариев. «Представьте себе сапожника, который имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Он поступил на фабрику Адельханова, но не для того, чтобы превратиться в постоянного наемного рабочего, а с целью накопить денег, сколотить капиталец, а затем вновь открыть свою мастерскую»[40].

О своем социальном происхождении Сталин не любил распространяться, и лишь изредка он касался этого вопроса, о чем можно судить по некоторым сохранившимся свидетельствам отдельных мемуаристов. Так, по словам вдовы видного деятеля Коминтерна О.В. Куусинена, которая вместе со своим мужем общалась со Сталиным на отдыхе в неофициальной обстановке, он говорил, что его фамилия с окончанием на швили свидетельствует о его истинно пролетарском происхождении. В отличие от тех, кто носил фамилии, оканчивавшиеся на дзе, идзе (А. Енукидзе, Б. Ломинадзе, С. Орджоникидзе), что, по мнению Сталина, якобы служило свидетельством их дворянского происхождения[41]. В революционные и послереволюционные времена, в особенности в период власти Сталина, «благородное», дворянское происхождение являлось отнюдь не положительным моментом в политической биографии революционного деятеля. Оно свидетельствовало скорее о том, что он изменил интересам своего класса. И в этом смысле несло в себе какой-то скрытый негативный оттенок, хотя по отношению к таким революционным фигурам, как Ленин, этому обстоятельству, напротив, придавалось позитивное звучание.

Согласно воспоминаниям, отец Сталина был выписан из Тифлиса неким Ваграмовым, когда тот открыл в г. Гори сапожную мастерскую. Бесо скоро стал известным мастером[42]. Большое количество заказов дало ему смелость открыть собственную мастерскую… Друзья решили женить его. Они сосватали ему невесту — Кеке Геладзе. Это была Екатерина Георгиевна Геладзе — мать Сталина.

Она происходила из семьи крепостного крестьянина села Гамбареули, расположенного неподалеку от Гори. Дед Сталина (по линии матери) был садовником у армянских помещиков Гамбаровых. Работал в их имении Гамбареули, находившемся в восточной части города Гори[43].

Екатерина Георгиевна Джугашвили (урожденная Геладзе) родилась в 1856 году в селении Гамбареули, близ города Гори, в семье крепостного крестьянина. До 9 лет Екатерина Георгиевна росла в деревне и вместе со всей семьей испытывала крайнюю нужду. Отец Екатерины Георгиевны умер рано, и семья осталась на попечении матери. Благодаря заботам матери и братьев Екатерина Георгиевна обучилась грамоте. В 1864 году, после отмены крепостного права, семья Геладзе переселилась из деревни в город Гори. Вот одно из немногих свидетельств, касающееся семьи матери Сталина: «Я с детства знала семью Глаха (Георгия) Геладзе: они жили в нашем квартале. У них было трое детей — дочь Кеке и два сына. (Оба брата Кеке работали гончарами в том же горийском квартале Русис-Убани) Мать Кеке — Мелания — рано овдовела. Кеке научилась грамоте дома. Она одевалась чисто и была обаятельной девушкой. Волосы у нее были каштанового цвета, глаза красивые»[44].

Если о внешности и некоторых чертах характера матери Сталина мы имеем достаточно достоверные сведения, подтверждающиеся различными, в том числе перекрещивающимися, свидетельствами, то по вопросу о дате ее рождения дело обстоит несколько иначе. По этому поводу имеются различные сведения, и эти сведения противоречивы.

Как сообщала в связи с ее смертью газета «Заря Востока» от 8 июня 1937 г., она родилась в 1856 году. Другие источники называют совсем иную дату — 1860 год.[45] Последнюю дату ее косвенно подтверждает публикация в газете «Правда» от 23 октября 1935 г., в которой рассказывается о посещении Сталиным своей матери в Тифлисе в октябре того же года: «75-летняя мать Кеке (так ее называли по-грузински — Н.К.) приветлива, бодра. Она рассказывает нам о незабываемых минутах».

Косвенным подтверждением того, что она родилась не в 1856, а, скорее всего, в 1860 году, служит еще одно фактическое обстоятельство. В 1930 году корреспондент американской газеты «Нью-Йорк ивнинг пост» Г. Кникербокер посетил мать Сталина в Тифлисе и имел с ней беседу, содержание которой было опубликовано в этой газете. Касаясь даты рождения своего сына Иосифа, Е. Джугашвили сказала: «После рождества по старому стилю ему был 21 день. Я не знаю, какая эта дата по новому исчислению. Я никак не могу научиться новому стилю. Я только знаю, что мне было тогда двадцать лет, и он был моим четвертым сыном»[46]. Таким образом, свидетельство матери Сталина почти с полной вероятностью подтверждает, что она родилась в 1860 году. Рождение четвертого (по другим свидетельствам, Иосиф был третьим) сына, единственного, оставшегося в живых, конечно, навсегда запечатляется в памяти матери.

И тем не менее, имеющееся разночтение относительно времени ее рождения трудно объяснимо. С одной стороны, некролог, опубликованный в связи с ее смертью, должен внушать больше доверия, поскольку сведения, сообщаемые в нем, выверялись и были, очевидно, как-то официально или полуофициально санкционированы. И как ни покажется парадоксальным, но именно в данной официальной публикации, на мой взгляд, допущена ошибка в определении года ее рождения. Следует заметить, что в ряде источников в качестве даты ее рождения называется 1860 год: а именно этот год фигурирует в документальном издании, содержащем письма Сталина и его жены — Надежды Аллилуевой к матери Сталина. Кстати, как ни странно, в этом же издании местом рождения матери Сталина назван г. Гори, хотя общеизвестно, что она родилась в селе Гамбареули неподалеку от Гори.[47]

Э. Радзинский в книге «Сталин» ссылается на источник, который едва ли может вызывать какие-либо сомнения. Он пишет: «Выписка из книги бракосочетавшихся за 1874 год: «17 мая сочетались браком: временно проживающий в Гори крестьянин Виссарион Иванович Джугашвили, вероисповедания православного, первым браком, возраст — 24 года; и дочь покойного горийского жителя крестьянина Глаха Геладзе Екатерина, вероисповедания православного, первым браком, возраст — 16 лет»»[48].

Довольно туманную, порой противоречивую картину, касающуюся родителей Сталина, в частности, дат их рождения и смерти, прояснил в своем обстоятельном, основанном на архивных материалах и фактах, российский историк А.В. Островский. Его книга «Кто стоял за спиной Сталина?» вышла в свет в 2002 году. Она выгодно отличается от многих других книг, посвященных раннему периоду деятельности Сталина, не только новизной многих архивных данных, вводимых в научный оборот, но и завидной объективностью, стремлением автора всецело полагаться на достоверные факты, а не разного рода идеологические предубеждения и политическую конъюнктуру. Каждый, кто хочет получить информацию, что называется из первых рук, может обратиться к этому изданию. Многие белые или темные пятна в политической биографии Сталина раннего периода там нашли если не свое полное освещение, то достаточно убедительную и квалифицированную оценку.

Согласно сведениям, подкрепленным архивными данными, которые приводит Островский, отец Сталина умер в августе 1909 года. Вот что пишет автор по этому поводу: «А в это время в Тифлисе, немного не дожив до 60 лет, умирал Бесо Джугашвили. 7 августа он был доставлен из ночлежного дома в Михайловскую городскую больницу и 12 числа умер от цирроза печени. Похоронили его 14 на общественный счет. Едва ли не единственным человеком, который спустя двадцать лет мог рассказать об этом, был сапожник Ягор Незадзе. Местонахождение могилы Бесо не установлено»[49].

Если взять за источник запись, приводимую в церковной книге, то получается, что отец Сталина родился в 1850 году, а мать — в 1858 году, т. е. отец был старше матери на 8 лет. В работе А.В. Островского вполне определенно утверждается со ссылкой на архивные данные, что отец Сталина Виссарион (Бесо) Джугашвили родился в 1850 году в селении Диди-Лило.[50]

По крайней мере до недавних пор были налицо весьма противоречивые сведения относительно времени рождения как отца, так и матери Сталина. Что же за этим скрывалось и вообще скрывается что-либо? Едва ли есть какие-либо серьезные основания за такой противоречивостью непременно искать какие-то скрытые мотивы. Их просто трудно не только объяснить, но и даже выдумать. Мне представляется, что большее доверие вызывает в качестве даты рождения матери Сталина 1860 год. Именно эта дата позволяет не прибегать к различного рода уловкам, объясняющим якобы раннее замужество матери Сталина — в 16 лет — (хотя, как замечают биографы Сталина, раннее замужество в Грузии не было явлением из ряда вон выходящим, да и к тому же возраст в 16 лет по тем временам отнюдь не считался и не мог считаться ранним для заключения брака), а также тот факт, что до рождения Иосифа у четы Джугашвили родились три сына, которые умерли в младенчестве.[51]

Внук Я.Г. Эгнаташвили (о нем речь будет идти ниже) несколько лет назад рассказывал корреспонденту одного из московских журналов: «…Перед тем как родился Сталин, у его матери (которую я имел счастье знать и неоднократно бывать у нее) первенцем был Михаил, умерший в возрасте одного года. Потом родился Георгий, тоже умерший в младенчестве от тифа. И первого и второго крестил мой дед. А когда родился третий ребенок — Иосиф, — Екатерина Георгиевна ему сказала: «Ты, конечно, человек очень добрый, но рука у тебя тяжелая. Так что извини меня, ради Бога. Иосифа покрестит Миша»»[52].

В некрологе, который был опубликован в советской печати в связи со смертью Е.Г. Джугашвили, описывался ее жизненный путь и, в частности, говорилось, что в 1874 году 18-летняя Екатерина Георгиевна вышла замуж за Виссариона Ивановича Джугашвили, рабочего фабрики Адельханова в Тифлисе.[53] Некоторые биографы Сталина указывают на то, что муж Екатерины был примерно на 5 лет старше нее[54]. Однако, как явствует из приведенной выше выписки из регистрационной книги, он был старше своей жены на 8 лет. Опять-таки разноголосица в отношении действительного года рождения отца Сталина — Виссариона Джугашвили, как мне представляется, порождена прежде всего тем, что различные авторы, которые брались за написание его биографии, не располагали достоверными данными, часто черпали свои сведения друг у друга и таким образом вольно или невольно плодили различные версии, часто противоречащие одна другой. Подобная разноголосица дает кое-кому повод делать различные предположения в связи с данными обстоятельствами. Я не склонен придавать сколько-нибудь серьезное значение скудости и противоречивости достоверных сведений о родителях Сталина, поскольку любые детали в этом отношении не имеют принципиального значения для понимания его биографии в целом.

Отец Сталина родился, вероятнее всего, в 1850 году в селе Диди-Лило. «Отец вождя Виссарион (называли его просто Бесо), — сообщается в публикации журнала «Молодая гвардия» со слов Давида Папиташвили, — был выше среднего роста и худощав. Волосы у него были черные, носил он усы и бороду. Как я его помню, у него не было ни одного седого волоса. В молодости наш вождь внешне очень походил на своего отца»[55].

Я специально останавливаюсь на этом вопросе, поскольку в позднейшие времена некоторые биографы Сталина довольно активно разрабатывали версию, согласно которой отцом Иосифа был не Бесо Джугашвили, а какой-то князь.

Так, Р. Конквест приводит следующие соображения по этому весьма деликатному вопросу: «Екатерина, или Кеке, — пишет он, — восполняла нерегулярные заработки своего мужа, работая в качестве прислуги в богатых домах. Один из них был дом Эгнаташвили, купца второй гильдии (то есть преуспевающего в соответствии с провинциальными стандартами). Говорят, что Эгнаташвили имел отношения с красивой молодой служанкой, что само по себе ни в коем случае не является неправдоподобным или редким явлением: в конце концов Карл Маркс, который жил в это время, имел ребенка от домашней прислуги.

Соль этой истории, в том виде как она есть, двояка. Первое, говорят, что Эгнаташвили оплачивал расходы, связанные с получением Сталиным образования. Это верно, что Сталин получал «стипендию» и что его мать, как говорят, экономила из своего скудного заработка, чтобы помогать ему. Но правда также и то, что очень немногие из столь же необеспеченных ребят могли ходить в ту же школу, в которую ходил он.

Говорят, что Сталин знал об этой истории, но все же верил, что он был действительно сыном Джугашвили. Но имеется определенная причина полагать, что, будучи уязвленным насмешками других в связи с этим, он стал циничным по отношению к своей матери…

Но даже если Эгнаташвили считал, что он был или мог быть отцом, это еще не доказывает, что он им действительно был. Как мы отмечали, Сталин всегда верил, что Виссарион, на которого он, как говорят, был очень похож, — действительно его настоящий отец.

Биография Сталина была подвергнута беспрецедентному числу позднейших фальсификаций. Это не в такой степени относится к его ранним годам, но, как мы видим, и здесь имеется много такого, что представляется темным или сомнительным»[56].

С заключительным выводом этого компетентного, хотя и весьма тенденциозного американского историка-советолога, пожалуй, можно и согласиться.

Яков Георгиевич Эгнаташвили, у которого в доме убиралась и стирала белье Екатерина Георгиевна Джугашвили, согласно довольно распространенной версии, является истинным отцом Сталина. Фамилия Эгнаташвили встречается в анналах советской госбезопасности. Один из них дослужился в системе госбезопасности до звания генерал-лейтенанта и умер еще при жизни Сталина. Некролог был опубликован в газете «Правда». Внук Я.Г. Эгнаташвили Георгий Александрович Эгнаташвили также работал в органах государственной безопасности и был начальником охраны Н.М. Шверника (после М.И. Калинина ставшего формальным главой Советского государства). В беседах с журналистами он рассказал о некоторых деталях своего знакомства со Сталиным, поведал о своем деде, а также о других довольно интересных обстоятельствах, касающихся Сталина.[57]

Из всей совокупности самых разных и большей частью противоречивых свидетельств, конечно, нельзя сделать каких-либо определенных, а тем более категорических выводов. Думается, что данное обстоятельство навсегда останется покрытым покровом некоей таинственности.

То, что Я.Г. Эгнаташвили слухи и предположения «сделали» отцом Сталина, отнюдь еще ничего не доказывает. Так, цитированный выше Р. Конвест считает, что «нет никаких оснований верить такого рода историям и нет никаких доказательств в их пользу»[58].

Отметим некоторые детали, касающиеся мнимого отца Сталина — Я.Г. Эгнаташвили, рассказанные его внуком. Прожил он 86 лет. В молодости был известным в Грузии борцом, участвовал в кулачных боях, которые в то время часто практиковались и в Гори. Четыре года проработал на каменоломнях у одного богатого князя под Тифлисом в каторжных условиях. Владелец каменоломни после окончания работы не дал ему денег даже на дорогу, и он пешком возвратился в Гори. Он владел виноградниками, считал себя виноторговцем, был человеком зажиточным. Вот что рассказывает его внук:

«Поскольку в молодости князья его крепко обидели, он их, можно сказать, всю свою жизнь ненавидел. Помогал бедным. В том числе и Екатерине Георгиевне, которая у него по хозяйству работала. Ну и поэтому в наш дом приходил Сталин. Он был постарше моего отца и дяди и очень серьезным подростком. Дедушка усаживал его за стол и давал ему книги, которые он читал вслух. Он читал произведения Казбеги и Чавчавадзе… Эти книги особенно нравились моему дедушке. Да и сам Иосиф ему нравился — серьезный, целеустремленный, находчивый. Поэтому дедушка и платил за его обучение в духовной семинарии…»[59]

Другая версия относительно якобы действительного отца Сталина сводится к тому, что известный русский ученый и путешественник Н. Пржевальский, который, как установлено, в конце 70-х годов XIX века был некоторое время в Гори, является отцом Сталина. Главным «аргументом» служит поразительное внешнее сходство между Пржевальским и Сталиным. Однако такие «аргументы» едва ли могут считаться убедительными и их нельзя принимать всерьез.

Вот как комментировал это обстоятельство внук Я.Г. Эгнаташвили. На вопрос журналиста:

«— Георгий Александрович, по одной из версий, отцом Сталина был Пржевальский. Основания следующие:

Пржевальский и Сталин очень похожи друг на друга, два года до рождения Сталина Пржевальский провел в Гори, у Пржевальского был незаконнорожденный сын, которому он помогал материально…

— Глупость неимоверная… Дескать, Екатерина Георгиевна работала в гостинице, где жил Пржевальский, потом за деньги он выдал ее замуж за Виссариона Джугашвили, чтобы спасти от позора… Да ни в какой гостинице она никогда не работала! Она стирала, обслуживала и помогала по хозяйству моему дедушке. Сколько я себя помню, легенды одна за другой вокруг Сталина ходят — чей он сын? Ну и что, что за два, за полтора года до рождения Сталина в Гори жил Пржевальский?.. Значит, он его отец?! Совершеннейшая чепуха. Вы же знаете, что у нас в Грузии на этот счет все очень серьезно и строго. И в народе греха не утаишь, полно долгожителей, а потом у нас столько меньшевиков было да еще этих, осколков дворян, а они бы не упустили случая позлорадствовать!.. Ведь все это враги Сталина, и они бы раздули вокруг этого факта такую идеологию, что ой-ей-ей!»[60]

По поводу такого «родства» Сталина с Пржевальским Рой Медведев, один из известных историков сталинизма и бывший видный диссидент, справедливо заметил: «Можно было услышать также, что отцом Сталина был знаменитый русский путешественник Н.М. Пржевальский, который некоторое время гостил в г. Гори. Пржевальский в зрелом возрасте похож на 50-летнего Сталина, в чем можно убедиться по фотографии этого путешественника, помещенной как в Малой Советской Энциклопедии, так и в первом издании Большой Советской Энциклопедии.

Однако, если мы заглянем не в энциклопедии, а в биографию Пржевальского, то сможем узнать, что он действительно гостил в г. Гори, но через полтора года после рождения маленького Иосифа»[61].

Что же добавить к этому? Действительно, вокруг такого рода гипотез создана целая «идеология»! И смысл подобного рода биографических изысканий относительно якобы подлинного отца Сталина отнюдь не является чем-то малозначащим. Его инициаторы, в том числе и в советской прессе в перестроечный период, стремились таким путем доказать довольно простую вещь: отец Сталина, зная о том, что он в действительности не является его подлинным отцом, жестоко обращался со своим сыном и тем самым заложил в него серьезные по своим последствиям патологические комплексы, которые впоследствии проявились во всей жизнедеятельности Сталина. Обычны при этом ссылки на И. Иремашвили, который писал, что «незаслуженные, страшные побои сделали мальчика столь же суровым и бессердечным, как был его отец». В свое время еще Л. Троцкий касался этого вопроса и ссылался на Иремашвили, который делает тот вывод, что «свою затаенную вражду к отцу и жажду мести мальчик с ранних лет начал переносить на всех тех, кто имел или мог иметь какую-либо власть над ним». «С юности осуществление мстительных замыслов стало для него целью, которой подчинялись все его усилия. Даже с неизбежным элементом ретроспективной оценки, — пишет Троцкий, — эти слова сохраняют всю свою значительность»[62].

Сейчас, конечно, не просто трудно, но и, очевидно, вообще невозможно хотя бы в самых общих чертах восстановить картину бытия юного Джугашвили и его отношения к отцу и взаимоотношения с отцом. Видимо, не стоит сильно преувеличивать значение данного обстоятельства, обозревая дальнейшую деятельность Сталина, хотя в чисто психологическом плане нельзя отрицать определенного влияния, которое могли оказать на него в период нравственного созревания взаимоотношения с отцом.

Если обратиться к источникам, то на этот счет имеются совершенно противоположные и отвергающие друг друга свидетельства. Сам Сталин в беседе с немецким писателем Э. Людвигом в декабре 1931 года на вопрос, что толкнуло Вас на оппозиционность? Быть может, плохое обращение со стороны родителей? (К тому времени уже достаточно широкое распространение получила версия о прирожденной жестокости Сталина вследствие плохого обращения с ним его отца — Н.К.), ответил: «Нет. Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем не плохо»[63].

Комментируя данное высказывание Сталина, Троцкий пишет, что придавать этим словам документальную ценность было бы опрометчиво, и не только потому, что Сталину вообще нельзя доверять, но и в силу того, что каждый на его месте поступил бы, вероятно, так же. «Вряд ли, во всяком случае, можно упрекать Сталина зато, что он отказался публично жаловаться на своего давно умершего отца. Скорее приходится удивляться почтительной неделикатности писателя»[64].

В литературе о Сталине среди некоторых авторов прочно утвердилось мнение, что его отец часто подвергал своего сына побоям. Одни считают, что делал это он потому, что не считал Иосифа своим действительным сыном, зная, что его подлинным отцом является совсем другой человек. Американский биограф Сталина Р. Конквест в одной из книг, специально посвященной биографии Сталина, также поднимает этот вопрос. Он пишет, что в Грузии распространены легенды, согласно которым подлинным отцом Иосифа был какой-то князь или граф. «И это не является невозможным,» — пишет автор, — поскольку, мол, Грузия занимала первое место в мире по числу князей на квадратную милю. Согласно данным на 1851 г., там насчитывалось 47 княжеских фамилий. Правда, автор замечает, что данное обстоятельство не может служить аргументом в пользу признания данной легенды в качестве достоверной.[65]

В начале 60-х годов на Западе в печати довольно широко муссировалась тема, кто был подлинным отцом Сталина. Западногерманский журнал «Spiegel» опубликовал материал, посвященный данной проблеме, сопроводив его фотоснимками. В этой публикации детально анализировалась версия, согласно которой настоящим отцом Сталина был известный русский путешественник Н. Пржевальский. Поводом для такого рода предположений послужило поразительное портретное сходство Сталина в поздние годы его жизни с Пржевальским, а также то обстоятельство, что примерно в тот период, когда родился Сталин, он находился в Гори. Для предположений подобного характера, конечно, можно найти или выдумать любые обоснования, но рассматривать их в качестве действительно серьезных, как мне кажется, нет оснований. Равно как и с заранее заданными, имеющими четко направленный характер, являются версии о том, что настоящим отцом Сталина был какой-то грузинский вельможа. Прежде всего называется упоминавшийся выше Эгнатошвили.

Что можно сказать по поводу такого рода «исторических изысканий»? Вообще говоря, достоверно установить подлинность такого рода фактов вообще невозможно, не говоря уже о том, что делать это по прошествии столь большого периода времени, просто смешно. Сколько-нибудь серьезные, особенно претендующие на историческую обоснованность исследования, не могут оперировать такими в высшей степени сомнительными «аргументами». Однако в приложении к биографии Сталина такие приемы практикуются достаточно широко, особенно теми, кто заранее запрограммирован на вполне определенные выводы.

Мне представляется, что в любом случае биография Сталина не должна даже в малейшей степени опираться на подобного рода умозрительные, а чаще всего злонамеренные предположения и произвольные гипотезы относительно его родителей. Наиболее достоверными, как мне думается, являются те сведения, которыми мы располагаем и которые зафиксированы в многочисленных документальных источниках. Более того, именно родители Сталина — Виссарион Джугашвили и Екатерина Геладзе — воспитали его и именно с ними он сам ассоциировал себя в качестве сына. Думается, что других, более весомых доказательств, нет смысла приводить. По крайней мере, иные версии и гипотезы, которые широко комментируются в нынешней сталиниане, заслуживают гораздо меньше доверия, чем те, на которые предпочтительно опираться.

Все сказанное, разумеется, не снимает и не может снять вполне закономерного вопроса о том, какое влияние на молодого Сталина оказали его родители, как семейная среда отразилась на формировании его нравственных устоев, характера и в целом его мировосприятия. Данный вопрос имеет существенное значение, поскольку некоторые биографы Сталина чуть ли не все отрицательные черты его характера, которые проявились в дальнейшем, связывают с условиями его раннего детства, с воспитанием в семье, с тем, что он рос и развивался в обстановке враждебности и отчужденности со стороны отца, который заложил в него озлобленность, чувство мести, злопамятность, мстительность и беспощадность. В известном смысле можно говорить о некоей чуть ли не генетической доминанте, предопределившей все зловещие черты этой исторической фигуры. По крайней мере, именно такие исходные посылки закладываются некоторыми биографами Сталина, рассматривающими эволюцию формирования его характера.

Сейчас, по прошествии стольких лет, невозможно достоверно установить, насколько соответствуют действительности бытующие мнения относительно жестокого обращения Бесо Джугашвили со своим сыном. Но мне представляется, что имеющиеся в распоряжении биографов Сталина сведения по данному вопросу все же позволяют сделать более или менее верные, отражающие действительность, выводы. По крайней мере, факт плохого обращения Бесо Джугашвили в отношении своего сына едва ли может вызывать серьезные сомнения, поскольку имеется весьма авторитетное на этот счет подтверждение со стороны дочери Сталина — Светланы, которая едва ли заинтересована в том, чтобы наговаривать на своего отца. Давать здесь общую оценку ее воспоминаниям в данном случае нет смысла. Применительно же к рассматриваемому нами вопросу следует отметить, что ее свидетельства отличаются не только искренностью и доступной ей степенью объективности, но и критическим отношением к своему отцу, стремлением понять его психологию и мотивы поведения. Нам еще представится возможность не раз обращаться к фактам и оценкам, которые содержатся в книгах С. Аллилуевой. Ее, так сказать, мировоззренческие оценки своего отца и мотивация многих его действий мне кажутся во многих случаях поверхностными, лишенными проникновения в суть проблем, носящими легковесный характер. Однако по этой причине едва ли можно ставить под сомнение конкретные факты и обстоятельства жизни Сталина, которые приводит в своих воспоминаниях его дочь. Собственно, именно она является наиболее достоверным источником сведений, касающихся некоторых сторон его характера и жизни. Политическая мотивация, лежащая в основе ее оценок, на мой взгляд, не должна ставить под вопрос историческую ценность и достоверность ее воспоминаний.

Так, в книге «Только один год», опубликованной через два года после ее отъезда на Запад, она пишет: «Иногда он рассказывал мне о своем детстве. Драки, грубость нередкое явление в бедной, полуграмотной семье, где глава семьи пьет. Мать била мальчика, ее бил муж. Но мальчик любил мать и, защищая ее, однажды бросил нож в своего отца. Тот с криками погнался за ним, и его спрятали соседи. Родители были оба из крестьян, пределом достижимого для отца было работать сапожником на фабрике. У матери было больше фантазии и амбиции — она хотела сделать единственного сына священником и таким образом подняться с того дна, каким была ее жизнь. Она была истинно и глубоко религиозна, и рано овдовев, работала не покладая рук, чтобы дать сыну образование»[66].

Согласно источникам, опубликованным на Западе, друг его детства Давид Мачавариани рассказывал, что однажды Бесо ворвался в дом, где находились Екатерина и маленький Сосо, обозвал Екатерину «шлюхой» и набросился с побоями на сына:

«Минутой позже мы [Давид Мачавариани со своими родственниками и соседями] услышали звук бьющейся посуды, пронзительные крики жены [Виссариона], а маленький Сосо, весь в крови, стремглав бросился к нам с криками: «Помогите! Идите быстрее, он убивает мою мать!» Мой отец и соседи с трудом уняли Бесо, который с пеной у рта и усевшись верхом на грудь Като душил ее. Чтобы утихомирить его, пришлось стукнуть его и связать по рукам и ногам. Моя мать занялась беднягой Сосо, у которого на голове была рана, и, так как он боялся возвращаться домой, они с Като остались на ночь у нас, тесно прижавшись друг к другу на матрасе на полу»[67].

Правдоподобность подобной ситуации не вызывает каких-либо сомнений. Несколько настораживает лишь описание событий с такими красочными деталями, которые не могут сохраниться в памяти по прошествии многих и многих десятилетий даже у людей, обладающих хорошей памятью. Здесь приходится считаться с тем, что такого рода воспоминания носили откровенно тенденциозный характер и были заведомо направлены на дискредитацию Сталина, на то, чтобы внушить читателю мысль: изначально в силу своего сурового детства Сталин, испытывавший побои, сам естественным образом ожесточился и со временем превратился в крайне жестокого человека.

Мягко выражаясь, суровое обращение отца со своим сыном считается многими биографами Сталина в качестве факта, не вызывающего серьезных сомнений, поскольку он подтверждается самыми разными свидетельствами, исходящими как от людей, враждебно настроенных по отношению к Сталину, так и от людей, которых нельзя заподозрить в заведомо предвзятом отношении к нему, в частности, дочери Сталина. Но, соглашаясь с тем, что такой факт, очевидно, соответствует действительности, мы вместе с тем не можем не указать на одно существенное обстоятельство: этот довольно важный момент, в принципе способный повлиять на формирование характера и оказать серьезное воздействие на всю психологическую конструкцию личности, в интерпретации биографов Сталина определенной направленности весьма преувеличивается.

Одни делают это по причине того, что придают самодовлеющее и явно гипертрофированное значение чисто психологическим моментам, которые якобы чуть ли не предопределяют в дальнейшем склад характера и особенности личности того или иного человека в соответствии с теми жизненными условиями, которые были в раннем детстве. «Современники Сталина, похоже, знали о его одержимости идеей битья. Грузинский меньшевик Ираклий Церетели шутил, что в устах Сталина, говорившего с сильным грузинским акцентом, фраза «Бытие определяет сознание» звучала как «Битие определяет сознание»», — пишет психоаналитик Д. Ранкур-Лаферриер в своей книге «Психика Сталина»[68].

Другие (и это особенно наглядно продемонстрировал Троцкий во всех своих работах, посвященных Сталину) стремятся доказать, что он изначально, с самого своего рождения рос и формировался в среде, сделавшей его черствым, лишенным даже подобия каких-либо человеческих качеств и чувств.

Именно в этом контексте следует рассматривать и свидетельства, касающиеся и других качеств отца Сталина. Речь идет о его чрезмерной склонности к употреблению спиртных напитков, попросту говоря о том, что он был пьяницей. Как заключают некоторые биографы Сталина, это не могло не отразиться самым пагубным образом на его сыне не только в чисто психологическом плане, но и в сугубо медицинском — в смысле генетических последствий. Конечно, трудно, если вообще возможно, сказать что-либо по вопросу об органической взаимосвязи между склонностью отца к алкоголю и последующей политической биографией его сына. На этот счет, видимо, никакая наука пока не в состоянии дать сколько-нибудь вразумительного ответа. Однако в исследовании деяний Сталина, которыми занимаются его биографы, склонность Бесо Джугашвили к спиртным напиткам занимает несоразмерно большое, порой чуть ли не доминирующее место. Именно поэтому, как мне кажется, политическая биография Сталина не должна обходить и такие довольно щекотливые моменты, поскольку на их основе делаются весьма сомнительные по своей обоснованности и добросовестности выводы.

В этом отношении Л. Троцкий, основываясь на свидетельствах И. Иремашвили, особый акцент делает на том, что отец Сталина был человеком сурового нрава и притом жестокий пьяница. Большую часть своего скудного заработка он пропивал[69]. Другой биограф Сталина Р.Такер пишет: «Достоверно известно, что Бесо был суровым, вспыльчивым человеком и большим любителем выпить»[70]. И. Грей, английский биограф Сталина, написавший несколько книг по русской истории, некоторое время работавший в британской разведке, основываясь на источниках того же круга, что и другие, также особый акцент делает на склонности отца Сталина к выпивке. Он отмечает: «Говорят, что он был пьяницей. Грузины пользуются репутацией сильно выпивающих людей. В Грузии и России выражение «пьян, как сапожник», было общепринятым выражением»[71]. Д. Волкогонов пишет, что отец Сталина «…сильно пил. Матери и Сосо часто выпадали жестокие побои. Пьяный отец, прежде чем уснуть, норовил дать затрещину своенравному мальчишке, явно не любившему отца», — заключает Волкогонов, основываясь на свидетельствах И. Иремашвили, и делает это с такой потрясающей уверенностью, как будто он был самоличным свидетелем всего происходившего[72].

Вообще надо сказать, что И. Иремашвили стал главным, иногда даже единственным источником сведений о ранних годах жизни Сталина и его родителей, которые биографы Сталина принимают во внимание[73]. Публикации, в том числе и те, которые касаются именно этого периода в жизни Сталина, в частности, документальная подборка воспоминаний и документов, появившаяся накануне 60-летия Сталина в журнале «Молодая гвардия», обычно в расчет не принимаются, поскольку рассматриваются в качестве апологетических, а потому и малодостоверных. С этим в определенной мере можно согласиться, хотя для выяснения истины мало иметь только один источник и рассматривать его в качестве вполне достоверного. Впрочем, о склонности отца Сталина к пьянству свидетельствует не только И. Иремашвили, но и другие источники, в достоверности которых нет оснований сомневаться. Этот момент в генеалогии Сталина можно считать установленным с необходимой долей достоверности.

Именно этому следует Р. Такер, который в своей биографии Сталина пишет: «Привязанность, которую Сосо Джугашвили испытывал к своей матери, резко отличалась от его чувств по отношению к отцу. Иремашвили рассказывает о жестоких побоях, которыми награждал ребенка пьяный Виссарион, о постепенно возраставшей антипатии Сосо к отцу. Живя под постоянной угрозой вспыльчивого Виссариона и наблюдая с возмущением, как матери приходилось ночами работать на швейной машине, так как Виссарион пропивал почти все свое небольшое жалованье, Сосо начал ненавидеть этого человека и по возможности избегать его. В характере Сосо появилась мстительность, свойственная ему и в дальнейшей жизни; он стал бунтарем против отеческой власти в любом проявлении»[74].

Многие биографы Сталина охотно цитируют далеко идущий вывод И. Иремашвили: «Незаслуженные страшные побои сделали мальчика столь же суровым и бессердечным, каким был его отец. Поскольку люди, наделенные властью над другими благодаря своей силе и старшинству, представлялись ему похожими на отца, в нем скоро развилось чувство мстительности ко всем, кто мог иметь какую-либо власть над ним. С юности осуществление мстительных замыслов стало для него целью, которой подчинялись все его усилия»[75].

Задумываясь над всеми приведенными выше высказываниями, можно сделать вполне определенно лишь один достоверный вывод: данные свидетельства имеют под собой одни и те же источники, прежде всего свидетельства друга молодого Иосифа времен детства и учебы в духовной академии в Тифлисе — И. Иремашвили. Каких-либо оснований с порога отвергать эти свидетельства нет достаточных причин, равно как нет причин безоговорочно принимать их на веру.

Вообще в биографической литературе, касающейся деятелей более или менее крупного исторического масштаба, как-то стихийно установилась своеобразная традиция. Ее суть состоит в том, что разные авторы так или иначе становятся в известном смысле своего рода заложниками взглядов и концепций, которые выдвигались и обосновывались их предшественниками. Здесь превалирует не какое-то заведомое стремление следовать заранее сформировавшейся точке зрения, а определенная дань сделанному ранее, своего рода признание того, что было сделано другими, и как бы подтверждение того, что автор ценит их вклад в исследование проблемы и в определенной мере считается с их мнением. В этом смысле изыскания биографов Сталина ничем не отличаются от себе подобных: каждый новый биограф так или иначе опирается на то, что было сделано до него. Важно при этом, чтобы соблюдалась верность не той или иной исторической версии, а верность исторической правде, чтобы заблуждения или ошибки, однобокости и всякого рода пристрастия предшественников не служили каким-либо препятствием в стремлении установить подлинную картину того, что было на самом деле.

Применительно к биографии Сталина это имеет особое значение, поскольку дело не только в том, что вокруг него создано огромное количество мифов и весьма обширен круг лиц, которые слишком идеологически ангажированы, чтобы быть объективными исследователями. В вопросе о Сталине буквально всякие мелочи и детали обретают злободневный и порой весьма трудно объяснимый политический смысл. Но это только на первый взгляд, поскольку даже за самыми мелкими деталями скрываются «политические уши» тех, кто стремится все представить в том или ином идеологическом ключе, который заранее и преднамеренно выбран. За свою жизнь Сталин совершил бесчисленное количество таких дел, которые с полным основанием могут быть отнесены к разряду преступлений. Это, однако, не дает оснований быть пристрастным в освещении различных этапов его жизни, и в частности, периода его юности, условий формирования его характера, того влияния, которое оказали на него родители.

Примем в качестве бесспорного тот факт, что отец Сталина был пьяницей. Однако этот факт, по существу, еще ничего не говорит предосудительного о самом Сталине. Да и сам Сталин, если считать достоверными сведения, которые приводит Н.С. Хрущев в своих воспоминаниях, рассказывал, что его отец сильно пил. «Так пил, что порою пояс пропивал. А для грузина пропить пояс — это самое последнее дело. «Он, — рассказывает Сталин, — когда я еще в люльке лежал маленьким, бывало, подходил, обмакивал палец в стакан вина и давал мне пососать. Приучал меня, когда я еще в люльке лежал»»[76], — передает слова Сталина Хрущев. Трудно предположить, что такие откровения являются плодом фантазии Хрущева, хотя не менее трудно допустить, что грудной ребенок мог запомнить такого род факты (хотя возможно, что самому Иосифу рассказывала об этом его мать).

Если принять в качестве достоверных те негативные сведения, которые различные авторы приводят в отношении отца Сталина, то не вызывает какого-либо удивления, что фигуре Виссариона Джугашвили в материалах о ранних годах жизни самого Сталина уделяется весьма своеобразное внимание. По этому поводу Л.Троцкий выражал свое недоумение: «То обстоятельство, что авторы воспоминаний заслоняют фигуру отца фигурой матери, не может быть истолковано иначе, как стремлением уклониться от характеристики Виссариона Джугашвили»[77].

Но мне не видится данное обстоятельство каким-то из ряда вон выходящим. Отец Сталина умер, когда сыну, по словам его матери, было всего 11 лет[78]. По свидетельству С. Аллилуевой, отец Сталина погиб в пьяной драке — кто-то ударил его ножом[79]. Р. Конквест в своей биографии Сталина также касается этого вопроса. Он отмечает, что имеются различные даты его смерти, в частности, одна из них относится к 1909 году. Виссарион Джугашвили якобы был убит в пьяной драке в Тифлисе[80].

Профессор истории Массачусетского университета Р. Макнил, автор ряда солидных изданий по советской истории, в том числе и биографии Сталина, ссылаясь на сведения, полученные им от грузинского профессора И. Табагуа из института истории АН Грузии, который, мол, имел доступ к архивным материалам, придерживается точки зрения, что отец Сталина умер в 1909 году[81]. Дополнительно можно также сослаться на такое обстоятельство: в ряде документов, содержащих сведения о Сталине из архивов царской охранки, которые хранятся в специальном фонде Гуверовского института (США), также имеются ссылки на то, что отец Сталина был жив в 1909 году: «Виссарион Иванович ведет жизнь бродяги» (Документ датирован 19 августа 1909 г.)[82].

Выше мы уже ссылались на вполне достоверные сведения относительно смерти отца Сталина, приведенные в книге А. Островского. Здесь же невольно хочется подчеркнуть другое: разные авторы совершенно по-разному излагают дату и обстоятельства его смерти, в том числе и дочь Сталина С. Аллилуева. Все это дает основание еще раз отметить зыбкость и противоречивость свидетельств, на которых базируются некоторые выводы, касающиеся как детства самого Иосифа, так и жизни его родителей. По крайней мере, к этим свидетельствам необходимо относиться критически и не брать легко на веру то, что кажется наиболее приемлемым для подтверждения выводов, к которым порой стремятся подвести читателя некоторые биографы Сталина.

Ранняя, как считалось прежде, смерть отца, естественно, объясняет то, что в его жизни отец не мог уже в силу этого факта занимать такое же место, как мать, не говоря уже о других причинах, таких, как склонность отца к пьянству, на почве чего между ним и отцом возникали конфликты, что не могло не влиять на отношение сына к отцу. Вообще говоря, биографы Сталина единодушны в признании того, что его отец бил сына. Для такого вывода имеются довольно убедительные свидетельства, и в их достоверности нет причин сомневаться. Вместе с тем (на это обстоятельство справедливо указал Р. Конквест), подобное отношение к своим детям в крестьянской и полукрестьянской среде не было таким уникальным явлением. Во всем мире мы встречали и до сих пор порой встречаем такого рода явления. В прошлом же веке к подобным вещам относились не так, как мы воспринимаем их сейчас[83].

Другим возможным источником отчуждения могло явиться то, что Виссарион Джугашвили хотел, чтобы его сын пошел по его стопам и стал сапожником. Мать Сталина Екатерина Джугашвили в 1930 году, отвечая на вопросы журналистов, говорила: «Сосо всегда был хорошим мальчиком… Мне никогда не приходилось наказывать его. Он усердно учился, всегда читал или беседовал, пытаясь понять всякую вещь… Сосо был моим единственным сыном. Конечно, я дорожила им… Его отец Виссарион хотел сделать из Сосо хорошего сапожника… Я не хотела, чтобы он был сапожником. Я хотела одного, чтоб он стал священником»[84].

Даже приведенные выше обстоятельства вполне могут объяснить довольно сдержанное, если не сказать большего, отношение Сталина к своему отцу. И нет ничего удивительного в том, что в период своего могущества Сталин старался не привлекать внимания к персоне своего отца, что, естественно, отражалось и на всей официальной историографии.

И, наконец, стоит затронуть еще один момент, связанный с его отцом. Речь идет о том, что якобы Сталин, вопреки фактам, пытался представить дело так, что его отец был рабочим, а не ремесленником. В тот период, когда он утверждался у власти, вопросы социального происхождения играли, скажем так, не последнюю роль в борьбе за завоевание популярности среди партийных масс. Особый акцент на данном обстоятельстве делал Троцкий, который в своей книге о Сталине скрупулезно прослеживает все нюансы того, как преподносился вопрос о социальном происхождении Сталина. Он пишет, что в ранних биографических справках о Сталине неизменно говорилось о нем как о сыне крестьянина из деревни Диди-Лило. Сам Сталин впервые в 1926 году назвал себя сыном рабочего. «Умышленная неясность в этом пункте, — заключает Троцкий, — продиктована несомненно стремлением не ослаблять впечатление от «пролетарской» родословной Сталина»[85].

В данном случае серьезно оспорить утверждение Троцкого трудно, хотя вызывает, по меньшей мере, недоумение та настойчивость, с которой он неоднократно затрагивает этот вопрос в биографии Сталина, равно как и в ряде других своих публикаций, посвященных Сталину. Стоило ему самому вспомнить о своем социальном происхождении, чтобы деликатно не касаться этого, в общем-то, по реальным понятиям, второстепенного вопроса.

Справедливости ради, надо отметить, что в ранних публикациях биографических справок, посвященных Сталину, вопрос о социальном положении его отца освещался не столь однозначно, как пытается доказать Троцкий. Так, в специально изданном в связи с 10-й годовщиной Октябрьской революции томе «Деятели Союза Советских Социалистических Республики Октябрьской революции», в котором были помещены автобиографии и биографии наиболее видных и активных деятелей революции, в статье о Сталине говорится следующее «Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович, род. в 1879 г. в гор. Гори Тифлисской губ. По национальности грузин, сын сапожника, рабочего обувной фабрики Адельханова в Тифлисе, по прописке — крестьянина Тифлисской губ. и уезда, села Диди-Лило»[86].

Как видим, здесь проводится определенное различие между реальным социальным положением отца Сталина, который работал на фабрике и уже в силу этого факта не мог быть отнесен к сословию крестьян, и его официальным социальным статусом, зафиксированным в соответствии с тогдашними правилами по прописке.

Американский автор Б. Вольф, который был лично знаком со Сталиным и другими видными деятелями российского революционного движения и Советской власти, и своей книге «Трое, которые сделали революцию», впервые вышедшей в 1948 г., писал, что разночтение в вопросе о «социальном происхождении» Сталина объясняется тем что в период обострения борьбы за власть после смерти Ленина социальное «происхождение» считали чуть ли не главным фактором, обусловливающим социальную психологию и даже предрасположенность к «уклонам». Именно это обстоятельство, по его мнению, и стало причиной того, что Сталин, который в начале 20-х годов писал в анкетах о своем крестьянском происхождении, позднее стал «сыном фабричного рабочего». Позднее обе эти версии были объединены. «В действительности, — пишет Б. Вольф, — обе они правильны. Виссарион был потомственным крестьянином, но, подобно многим представителям своего класса, он принадлежал к категории крестьян-ремесленников. На протяжении поколений его семья занималась сапожным ремеслом… В последние годы своей жизни старший Джугашвили нанялся на кожевенную фабрику Адельханова, став таким образом «пролетарием», но не прекратил числиться в официальных записях о социальном положении в качестве крестьянина»[87].

Сам предмет чуть ли не искусственной дискуссии о социальном положении Виссариона Джугашвили мне представляется малозначительным, ибо, безотносительно к тому, кем мы будем считать его — рабочим или ремесленником, а то и крестьянином, — общая картина не меняется. Совершенно очевидно, что он находился на одной из низших ступеней социальной лестницы общества того времени. И говорить о каком-то четко осознанном и ясно выраженном классовом сознании Виссариона Джугашвили, тем более не приходится, учитывая реальную ситуацию, уровень его образования и т. д.

Бесспорно другое: социальное происхождение самого Сталина в значительной, если не в решающей степени, предопределило его дальнейший путь, как бы очертило магистральные вехи его жизненного движения, создало предпосылки формирования его характера и отношения к окружающей действительности. Социальная среда явилась тем фундаментом, на базе которого постепенно выработалось его критическое отношение к основополагающим устоям российского общества того времени. И в этом, а не в чем-то ином, можно усматривать определенное значение вопроса о социальном статусе его родителей.

Коснулся данного сюжета в своих воспоминаниях и Н.С. Хрущев. Он рассказывал: «Об отце его не знаю, как сейчас в биографии Сталина написано. Но в ранние годы моей деятельности ходил слух, что отец его — вовсе не рабочий. Тогда придирались, кто какого происхождения. Если обнаруживалось нерабочее происхождение, то считали человеком второго сорта. И это было понятно. Самый революционный и самый стойкий — рабочий класс. Он выносил всю тяжесть борьбы на своих плечах и поэтому к другим классам и прослойкам общества, не пролетарским, имел придирчивое, не настороженное, а именно придирчивое отношение. К таковым относились с большим недоверием.

Итак, говорили, что у Сталина отец был не просто сапожник, а имел сапожную мастерскую, в которой работало 10 или больше человек. По тому времени это считалось предприятием. Если бы это был кто-либо другой, а не Сталин, то его бы на партчистках мурыжили бы так, что кости трещали[88]. А тут находились объяснения обтекаемого характера. И все-таки люди об этом говорили. Я этот факт здесь просто припоминаю. Он не служит поводом для каких-нибудь особенных выводов, ибо не имеет никакого значения. Я просто рассказываю, как тогда относились к такого рода вопросам»[89].

Тот факт, что Виссарион Джугашвили в какое-то довольно короткое время имел собственную сапожную мастерскую в г. Гори, не представляло особой тайны, как полагает Хрущев. И сам факт был предметом не только «разговоров», но и вполне официально был зафиксирован в воспоминаниях о Сталине, опубликованных в печати. Об этом же, не называя своего отца по имени, писал и сам Сталин в цитировавшейся выше работе «Анархизм или социализм». По воспоминаниям А.М. Цихитатришвили, когда предприниматель по фамилии Баграмов открыл в Гори сапожную мастерскую, он выписал из Тифлиса лучших мастеров, в том числе и Бесо Джугашвили. Бесо скоро стал известным мастером. Большое количество заказов дало ему смелость открыть собственную мастерскую[90].

Но свидетельство Хрущева примечательно тем, что оно, по существу, как бы иллюстрирует мысль Б. Вольфа о чисто «прикладном» значении вопроса о социальном происхождении Сталина в период ожесточенной схватки за место лидера партии после смерти Ленина. Именно в этом, и только в этом историческом контексте, данный вопрос и представлял определенный интерес. Что же касается его значения при рассмотрении исторической роли Сталина, путей формирования его убеждений и характера, то, на мой взгляд, это не имеет принципиального значения. Будь его отец рабочим, в тогдашних конкретных условиях России, и Грузии в особенности, это едва ли что меняло в своих главных параметрах: рабочие, т. е. вчерашние крестьяне, не столь уж коренным образом отличались от крестьян. Примитивный взгляд о доминирующем значении социального происхождения на формирование крупных деятелей исторического масштаба во многих случаях решительно опровергается фактами. Сама же история российского революционного движения дает тому массу доказательств. Дворянское происхождение Ленина отнюдь не стало помехой тому, чтобы он стал революционером. Вообще жизненный путь человека, особенно если он оставляет заметный след в истории, нельзя прямолинейно связывать с его социальным происхождением, ибо оно — лишь одна из составляющих в сложном и многообразном комплексе взаимодействующих факторов, в конечном счете предопределяющих общую картину его жизни.

В целом, подводя некоторый итог рассмотрению вопроса о родителях Сталина, можно с полным основанием сказать, что они бесспорно оказали на него, как и любые родители, определенное влияние. Как явствует из свидетельств современников, а также людей, близких к нему (жена Н.С. Аллилуева, дочь Светлана), он особенно был привязан к матери, испытывая по отношению к ней глубокие чувства.

Светлана Аллилуева писала в своей первой книге «Двадцать писем к другу»: «Еще любил он и уважал свою мать. Он говорил, что она была умной женщиной. Он имел ввиду ее душевные качества, а не образование, — она едва умела нацарапать свое имя. Он рассказывал иногда, как она колотила его, когда он был маленьким, как колотила и его отца, любившего выпить. Характер у нее был, очевидно, строгий и решительный, и это восхищало отца. Она рано овдовела и стала еще суровее. У нее было много детей, но все умерли в раннем детстве, — только отец мой выжил. Она была очень набожна и мечтала о том, чтобы ее сын стал священником. Она осталась религиозной до последних своих дней и, когда отец навестил ее, незадолго до ее смерти, сказала ему: «А жаль, что ты таки не стал священником»… Он повторял эти ее слова с восхищением; ему нравилось ее пренебрежение к тому, чего он достиг — к земной славе, к суете…»[91]

Именно мать передала ему некоторые черты своего характера — твердость, чувство собственного достоинства, жизненную стойкость. Опубликованные некоторое время назад письма Сталина и его жены к матери — Е.Г. Джугашвили — позволяют в определенной степени судить об отношении самого Сталина к своей матери. Однако такого рода эпистолярные свидетельства не всегда могут в должной мере отражать подлинную картину их взаимных отношений. Сталин в этих письмах предстает довольно черствым, до удивления лаконичным человеком. Постоянные ссылки на занятость мало что могут объяснить. Писем самой матери нет, хотя косвенно мы можем судить о том, что она постоянно помнила о сыне, беспокоилась о его здоровье. В этом контексте примечательно одно свидетельство, принадлежащее В. Швейцер, жене известного революционера С. Спандаряна, которая вместе с мужем находилась в туруханской ссылке и многократно встречалась там со Сталиным. Вот соответствующее место из ее воспоминаний:

«В холодной, снежной Туруханке каждое письмо, особенно личное, приобретало необычайное значение; оно придавало какой-то особый колорит жизни не только того, кто получал его, но и всей колонии ссыльных. Как-то раз Сталин получил письмо от своей матери из солнечного Кавказа. «Роза души моей!» писала она. Старушка обожала своего единственного сына. Нежно любил Сталин свою мать. Ласковые слова проникли и в нашу холодную комнатушку, запахло цветами… Стало радостно на душе. Сталин засиял от радости и раскатисто засмеялся, повторяя: «Роза души моей!». «Только у нас в Грузии могут так образно выражать свою ласку», — сказал он.

В юношеском возрасте Сталин писал стихи, и когда он их читал, мать от умиления плакала. «Простая женщина моя мать, но с поэтической натурой», рассказывал нам про нее Сталин».[92]

Вообще о взаимоотношениях Сталина с матерью известно немногое. Поэтому приведенный выше эпизод примечателен и в том отношении, что он хотя бы косвенно свидетельствует о том, что между сыном и матерью поддерживалась более или менее регулярная переписка даже во время пребывания Сталина в ссылке. Естественно, рассчитывать, что такого рода переписка каким-то образом сохранилась, учитывая реальные обстоятельства, не приходится. В данном случае нас интересует прежде всего характер их взаимоотношений, особенно в свете распространенных утверждений о якобы черствости и бездушии, которые, мол, проявлял Сталин ко всем без исключения, включая и свою мать.

На первый взгляд может показаться, что такие детали имеют лишь косвенное касательство к политической биографии Сталина. Однако это далеко не так. Выше я уже специально останавливался на вопросе, который условно назовем «генетической предрасположенностью» к действиям жестокого, порой преступного характера, базируясь на которой многие биографы Сталина строят свои далеко идущие политические и даже своего рода философские выводы, касающиеся Сталина. Здесь же хотелось подчеркнуть одно: Сталин испытывал к своей матери вполне обычные сыновние чувства, присущие каждому нормальному человеку. И эти чувства он сохранил на протяжении всей своей жизни, чему имеется достаточно надежные подтверждения, принадлежащие его дочери, которая часто дает своему отцу весьма нелестные характеристики.

Что же касается самой Екатерины Георгиевны Джугашвили, то она горячо любила своего единственного сына. К тому же, и это следует подчеркнуть особо, она, по всей видимости, не испытывала чувства ликования в связи с тем, что ее сын стал во главе страны, как царь, а не пошел по другому пути — пути служения богу.

Такое заключение правомерно сделать на основании той скупой информации, которая имеется в распоряжении биографов Сталина. Последний раз он встретился с матерью в октябре 1935 года. Екатерину Джугашвили предупредили о приезде к ней сына всего за час до появления Сталина, который решил вернуться в Москву после проведенного в Гаграх отпуска через Тифлис.

Сталин приехал с охраной. Екатерина Георгиевна знала, что ее сын теперь очень большой «начальник» в Москве, но плохо представляла его реальную власть и влияние. Поэтому она спросила:

— Иосиф, кто же ты теперь будешь?

— Секретарь Центральною Комитета ВКП(б), — ответил Сталин.

Но мать Сталина, которую окружавшие люди звали «Кеке», плохо понимала, что такое «Секретарь ЦК». Сталин поэтому пояснял:

— Вы, мама, помните нашего царя?

— А как же, помню.

— Ну, вот, я вроде бы царь.[93]

Дочь Сталина так писала о Е.Г. Джугашвили: «У бабушки были свои принципы, — принципы религиозного человека, прожившего строгую, тяжелую, честную и достойную жизнь. Ее твердость, упрямство, ее строгость к себе, ее пуританская мораль, ее суровый мужественный характер, — все это перешло к отцу»[94].

Практически все имеющиеся источники единодушно отмечают, что мать Сталина вела исключительно скромный, поистине пуританский, образ жизни. Она не согласилась жить вместе с сыном в Москве, хотя сам Сталин и его жена настаивали на этом. Побывав в гостях у сына в начале 20-х годов, она возвратилась в Тифлис, где и прожила всю оставшуюся жизнь. В начале 30-х годов ее здоровье начало ухудшаться[95]. В конце мая 1937 года она заболела воспалением легких и уже не смогла больше оправиться от болезни. Вскоре в газетах Грузии было опубликовано сообщение о том, что «4 июня в 23 часа 5 минут у себя на квартире после тяжелой болезни (воспаление легких) при явлениях паралича сердца скончалась мать товарища Сталина Екатерина Георгиевна Джугашвили». Три дня продолжалась траурная церемония прощания с покойной. 8 июня состоялись похороны. Вот их описание, взятое из брошюры Р. Медведева: «8 июня в 4 часа дня состоялась краткая гражданская панихида по умершей и опять без каких-либо религиозных обрядов. В 5 часов 15 минут Л. Берия, Г. Мгалоблишвили, Ф. Махарадзе, В. Бакрадзе, Г. Мусабеков и С. Гоглидзе (тогдашние руководящие деятели Грузии — Н.К.) подняли гроб и вынесли его из Дома Красной Армии. Как писала газета «Заря Востока», «траурная процессия медленно движется по улицам и направляется к Давидовой горе. Многочисленная толпа трудящихся Тбилиси следует за гробом. По высоким нагорным улицам города под звуки траурного марша процессия приближается к зданию Мтацминского музея писателей, недалеко от которого вырыта свежая могила. Минуты последнего молчания». С короткими речами выступили представители грузинского правительства, а также руководств Азербайджана и Армении, народный артист СССР Акакий Хорава, представители трудовых коллективов города.

В 6 часов 50 минут вечера гроб с телом Екатерины Джугашвили опустился в могилу.

Так недалеко от могил И. Чавчавадзе и А. Грибоедова нашла свой вечный покой мать Сталина, простая крестьянка, швея и прачка, которая мечтала, чтобы ее сын стал священником…»[96]

В литературе о Сталине многие особый акцент делают на том факте, что он не поехал на похороны своей матери в июне 1937 г. Он послал лишь собственноручную записку на русском и грузинском языках для надписи на ленте к венку: «Дорогой и любимой матери от сына Иосифа Джугашвили (от Сталина)»[97]. По грузинским, да и иным обычаям, такое его поведение не может не вызывать удивления, если не сказать большего. Однако из данного факта отнюдь не следует безапелляционный вывод, будто он не испытывал к своей матери теплых чувств. Трудно судить о причинах, по которым он не принял участия в похоронах матери. Об этом можно только гадать.

Мне кажется, что существует довольно логичное объяснение того факта, что Сталин не принял участия в похоронах своей матери. Это объяснение надо искать в реальной обстановке тех дней, когда проходили подготовка и сами похороны. Именно в эти дни в Москве развертывались исключительно драматические события, связанные с подготовкой и проведением процесса против Тухачевского и других видных военачальников Красной армии. У меня нет никаких объективных доказательств, но именно данное обстоятельство, по-моему, стало действительной причиной отсутствия Сталина на похоронах. Как видно из имеющихся документальных данных, Сталин в этот период принимал активное участие в подготовке и проведении самого процесса, был его главным режиссером. Так, в журнале посетителей кремлевского кабинета И.В. Сталина зафиксировано, что именно в эти дни — 5, 7 и 8 июня — он принимал своих ближайших соратников, среди которых неизменно фигурировал и нарком внутренних дел Н.И. Ежов. Более чем очевидно, что разговоры велись по вопросам проведения следствия и проведения процесса над военными[98]. Видимо, ситуация казалась ему настолько серьезной и даже чреватой любыми неожиданностями, что он не рискнул покинуть Москву даже на несколько дней. Его личное присутствие в Москве представлялось ему абсолютно необходимым, чтобы в полной мере держать развитие событий под своим личным контролем. Впоследствии появилась версия, согласно которой Тухачевский вместе с другими противниками Сталина из армии и органов безопасности (в частности, управления охраны правительства) готовили военный переворот. Планировалось устранить как самого Сталина, так и его ближайших соратников. В дальнейшем, в соответствующих главах, я более детально остановлюсь на этом сюжете. Здесь же мне хотелось лишь найти более или менее логичное объяснение причин отсутствия сына на похоронах своей матери.

И хотя данное предположение является всего лишь предположением, думается, что оно близко к истине. Других более или менее правдоподобных объяснений я не нахожу. Обычаи и кавказский менталитет, конечно, диктовали Сталину, чтобы он проводил свою мать в последний путь. Тем более, что он отдавал себе отчет в том, что его отсутствие на похоронах нанесет ему серьезный моральный ущерб в глазах многих и предоставит дополнительные аргументы в руки его критиков, особенно в Грузии. Эти соображения нельзя считать малозначимыми, а он, как мы увидим из истории его жизни, придавал серьезное значение фактам и гораздо менее важным. Так что остается предположить, что сугубо политические соображения, связанные с тогдашней ситуацией в Москве, и явились причиной его отсутствия на похоронах матери.

Но очевидно и другое: какие бы мотивы ни лежали в основе его поступка, с чисто человеческой точки зрения, с позиций моральных принципов, такую линию поведения оправдать невозможно. Понять, найти объяснение — можно. Но оправдать нельзя.

В дальнейшем этот эпизод в жизни Сталина послужил для его критиков одним из аргументов, с помощью которого они делали далеко идущие выводы общего плана. Речь идет о том, что, отталкиваясь от него, приводя этот аргумент в качестве одного из многих других подобного рода, они доказывали, что Сталин был черствым и бездушным человеком, которому оказались чужды даже такие святые чувства, как сыновняя любовь и уважение к собственной матери. И если он так относился к матери, то нечего удивляться его безжалостному и порой садистскому отношению к другим людям — такова прямолинейная логика его критиков. С ней, конечно, трудно спорить. Но и считать ее достаточно убедительной и бесспорной тоже нельзя. За такого рода аргументацией явственно проглядывают сугубо политические цели — дискредитация Сталина по всем параметрам, «по всем азимутам», в том числе и в чисто семейном, в чисто человеческом плане.

Из опубликованных писем Сталина матери видно, что он постоянно и внимательно следит за ее здоровьем, дает ей довольно «бодрые» советы: «Знаю, что тебе нездоровится… Не следует бояться болезни, крепись, все проходит»[99]. В марте 1937 года, за несколько месяцев до ее кончины, Сталин пишет матери: «Передают, что ты здорова и бодра. Правда это? Если это правда, то я бесконечно рад этому. Наш род, видимо, крепкий род»[100]. А буквально за несколько недель до ее смерти он посылает ей лекарства и, видимо, зная, что она не так уж часто пользовалась ими, советует: «Лекарства сперва покажи врачу, а потом прими их, потому что дозировку лекарства должен определять врач. Живи тысячу лет, мама — моя!»[101] Через несколько недель ее не стало.

Вообще в письмах Сталина матери почти не встречаются какие-либо жалобы и сетования. Лишь однажды он признался: «После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным». «Я свою долю выдержу»[102].

Конечно, его письма не отличаются особой эмоциональностью, в них нет всякого рода сыновних признаний и выражений чувств. Они сухи и даже черствы. Но, видимо, отношения сына и матери носили не внешний, а глубоко внутренний характер и не нуждались в каких-либо словесных излияниях. И вообще сами эти письма свидетельствуют о том, что Сталин даже в сугубо личных вопросах был человеком чрезвычайно сдержанным, если не сказать суровым.

Это, однако, не дает каких-либо серьезных оснований делать вывод о том, что он был плохим сыном. И тем более на базе такого рода спекуляций нельзя строить всякого рода умозаключения о его нравственных, морально-этических и, разумеется, политических принципах.

В этом контексте представляются справедливыми и проливающими свет на истинное отношение Сталина к своей матери рассуждения, высказанные дочерью Сталина Светланой. Она писала в своей книге «Только один год»: «Область чисто человеческих чувств и взаимоотношений была для него всегда крайне ограничена. Он целиком принадлежал политическим эмоциям и интересам, они пронизывали его натуру насквозь, оставляя слишком мало места для всего остального, чем живет человек. Все теплое, любящее, что он мог знать и помнить с детства, персонифицировалось для него в его матери, которую он по-своему любил и уважал всю жизнь. Но он был так далек от нее, духовно и физически; он не умел и не знал, как сделать эти чувства реальными для неё, и они попросту не доходили до нее, теряясь в далеких расстояниях. Когда-то она на своих плечах вывела его на дорогу, дав все возможное в тех условиях, собирая гроши на его обучение. Она стирала для других — иных навыков и знаний у нее не было. Я не думаю, чтобы когда-нибудь позже он в какой-то степени воздал должное ее усилиям и заботам о нем…. Все, к кому он был когда-либо сердечно привязан и испытывал теплые чувства, были связаны в его сознании с матерью»[103].

В дальнейшем еще не раз представится возможность коснуться довольно существенного при исследовании биографии Сталина, как и любой другой крупной исторической фигуры, вопроса о том, как в нем сочетались сугубо личные начала и интересы и общественно-политические мотивы, какова диалектика соотношения этих факторов. В данном же случае пока следует ограничиться таким общим выводом: сугубо личная мотивация явно играла подчиненную роль. Правда, данный вывод требует более основательной аргументации, чем только ссылки на свидетельства его дочери. В дальнейшем мы попытаемся на примере конкретных случаев более детально обосновать правомерность такого заключения.

Я намеренно затронул вопрос о родителях Сталина и его отношении к ним, чтобы специально подчеркнуть одну простую мысль: некоторые биографы Сталина, на мой взгляд, делают неоправданно большой и произвольный акцент на этой довольно туманной и мало документированной странице его жизни. Патологические, по их мнению, черты его поведения, нашедшие свое выражение и в его политике, и во всей его деятельности, органически связывают то со склонностью его отца к вину, то с его «низким» происхождением, то с якобы присущей Сталину неприязнью к собственной матери и т. п. Все это — в лучшем случае только домыслы. В худшем — клевета. Я не склонен преуменьшать или вовсе отрицать роль и значение различного рода наследственных факторов в формировании личности, в их воздействии на характер, особенности психики того или иного деятеля. Однако в данном случае, как мне кажется, должна быть мера. Хотя очевидно и то, что никто не может точно и объективно определить эту меру, когда речь идет о политических деятелях такого масштаба и такого формата, как Сталин. Во всяком случае, семейная среда, в которой он родился и начал свой жизненный путь, имела существенно важное значение и оказала на него изначально исключительно важное влияние. Но по мере того, как шло время и как изменялись условия и обстоятельства его интеллектуального и нравственного формирования, степень воздействия этих присущих каждому человеку факторов становилась все меньше. Поэтому придавать им какое-то изначально фатальное значение, предопределившее его жизненную философию и политическую психологию, совершенно неверно.


3. Детство

В биографии Сталина, как известно, таится много загадок, много темных, неясных и труднообъяснимых моментов. И удивительно то, что эта череда неясных, а то и чуть ли не мистических обстоятельств начинается с самой даты его рождения. До недавних пор общепринятой датой его рождения считалось 22 декабря 1879 года (по новому стилю), т. е. 10 декабря по старому стилю. В публиковавшихся и во времена правления Сталина материалах, имеющих касательство прежде всего к полицейским источникам, встречались и другие даты его рождения. Как уже отмечалось выше, довольно противоречивые, по крайней мере не вполне определенные сведения, сообщала о дне рождения своего сына и Е. Джугашвили. Эти сведения воспринимались как вторичные, когда речь шла о фактах, зафиксированных в полицейских документах. Последние, видимо, базировались на устных показаниях самого Сталина, который, по тем или иным соображениям, мог вводить в заблуждение органы охранки по поводу даты своего рождения. Официально же, и с каждым разом все более масштабно и широко, юбилеи в период его правления отмечались именно 22 декабря: в 1929, 1939 и 1949 годах.

Однако в начале 90-х годов стали достоянием общественности документы, ставящие под вопрос дату его рождения. В журнале «Известия ЦК КПСС» была опубликована подборка материалов, касающаяся данного вопроса. В частности, приведен документ (в фотокопии), в котором зафиксирована иная дата рождения И.В. Сталина. Это метрическая книга Горийской Успенской соборной церкви для записи родившихся и умерших. В первой части этой книги, предназначенной для регистрации родившихся, отмечено, что в 1878 г. 6 декабря у жителей г. Гори православных крестьян Виссариона Ивановича и его законной жены Екатерины Гавриловны Джугашвили родился сын Иосиф. 17 декабря того же года он был крещен в этой церкви. Как и положено в таких случаях, здесь же указаны сословия и фамилии крестников и того, кто совершил «таинство крещения».[104]

В документальной публикации приводятся и другие убедительные свидетельства о действительной дате рождения Сталина. Процитируем в подробном извлечении соответствующую публикацию в журнале:

«Что это за документы? В первую очередь необходимо упомянуть свидетельство, выданное Иосифу Джугашвили в июне 1894 г. об окончании им полного курса Горийского духовного училища. Этот документ ниже приводится, мы же подчеркнем лишь отмеченную здесь дату рождения его обладателя: он появился на свет «в шестой день месяца декабря тысяча восемьсот семьдесят восьмого года»

Косвенным подтверждением этих сведений служат и материалы департамента полиции. Документы этого ведомства, относящиеся к И.В. Сталину, хранятся в Центральном партийном архиве ИМЛ при ЦК КПСС. Копии некоторых из них находятся в архиве ЦК КПСС. В свое время они собирались в папке под названием «Материалы к биографии И.В. Сталина».

Царская жандармерия, департамент полиции вели, как известно, тщательную слежку за «неблагонадежными» гражданами, составляли на них подробнейшие досье. В этих документах по поводу даты рождения имеются расхождения. К примеру, по сведениям Санкт-Петербургского губернского жандармского управления дата рождения И.В. Сталина — 6 декабря 1878 г. В документах Бакинского жандармского управления время рождения помечено 1880 г. Встречаются документы, где появление на свет «подопечного» отнесено к 1879 г., а также к 1881 г. Однако большинство документов полицейского ведомства не расходятся с записью в метрической книге Горийской Успенской соборной церкви».[105]

Авторы публикации приводят и другие документальные свидетельства: «Вот документ, собственноручно заполненный И.В. Сталиным. В декабре 1920 г. он подробно ответил на вопросы анкеты шведской левой социал-демократической газеты «Folkets Dagblad Politiken» («Ежедневная Народная Политическая Газета»), издававшейся в Стокгольме. Здесь дата рождения — 1878 год. По материалам этой анкеты газета вскоре (через полтора с лишним года — для газеты это не вскоре — Н.К.) подготовила небольшую статью с изложением биографии И.В. Сталина. Она опубликована 14 августа 1922 г. (№ 186). Здесь же помещена фотография Генерального секретаря ЦК партии. (Газета имеется в библиотеке Академии общественных наук при ЦК КПСС).

Упомянутая анкета — единственный из обнаруженных в архиве документ, где рукой И.В. Сталина проставлена дата его рождения.

Вообще говоря, это странно, ведь ко всем партийным съездам и конференциям делегаты заполняли, как правило, анкеты. Но Сталин сам этого не делал, его анкеты оформлены регистраторами или помощниками. Иногда на них ставилось факсимиле подписи Сталина. По этим документам можно проследить, что уже в 1921 г. отсчет жизни Сталина стал вестись с 1879 года.

Любопытен и такой документ, обнаруженный в фонде Центрального партийного архива ИМЛ при ЦК КПСС. Он относится к декабрю 1922 г. Помощник И.В. Сталина И.П. Товстуха направляет биографическую справку о Генеральном секретаре ЦК РКП(б) одному из руководителей Истпарта П.Н. Лепешинскому, видимо, по просьбе последнего. Год рождения И.В. Сталина в справке — 1879. Этот документ И.П. Товстуха сопровождает такой запиской: «Прилагаемые биографические сведения — лично тов. Сталиным были просмотрены и им исправлены». В архиве ЦК КПСС действительно удалось обнаружить черновик биографической справки с исправлениями И.В. Сталина. Впоследствии И.П. Товстуха написал для Энциклопедического словаря Гранат краткую биографию И.В. Сталина, где год его рождения, естественно, также «приурочен» к этой дате. С середины 20-х гг. из биографических документов И.В. Сталина окончательно исчезает 1878 г. и официальной датой его рождения утверждается 1879 г. Эта дата фигурирует во всех издававшихся в 20-е и последующие годы энциклопедиях и биографических справочниках о партийных и советских руководителях.

К сожалению, имеющиеся материалы не позволяют с достоверностью утверждать, сознательно ли И.В. Сталин изменил дату своего рождения и, если да, то с какой целью. Возможно, ответы на эти вопросы будут найдены позднее (если такие ответы вообще существуют)»[106].

Как можно прокомментировать всю эту довольно странную, хотя и не столь уж редкую ситуацию, когда идут споры по поводу истинного года или дня рождения того или иного деятеля прошлого?

Во-первых, неоспоримой, на мой взгляд, является дата рождения, зафиксированная в церковной записи и подтвержденная в свидетельстве Горийского духовного училища. Все другие документальные свидетельства являются вторичными. В том числе и собственноручные записи и авторизованные записи, касающиеся даты рождения Сталина.

Во-вторых, каковы мотивы, побудившие Сталина считать 21 декабря 1879 г. своим днем рождения? При самом богатом воображении трудно найти какие-то чисто политические причины, могущие дать ответ на этот вопрос. Если в юности еще можно прибавить себе годы, чтобы тебя считали более взрослым, то в зрелом возрасте этого обычно не делают. В зрелом и пожилом возрасте людям свойственно стремление выглядеть моложе своих лет, по крайней мере, чтобы их считали более молодыми, чем они есть на самом деле. И в этом нет ничего необычного, здесь трудно искать какие-то скрытые и коварные мотивы: просто такова природа возраста.

Именно в тот период, когда Сталин перевалил за 40-летний рубеж и недавно женился на женщине, которая была моложе него более чем на 20 лет, и зафиксировано появление другой даты его рождения, т. е. он как бы стал моложе на год. Может быть, именно это сугубо психологическое обстоятельство и явилось причиной появления такой путаницы в дате рождения. Подобное объяснение, конечно, носит характер умозрительного предположения. И в приложении к Сталину, учитывая черты его характера и неприятие всякой сентиментальности и прочих «сантиментов», оно выглядит скорее как противоестественное, нежели как естественное. В конечном итоге Сталин как бы сам вжился в свой новый год рождения и эта дата стала официальной и широко отмечаемой.

Могут быть и другие объяснения. Однако высказанное выше представляется мне простым и убедительным. Во всяком случае, искать здесь какие-то сугубо политические мотивы было бы, на мой взгляд, более чем надуманным делом. Хотя применительно к биографии такой личности, как Сталин, найдутся авторы, готовые из этого факта сконструировать определенную, если не политическую, то уж во всяком случае психологическую версию вполне определенной направленности. Мол, все это логически вписывается в образ Сталина как прирожденного фальсификатора, человека, которому органически присущи самые худшие качества. Иными словами, рисуется какая-то закономерная цепь фальсификаций, которая будто бы пронизывала всю жизнь этого человека — со дня его рождения до самой смерти. Именно в эту схему удобно ложится сам по себе довольно загадочный, но в сущности не столь уж и значительный факт — расхождение в официальной и действительной дате его появления на свет.

Думаю, что по многим соображениям будет правильным и удобным (чтобы не создавать хотя бы ненужной путаницы в хронологии) в дальнейшем придерживаться общепринятой даты рождения Сталина — 21 декабря 1879 г.

Небольшой городок Гори, в котором родился Сталин, впервые упоминается в летописях в начале VII века. В 1801 году он получил статус уездного города. После завершения в 1871 г. строительства железной дороги, которая соединила Тифлис с черноморским портом Поти, городок стал и железнодорожной станцией. Население было пестрым: по переписи 1873 г. в нем насчитывалось около 6 тыс. жителей: более половины — армяне, далее грузины (2250 человек), татары, русские, греки и т. д.[107]

Представляется уместным привести некоторые описания городка Гори, относящиеся к тому времени, когда там родился и жил Сталин. Так, русский автор Е. Марков в своем труде «Очерки Кавказа» (Изд. СПБ. 1887 г.) писал: «Гори — один из самых красивых и оригинальных городов Закавказья. Это первый по значению город после Тифлиса во всей губернии и вообще один из лучших закавказских городов. Взглянув на окрестную местность, сейчас же поймешь, почему Гори должен был получить значение в истории Грузии, поймешь, даже не роясь в старых летописях, историю самого Гори. Широкая, низменная долина врывается в этом месте с севера, от Главного хребта, в долину Куры, прорезающую от запада на восток все Закавказье. Сама долина Куры выходит около Гори из ущелья своего рода и расширяется в карталинскую равнину. Таким образом, Гори — ключ двух пересекающихся артерий Закавказья. Горцы северного хребта, имеретины запада, карталинцы востока могли удобно меняться товарами на базарах Гори. Для горцев особенно — это самый естественный, удобный и близкий рынок. Они издавна сгоняли сюда своих коней и овец, приносили свои башлыки и бурки, а отсюда получали хлеб, вино и всякий привозной товар. Понятно, что это самое положение делало Гори важной крепостью, главным оплотом Карта-линии от горских набегов и от нападения соседних царств»[108].

Можно также привести описание Гори, сделанное знаменитым французским писателем Александром Дюма, побывавшим в этих местах. Дюма ехал из Тифлиса в Западную Грузию. Прибыв в Гори, он задержался на почтовой станции за неимением лошадей. Подробно пересказывая свои злоключения на станции, а затем опасную переправу через реку Лиахви, Дюма пишет о городе: «Я отважился пробежать по улицам Гори. К несчастью, по случаю праздника базар был заперт. В кавказских городах, где нет монументов, кроме разве какой-нибудь греческой церкви, всегда одинаковой постройки, принадлежит ли она к древнейшей или новейшей архитектуре, к X или XIX столетию, если базар заперт, то нечего уже смотреть, кроме каких-нибудь деревянных лачужек, которым жители дают название домов, и одного каменного или кирпичного дома с зеленой кровлей, выштукатуренного известью и называемого дворцом (?). В таком доме непременно живет начальник города. Но я был бы несправедлив относительно Гори, если бы сказал, что в нем только это и есть. Я заметил здесь развалины старинного укрепленного замка XIII или XIV столетия, которые показались мне великолепными. Они лежат на вершине скалы и с той стороны, откуда я смотрел, нельзя было понять, каким образом строители замка туда поднимались. Скорее можно бы подумать, что бог спустил его с неба на проволоке и поставил отвесно на скале, сказав: «Вот божественное право»[109].

Начальное духовное училище было основано в Гори в 1817 году. Оно много лет являлось единственным учебным заведением на весь уезд. Официально оно было открыто 16 мая 1818 года. На торжественном открытии присутствовали духовные лица, князья и дворяне всего уезда[110].

Ко времени рождения Сталина в Гори действовала учительская семинария, при которой имелись четыре начальных училища: грузинское, армянское, русское и татарское. Кроме того, в городе имелись уездное училище, армяно-григорианское духовное училище, женская прогимназия и армянская женская школа[111]. Как видим, городок представлял собой своеобразный образовательный центр, что по тогдашним временам было довольно редким явлением. Именно это обстоятельство, видимо, и зародило в матери Иосифа стремление дать ему какое-то образование, чтобы он смог «выйти в люди» Еще до поступления в духовное училище сосед Джугашвили К. Чарквиани по просьбе матери обучил маленького Иосифа грузинской азбуке. Мальчик проявлял способности к учебе, что, очевидно, и служило стимулом для определения его в школу. Следует учитывать реальное положение семьи, низкий уровень ее материального состояния, чтобы должным образом оценить поистине фанатичное стремление матери дать ребенку образование. Можно предположить, что на ее стремление большое влияние оказал тот факт, что ее собственные родители сумели дать образование ее братьям, хотя их семья и находилась чуть ли не на самых низших ступенях социальной лестницы тогдашнего грузинского общества[112]. В условиях посткрепостнической Грузии получение даже начального образования для низших слоев населения было явлением отнюдь не ординарным.

Вообще проблема образования для людей, подобных Сталину, — это в сущности начало суровой борьбы за достойное место в жизни, попытка выйти из заколдованного круга неграмотности и невежества, на которые их обрекали сами жизненные обстоятельства. Весьма красноречивое описание домика, в котором родился ее отец, оставила Светлана Аллилуева, посетившая Гори в середине 80-х годов вместе со своей дочерью Ольгой от брака с американцем. Вот как она передает свои впечатления:

«Я, конечно, должна была познакомить свою дочь с детством ее деда — и мы отправились в Гори, смотреть музей. Крошечная лачуга, не более курятника, где вся семья ютилась в одной комнатушке, произвела неизгладимое впечатление на маленькую американку. «А где они готовили пищу?» — спросила она. Я перевела. «Летом на улице, — ответила экскурсовод, — а зимой — тут, в комнате, на керосинке». Здесь жили мальчик, его отец-пьяница и мать, зарабатывающая стиркой белья. Мать отдала мальчика в приходскую школу, где он изучал три языка: русский, грузинский, греческий (Оле показали парту, за которой он сидел). Потом он учился в семинарии, чтобы стать священником. Мы видели здание семинарии в Тбилиси. Он стал революционером: ушел из семинарии, уехал из Грузии. Долгие годы, десятилетия, не видел свою родину и свою мать, растившую его на гроши. Потом, когда он стал главой государства, ее поместили в Тбилиси в одну из комнат бывшего губернаторского дворца. Там старуха и умерла, огражденная «славой» и надзором КГБ[113] от всего, что было ей привычно, но до самой своей смерти все так же неуклонно посещая церковь. Ольга знала, что совместно с Черчиллем и Рузвельтом ее дед выиграл войну против нацизма — у нее была фотография «большой тройки». Но только теперь, здесь, в этой маленькой лачужке, над которой возвышались холм и крепость, а дальше белели снеговые вершины, она могла увидеть жизнь не из учебников».[114]

Примечательные мысли по данному поводу высказал и английский писатель Ч.П. Сноу в своей книге «Вереница лиц», в которой немало места посвящено Сталину. В частности, он писал: «В сравнении с бедностью и убожеством жилища, где родился будущий Сталин, дома Уэллса или Ллойд Джорджа смотрелись бы вызывающе — до неприличия — роскошными. Ни один крупный политический лидер во всей истории не был выходцем из таких глубоких низов»[115].

Именно через такую призму — назовем условно это фактором бедности — можно в должной мере оценивать тяжкий и суровый путь к знаниям, который пришлось преодолеть многим из той социальной среды, к которой принадлежал Сталин. Видимо, справедливо считать, что чем тяжелее условия жизненной среды, чем суровее путь к приобретению знаний, тем больше уважения должно проявлять по отношению к тем, кто успешно преодолел препятствия на столь тяжком и тернистом пути.

В этом контексте выглядят весьма неприглядными и даже кощунственными прямые, а чаще завуалированные насмешки и упреки, на которые не скупились оппоненты Сталина в связи с его низким уровнем образования. В данном случае было бы более уместным по достоинству оценить то упорство и ту настойчивость, которые молодой Сталин проявлял, стремясь получить образование. Не будет ошибкой предположить, что тяготы, связанные с получением образования, явились одним из важных факторов, повлиявших на формирование взглядов молодого человека, на складывание основных черт его характера. И здесь трудно не согласиться с мыслью Чарльза Сноу, который писал: «Фактически у него, как и у Эйнштейна в том же возрасте, характер уже сформировался и многие взгляды с убеждениями тоже. Развит он был не по годам, основные черты Сталина исторического сложились уже тогда (т. е. в ранней юности — Н.К.)»[116]


3. Горийское духовное училище

Как явствует из сохранившихся архивных документов, подтвержденных также и в биографической хронике, содержащейся в официальном издании сочинений Сталина, Иосиф Джугашвили был принят в Горийское духовное училище в сентябре 1888 года. В связи с тяжелым материальным положением его семьи ему определили ежемесячную стипендию в размере 3 рублей, а также разрешили его матери зарабатывать в месяц до 10 рублей, обслуживая учителей и школу[117]. Надо заметить, что в духовное училище принимали детей преимущественно из духовного сословия, а также из обеспеченных семей. Так что сам факт поступления в училище можно расценить как заметный успех матери Иосифа. Сам выбор духовного училища, вероятно, был обусловлен прежде всего глубокой религиозностью Екатерины Джугашвили, а также тем обстоятельством, что ей оказали определенное содействие в устройстве сына на учебу те люди, с которыми она соприкасалась как прачка и уборщица.

Поскольку училище было четырехклассным, а молодой Сталин закончил его лишь в 1894 году, возникает вопрос: почему для окончания четырехлетнего обучения ему потребовалось шесть лет, куда исчезли два года? Дело в том, что И. Джугашвили был принят вначале в подготовительный класс, что дает объяснение увеличению срока учебы в один год. Другой год, как справедливо считают биографы Сталина, был потерян в связи с семейными конфликтами, вызванными самим фактом учебы Иосифа.

По свидетельствам лиц, знавших семью Джугашвили, Сосо было 5 лет, когда его отец уехал в Тифлис и стал работать на обувной фабрике Адельханова. «Мать Кеке со своим маленьким сыном осталась в Гори. Между Виссарионом и Кеке возникли неприятности по вопросу о воспитании сына. Отец был того мнения, что сын должен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иного взгляда, — вспоминал С.П. Гогличидзе, один из тех, кто в годы правления Сталина поделился своими воспоминаниями о ранних годах жизни Сосо и его семьи, зафиксированными в материалах Тбилисского филиала Института Маркса, Энгельса, Ленина[118].

— Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я — сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником! — так часто говорил Виссарион своей жене.

Несмотря на то что Виссарион жил и работал в Тифлисе, а Кеке с сыном — в Гори, она постоянно беспокоилась:

— А ну, как приедет Виссарион, да увезет сына и окончательно оторвет его от учебы?»[119]

В конце концов так и случилось. Неистовому Бесо, отцу Сталина, не давала покоя мысль, что его сын ходит в училище, а не изучает ремесло. И вот в один прекрасный день в Гори приехал Виссарион и отвез его в Тифлис, где отдал на фабрику Адельханова. Маленький Сосо работал на фабрике: помогал рабочим, мотал нитки, прислуживал старшим. Через некоторое время мать в свою очередь поехала в Тифлис и увезла сына с фабрики. Некоторые из преподавателей знали о судьбе Сосо и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии предлагали ей то же самое, обещая, что Сосо будет зачислен в хор экзарха, но Кеке и слышать об этом не хотела. Она спешила увезти сына обратно в Гори…[120]

Сама мать Сталина незадолго до своей смерти в беседе с корреспондентом газеты следующим образом описала суть этого семейного конфликта: «Учился он прекрасно, но его отец, мой покойный муж Виссарион, задумал мальчика взять из школы, чтобы обучать своему сапожному ремеслу. Возражала я как могла, даже поссорилась с мужем, но не помогло: муж настоял на своем. Через некоторое время мне все же удалось его снова определить в школу»[121].

Указанные обстоятельства дают объяснение тому факту, почему Иосифу потребовалось шесть лет, чтобы закончить четырехклассное духовное училище. В период обучения в училище с молодым Сосо случилось одно несчастье, которое, впрочем, не повлияло на его судьбу трагическим образом, хотя, видимо, и оставило какой-то след в его жизни. По свидетельству упоминавшегося уже выше С.П. Гогличидзе, «как-то раз, 6-го января (в день церковного праздника «Крещения») на «иордань», возле моста через Куру, пришло множество народу. На главной улице были выстроены войска. После церемонии духовенство возвращалось по своим церквам, причем все улицы были переполнены народом. Столпился народ и в узкой улочке около Оконской церкви. Никто и не заметил, что сверху бешено мчится фаэтон с пассажиром…

Фаэтон врезался в толпу как раз в том месте, где стоял наш хор певчих. Сосо хотел было перебежать через улочку, но не успел: фаэтон налетел на него, ударил дышлом по щеке, сшиб с ног, но… по счастью, колеса переехали лишь по ногам мальчика.

Хор певчих мгновенно окружила толпа. Подняли потерявшего сознание ребенка (Сосо было тогда 10–11 лет) и доставили домой. При виде изувеченного сына мать не смогла сдержать горестного вопля..

Сосо открыл глаза и прошептал: «Не бойся, мама, я чувствую себя хорошо». Мать сразу успокоилась. Пришел доктор, промыл рану, остановил кровотечение, сделал перевязку и затем объявил:

— Внутренние органы не повреждены…

Сосо пролежал в постели две недели, а затем снова вернулся к занятиям»[122].

В детстве Сталин переболел также оспой, которая оставила свой след на всю последующую жизнь. Троцкий не преминул в связи с этим заметить, что это было «свидетельством подлинно плебейского происхождения и культурной отсталости среды»[123]. Вообще же бросается в глаза одно обстоятельство: некоторые авторы, которые пишут о Сталине, в том числе и в особенности о его детских и юношеских годах, с какой-то навязчивой настойчивостью акцентируют внимание, порой без всякой необходимости к этому, на тех или иных второстепенных моментах, которые могли бы представить его в негативном плане. Это относится и к следам оспы на его лице, и к дефектам руки, ставшим, очевидно, следствием происшествия, о котором шла речь выше. Думается, что подобный «стилистический почерк» отнюдь не добавляет ценности аргументации таких авторов, и даже наоборот, сеет семена сомнений в их объективности.

Учеба юного Сталина в Горийском духовном училище стала тем небольшим окошечком, через которое открывался в той или иной степени перед ним новый мир, мир познания себя и окружающих. Конечно, было бы сильным преувеличением полагать, что в этот шестилетний период произошло становление его личности и формирование характера. Однако именно тогда, видимо, в этот фундамент были заложены первые кирпичики, которые впоследствии уже во время учебы в Тифлисской православной духовной семинарии и определили его облик как человека и политика[124].

Подавляющее большинство имеющихся документальных данных однозначно свидетельствуют о том, что молодой Иосиф в период обучения в духовном училище неизменно проявлял большие способности к учебе и интерес к самому процессу приобретения знаний. С высоты сегодняшних критериев можно, конечно иронически относится к успехам юного грузинского парнишки, который должен был в процессе учебы овладеть также и русским языком, потому что до этого он его, несомненно, не знал, поскольку в его семье единственным языком общения был грузинский. Да и окружающая среда, по-видимому, в основном состояла не из русских.

Вначале юному Сосо приходилось нелегко, о чем свидетельствуют хранящиеся в музее в г. Гори табели его успеваемости: в первые годы преобладали тройки, есть там документы о пересдаче некоторых экзаменов[125]. Однако заложенные в нем природные способности, упорство и трудолюбие помогли ему в преодолении трудностей, он стал показывать примерные результаты в учебе и проявил себя как один из лучших учеников училища. На этот счет имеются многочисленные свидетельства. Даже если мы и сочтем такие позднейшие свидетельства не отвечающими всем критериям достоверности, поскольку они публиковались во время господства культа личности Сталина, тем не менее мы не можем отбросить их, ибо они подкрепляются документальными данными. Речь идет прежде всего об официальном свидетельстве об окончании духовного училища. Приведем его полностью:

«Воспитанник Горийского духовного училища Джугашвили Иосиф… поступил в сентябре 1889 года в первый класс училища и при отличном поведении (5) оказал успехи:

По Священной истории Ветхого Завета — (5)

По Священной истории Нового Завета — (5)

По Православному катехизису — (5)

Изъяснению богослужения с церковным уставом — (5)

русскому с церковнославянским — (5)

Языкам греческому — (4) очень хорошо

грузинскому — (5) отлично

Арифметике — (4) очень хорошо

Географии — (5)

Чистописанию — (5)

Церковному пению русскому — (5)

и грузинскому — (5)

По окончании полного курса учения в духовном училище в июне 1894 года причислен училищным правлением к первому разряду училищных воспитанников с преимуществами, присвоенными окончившим полный курс учения в духовном училище…»[126]

Приведем некоторые высказывания соучеников юного Сосо по Горийскому училищу, которые, на наш взгляд, дают определенное представление о формирующихся чертах характера и личности будущего советского лидера. Так, один из них М. Титвинидзе в 1936 году рассказывал:

«В нашем классе учились дети богатых и бедняков. Их отношение к нам постепенно обострялось еще и потому, что Сталин, считавшийся в классе первым учеником, был из нашей среды.

Сталин обладал исключительной памятью. Объяснения преподавателей он усваивал отлично и потом в точности их пересказывал.

Он никогда не отказывался от своих слов, будучи всегда уверен в их правильности. Прекрасно отвечал он, когда его вызывали к доске.

…Преподаватель Илуридзе упорно придирался к Иосифу и всегда на уроке старался «срезать» его, как вожака нашей группы. Он называл нас «детьми нищих и несчастных».

Однажды Илуридзе вызвал Иосифа и спросил:

— Сколько верст от Петербурга до Петергофа?

Сосо ответил правильно. Но преподаватель не согласился с ним. Сосо же настаивал на своем и не уступал.

Упорство его, нежелание отказаться от своих слов, страшно возмутили Илуридзе. Он стал угрожать и требовать извинений, но Иосиф обладал крепким, непримиримым характером и упорством. Он снова несколько раз повторил то же самое, заявляя, что он прав. К нему присоединились некоторые из учеников, и это еще более разозлило преподавателя. Он стал кричать и ругаться. Сталин стоял неподвижно, глаза его так и расширились от гнева…

Он так и не уступил».[127]

Нам, конечно, трудно судить, насколько глубоким и серьезным было воздействие на юного Джугашвили обстановки, которая царила в духовном училище, какое в целом влияние она оказала на его формирование как личности. Но, видимо, априори можно утверждать, что именно в такие годы, когда человек начинает открывать для себя большой мир, когда он начинает сталкиваться с проблемами, раскрывающими этот мир, он особенно восприимчив, именно в такие годы в его характере и в его мировосприятии закладываются основы человеческой личности. В дальнейшем они укрепляются, совершенствуются и проходят путь эволюционного развития, но, так сказать, исходные параметры остаются в качестве своеобразного остова, стержня человеческой личности. По этой причине представляется необходимым сделать на годах учебы в Горийском духовном училище особый акцент.

С точки зрения возможностей интеллектуального развития духовное училище едва ли давало какие-то значительные возможности. Судя по всему, оно было одним из типичных церковных учебных заведений низшего типа, обучение в котором осуществлялось в привычных рамках тогдашней системы. По отзывам учившихся в нем выпускников, преподавательский состав был достаточно квалифицированным. Так, по словам одного из них Гогличидзе, в нем «учительствовали многие известные преподаватели, литераторы и общественные деятели». В целом обстановка в училище была довольно демократичной. Педагоги являлись людьми, хорошо подготовленными к работе. Смотритель училища был кандидатом богословия, эту ученую степень имел не только он. Трое учителей окончили Киевскую духовную академию. У нее была репутация высококлассного учебного заведения. Преподавали в Горийском училище и студенты-академики[128].

Легко предположить, что среди новых проблем, с которыми не мог не столкнуться юный ученик духовного училища, были такие, как русский язык и его собственное положение среди учащихся. Русского языка он не знал и предстояло одновременно с его изучением проходить и другие предметы. Видимо, для этого и существовали подготовительные классы, с которых и начал Сосо. В период его учебы в Гори в 1890 году в Грузии были ужесточены меры по так называемой руссификации. Стало обязательным преподавание предметов на русском языке, который для многих учеников не только Горийского училища, но и вообще для грузинских школьников был фактически иностранным языком. Не удивительно, что в обстановке растущих социальных трений мероприятия по руссификации вызвали довольно широкое недовольство прежде всего в кругах патриотически настроенной интеллигенции. Не обошли эти настроения и учебные заведения, в том числе и Горийское духовное училище. В той или иной форме протесты находили свое выражение, и одним из участников таких протестов не мог не быть и юный Сосо. На этот счет имеются некоторые свидетельства, однако, на мой взгляд, было бы наивным преувеличивать как масштабы, так и характер подобного рода актов недовольства. В целом процесс адаптации к новым условиям, в том числе и изучение русского языка, не только для Сосо, но и для других, конечно, составлял необходимый элемент приобщения к знаниям.

Вторым новым моментом в его жизни, бесспорно, стало вольное или невольное осознание того, какое место он занимает в сословной иерархии тогдашнего общества. Речь, разумеется, идет не о том, что он начал серьезно сознавать свое неравное, по сравнению с другими, положение в училище, где он являлся своего рода белой вороной в виду своего низкого происхождения и беспросветной бедности родителей. Его одноклассники, как правило, были из состоятельных семей. В раннем детстве такого рода «открытия» воспринимаются особенно болезненно и переживаются глубоко. Мы не располагаем какими-либо свидетельствами на этот счет, но бесспорно одно — юный Сосо, конечно, испытывал на себе соответствующее отношение со стороны других, и это не могло не влиять на него. Иными словами, можно сказать, что это были первые ступени того процесса, который, выражаясь современным языком, можно определить как процесс своей классовой, общественной самоидентификации.

На это обстоятельство с полным на то основанием указал и Л. Троцкий в своей биографии Сталина: «Не менее грубо давала себя знать социальная градация и в школе, где дети священников, мелких дворян и чиновников не раз обнаруживали перед Иосифом, что он им не чета. Как видно из рассказа Гогохия, сын сапожника рано и остро почувствовал унизительность социального неравенства: «Он не любил ходить к людям, живущим зажиточно. Несмотря на то, что я бывал у него по нескольку раз в день, он подымался ко мне очень редко, потому что дядя мой жил, по тем временам богато» Таковы первые источники пока еще инстинктивного социального протеста, который в атмосфере политического брожения страны должен был позже превратить семинариста в революционера», — заключает Троцкий[129].

Если следовать заранее заданной схеме, то легко можно вывести дальнейшее вступление Сталина на революционный путь, то, что он стал профессиональным революционером именно из простого факта его низкого происхождения, из того, что он чуть ли не с пеленок осознал себя борцом против несправедливости и социального неравенства. Такой подход несостоятелен по своему существу, ибо он в сущности объясняет лишь вещи, лежащие на поверхности, страдает примитивизмом. Социальное происхождение не предопределяет пути и перепутья великих исторических личностей. Эта истина настолько банальна, что нет нужды ее как-то аргументировать, тем более что я уже ранее касался этого вопроса.

И в приложении к Сталину она так же справедлива, как и во многих других случаях. Хотя бесспорно, что его происхождение во многом повлияло на весь дальнейший ход его жизни. Горийский период его юности, видимо, во многом схож с жизнью таких же как и он грузинских ребят. Очевидно, основываясь на рассказах своего отца, С. Аллилуева пишет, что он «был обыкновенным деревенским мальчишкой, дрался, пакостил: однажды бросил кирпич сверху через дымоход в очаг, напугал и обжег людей. В школе больше всего любил арифметику, потом математику. Немного рисовал. Греческий помнил и в старости. Должно быть амбиция, стремление достигнуть чего-то, стать хоть в чем-нибудь выше других, досталась сыну от матери. Может быть, именно поэтому он и был в числе сильных учеников в церковной горийской школе. В Тифлисской семинарии он уже не был в числе лучших и бросил ее, не окончив. Церковное образование было единственным систематическим образованием, полученным моим отцом.

Я убеждена, что церковная школа, где он провел в общем более десяти лет имела огромное значение для характера отца на всю его жизнь, усилив и укрепив врожденные качества»[130].

Я привел данное высказывание дочери Сталина для того, чтобы подчеркнуть одну существенную мысль: какое влияние на формирование его характера и личности вообще оказали годы учебы в Горийском духовном училище. Вообще говоря, значение данного, сугубо начального этапа в жизни молодого Иосифа определить можно лишь умозрительно, по аналогии с тем, какое вообще воздействие на становление личности имеют начальные периоды его формирования как человека. Думается, что здесь не следует чрезмерно преувеличивать, равно как и недооценивать глубину и степень воздействия первых лет приобщения к знаниям. Эти годы несомненно накладывают свою печать на дальнейшую эволюцию личности любого человека. Но, разумеется, они не предопределяют направление и характер самого дальнейшего развития, так сказать, будущие контуры личности в целом. В этом контексте мне представляется, что по существу большинство биографов Сталина впадают в крайность, непомерно преувеличивая значение отдельных эпизодов его ранней юности, делая на их основе далеко идущие выводы о его характере и патологических наклонностях. Процесс формирования личности — непрерывный процесс, и даже в зрелые годы он продолжается, никогда в сущности не останавливаясь.

Однако скудность информации о юности Сталина, а главное — определенная изначальная заданность в его оценке — как бы предопределяют соответствующие подходы биографов, превращают их в заложников заранее сформулированных выводов. Я считаю такой стиль и метод неправильными, не позволяющими объективно изложить и интерпретировать даже те скупые факты, на которые в той или иной степени можно положиться как на достоверные.

Поэтому с учетом данной поправки необходимо подходить к оценке известных нам фактов из истории его юности. По общим отзывам его соучеников, он отличался большим старанием в учебе, проявлял живой интерес к чтению и с самым непосредственным сопереживанием воспринимал прочитанное. На это счет имеется немало свидетельств, в частности, широко комментируется его интерес к произведениям грузинской литературы. Он читает поэмы и рассказы И. Чавчавадзе, А. Церетели, Р. Эристави. Самое сильное впечатление на него произвел роман «Отцеубийца» А. Казбеги. Главный герой романа по имени Коба — смелый, сильный духом, немногословный борец с несправедливостью — стал впоследствии партийным псевдонимом Сталина. По словам упоминавшегося выше И. Иремашвили, «идеалом и предметом мечтаний Сосо являлся Коба… Коба стал для Сосо богом, смыслом его жизни. Он хотел бы стать вторым Кобой, борцом и героем, знаменитым, как этот последний. В нем Коба должен был воскреснуть. С этого момента Сосо начал именовать себя Кобой и настаивать на том, чтобы мы именовали его только так. Лицо Сосо сияло от гордости и радости, когда мы звали его Кобой»[131].

Главным и основным его занятием в свободное от уроков время было чтение книг. В училище имелась неплохая библиотека, но подбор книг вскоре перестал удовлетворять Сосо. Он жаловался товарищам, что не может найти хороших, интересных книг. Ученик старшего класса Ладо (Владимир) Кецховели рассказал ему о частной библиотеке Арсена Каланадзе.

Каландадзе имел в Гори типографию, книжный магазин и библиотеку, в доме у него собиралась местная интеллигенция. Пристрастившийся к чтению Сосо Джугашвили к концу своего пребывания в училище перечитал почти все книги, имевшиеся у Каланадзе[132].

По мере того как молодой Сосо овладевал русским языком, у него появлялся интерес и к русской литературе, к которой он постепенно приобщался. Как свидетельствуют источники, уже в эти годы Сосо познакомился с такими классиками русской литературы, как Пушкин, Лермонтов, Некрасов и др. «Мы восторженно любили Пушкина и Лермонтова, — вспоминал один из соклассников Сталина. — С особым удовольствием читали произведения, посвященные Кавказу: «Мцыри» Лермонтова, «Кавказский пленник», «Обвал», «Кавказ» Пушкина…»[133] Несомненно, что Сосо любил стихи. И сам начал их сочинять, когда еще учился в Горийском училище. По словам его однокашника Г. Елисабедашвили, он «писал экспромтом и товарищам часто отвечал стихами». Писали стихи и его приятели, они друг друга поощряли к своего рода соревнованию[134].

Зачитывался Сосо и приключенческими романами М. Рида, Ж. Верна и Ф. Купера, о чем сам рассказывал позднее советскому авиаконструктору А. Яковлеву. Впрочем, увлечение произведениями этих писателей было в то время повсеместным[135].

По свидетельствам его соучеников по училищу, Сосо научился отлично рисовать, хотя в те годы в училище рисованию не обучали. Принимал он активное участие и в общественных начинаниях молодежи — концертах, любительских спектаклях и т. п.[136]

Более подробно с начальным процессом формирования, так сказать, истоков эстетических вкусов и пристрастий молодого Сталина знакомит книга Е. Громова, из которой взяты некоторые из приведенных выше свидетельств. При всей своей заданности, она отличается среди книг, посвященных Сталину и его отношению к литературе и искусству, относительной объективностью и стремлением раскрыть действительную картину формирования художественных вкусов и пристрастий Сталина.

В целом, как бы подводя итог горийскому периоду в жизни Сталина, можно с достаточной уверенностью утверждать следующее. Именно тогда он сделал первые шаги на долгом и трудном пути познания жизни, впервые соприкоснулся с ее реальными проблемами, столкнулся с живыми фактами социального неравенства, на собственном опыте ощутил то, с чем сопряжено его положение на низших ступенях тогдашней иерархической лестницы. Думается, что впечатления и ощущения, которые он вынес из всего этого, в немалой степени повлияли на его мировосприятие, каким бы наивно-детским оно ни было в его годы. Это было, условно говоря, первое знакомство с реальностями классового мира, который впоследствии он вознамерился переделать.

Другим непосредственным результатом, очевидно, стало то, что он начал понимать и осознавать значение знаний в жизни человека, необходимость овладения этими знаниями, поскольку они расширяли жизненные горизонты, открывали новые перспективы. Именно в этот период он соприкоснулся с таким поистине бесценным духовным сокровищем, которое представляла из себя русская литература. Зародившаяся в его сознании любовь к русской литературе стала одним из важнейших источников его дальнейшего духовного развития. Кстати сказать, любовь к русской литературе он сохранил на всю жизнь.

В известном смысле горийский период в жизни молодого Иосифа стал той первой ступенькой, которая в дальнейшем привела его в лагерь бунтовщиков, а затем и сознательных ниспровергателей существовавшего общественного строя — в лагерь революционеров.

В этом контексте несомненный интерес представляет, как мне кажется, и вопрос об отношении юного Сталина к религии. Ведь по своему существу религиозная идеология в царской России, не говоря уже о церкви, были призваны не расшатывать устои государственной власти, а, наоборот, способствовать всемерному укреплению этой власти, прививать верующим чувство незыблемости сложившихся на протяжении веков порядков. Православие играло роль государственной идеологии и являлось одним из главных элементов, цементирующих целостность Российской империи.

Конечно, в сознании молодого бунтовщика, в которого со временем превратился Сосо, роль религии и церкви не могли восприниматься в такой обнаженной социальнонравственной ипостаси. Более того, к уяснению великой потенциальной роли религии в общественной жизни он пришел уже в период своей зрелости как государственного деятеля, облеченного колоссальной ответственностью. Именно этот аспект мировоззренческих представлений Сталина будет затронут в дальнейшем, когда мы будем касаться его государственной деятельности. Здесь же хотелось высказать некоторые соображения, касающиеся религиозности молодого Сталина в самом обыденном смысле. Проще говоря, речь идет о том, отразилось ли религиозное воспитание и образование на выборе его жизненного пути как революционера.

Прежде всего необходимо оттенить одну простую мысль: религия сама по себе никогда не была в силу своей природы враждебна идее революции как выражению практических шагов по ликвидации несправедливости в жизни. Более того, религиозная среда часто давала миру великих революционеров-бунтарей. Дала она немало и мыслителей, оказавших большое влияние на формирование всякого рода революционных воззрений. В этом смысле нельзя искусственно возводить какую-то глухую стену между бунтарским духом, идеями установления справедливого общественного строя и религиозными взглядами и воспитанием. Поэтому мне кажется, что в своей основе религиозное воспитание, которое молодой Сосо получал в духовном училище и в семинарии, не играло роль серьезного препятствия на пути становления его как революционной личности. В некотором смысле даже наоборот: идеи добра и справедливости, заложенные в основу многих христианских, да и иных религиозных вероучений, диктовали необходимость критической оценки а «скорее переоценки» реальностей, с которыми сталкивались верующие.

В период, когда Сталин был у власти, довольно настойчиво внедрялась точка зрения, согласно которой юный Сталин чуть ли не с первых лет обучения в Горийском духовном училище проявлял явно непочтительное отношение к религии и к вере в бога вообще. Приведем в качестве образчика воспоминание одного из сотоварищей Иосифа по училищу:

«Если память мне не изменяет, беседа, о которой я хочу рассказать, имела место, когда Иосифу и мне было по 13 лет.

Во время летних каникул, возвратившись в Гори из родного села Бершусти, я навестил Иосифа, и мы вышли гулять на улицу. Прошли мост через Куру, перешли за полотно железной дороги и расположились на зеленой лужайке.

Молодые, еще не искушенные в жизни, мы любили беседовать на отвлеченные темы. Я заговорил о боге. Иосиф слушал меня и после минутного молчания ответил:

— Знаешь, нас обманывают, бога не существует.

Эти слова удивили меня. Ни от кого еще не слышал таких слов.

— Сосо, что ты говоришь?!

— Я дам тебе прочесть книгу, из которой ты увидишь, что мир и вся жизнь устроены по-иному, и разговоры о боге — пустая болтовня, — сказал Иосиф.

— Какая это книга? — заинтересовался я.

— Дарвин. Обязательно прочти, — наставительно ответил Иосиф».[137]

Из подобного рода свидетельств можно заключить, что юный Сталин был чуть ли не убежденным атеистом. Однако такая картина кажется мне не соответствующей подлинной реальности. Из многих воспоминаний товарищей юного Сосо вырисовывается иная картина. Тот же самый Г. Глурджидзе, свидетельство которого приведено выше, в 1939 году говорил, что Сосо был «очень верующим», «всегда присутствовал на богослужениях» и был заводилой церковного хора, что «он не только сам соблюдал религиозные обряды, но и напоминал нам об их значении»[138].


4. Тифлисская семинария

Прежде чем непосредственно перейти к семинарскому периоду жизни Сталина, роли, которую он сыграл в формировании его политических взглядов и убеждений, а в конечном счете в определении его дальнейшего жизненного пути, следует хотя бы в самом общем виде осветить вопрос о содержании семинарского образования, объеме и уровне знаний, получаемых семинаристами, об основных особенностях, которыми характеризовалась система этого довольно распространенного в то время вида образования в России. Духовные семинарии представляли собой средне-духовные учебные заведения. Они сыграли важную роль в интеллектуальном и нравственном развитии страны, в процесс приобщения народа к знаниям, в становлении самой системы среднего образования. Значительна роль семинарий и в такой сфере, как возникновение и развитие революционного движения, возникновение и рост бунтарских настроений в молодежной среде. Духовное образование, прежде всего среднее, было относительно доступным, что имело существенное, даже первостепенное значение для малосостоятельных сословий России. Что касается образовательного уровня семинаристов по окончании полного семинарского курса, то он в целом соответствовал гимназическому уровню. Если образовательный уровень «среднего» гимназиста и «среднего» семинариста был примерно одинаков, то по общему развитию семинаристы не только не уступали гимназистам, но и превосходили их. Выпускник семинарии после проверочного испытания мог поступить на любой факультет университета[139].

Содержательный элемент образования в семинарии состоял из преподавания богословских дисциплин и общеобразовательных, примерно тех же самых, что и в обычных гимназиях. Приоритет, естественно, отдавался богословским предметам. В основу общего образования было положено изучение классических языков и математики, причем за первые четыре года обучения (а в семинарии был шестилетний курс) учащиеся проходили гимназический курс (с добавлением некоторых богословских дисциплин), а два последних года посвящались преимущественно освоению богословских дисциплин.

Большую часть семинаристов составляли те, кто содержался на полном казенном обеспечении — так называемые казеннокоштные. Административно-преподавательская система семинарии имела следующую иерархию: во главе семинарии стоял ректор, затем шли инспектор, помощник инспектора, преподаватели обязательных предметов, надзиратели и прочие должностные лица (духовенство, экономы и т. п.).

Особо следует сказать о повседневной жизни воспитанников семинарии. Она проходила под строгим надзором: запрещалось самовольно отлучаться из семинарии, участвовать в публичных чествованиях общественных деятелей, посещать театры, собирать сходки, читать «неблагонадежную» литературу, а под ней на практике подразумевались почти все периодические издания. Интерес к такого рода литературе увеличивался хотя бы в силу самого факта запрета (по пресловутой формуле — запретный плод сладок). Характерно в этом смысле признание главы Синода (высшего церковного органа России) К.П. Победоносцева: «Нередко случалось, — констатировал Победоносцев в 1890 г., — что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу… у самих начальников и преподавателей»[140].

Репрессивные меры администрации семинарий, такие как прекращение или сокращение выписки периодики, всякого рода запреты приводили к тому, что учащиеся заводили тайную библиотеку, начинали издавать рукописный журнал; несмотря на преследования, такие «кружки самообразования» возрождались каждые несколько лет. Их руководителей (по признанию администрации, самых способных и прилежных семинаристов) исключали из учебных заведений, высылали на родину, отдавали под надзор полиции[141].

Политика религиозных властей вела и к иным тяжелым последствиям: принудительная церковность, насаждаемая в духовной школе посредством обязательного посещения богослужений, участия в церковном пении и чтении, давала, как правило, обратный эффект. «Нельзя молиться по приказу, из-под палки, в продолжение четырех часов, — писал преподаватель семинарии. — Воспитанник стоит и проклинает все. Я никогда нигде не слышал более страшных проклятий, чем за семинарской службой». Озлобление учащихся обращалось не только против учебных начальников и церкви, но и против всего государственного порядка в целом, о чем говорили непрерывные волнения в семинариях. Глава Синода отмечал в 1890 г., что почти во всех делах о политических заговорах было зафиксировано участие семинаристов[142].

Существовавшая система довольно суровых наказаний за нарушение внутреннего распорядка семинарской жизни (а она включала в себя такие меры, как внушение, выговор, водворение на несколько дней в карцер и, наконец, исключение из семинарии с правом обратного поступления в семинарию или без такового) не только не могла устранить недовольство семинаристов, но, напротив, часто вела к усилению их недовольства, рождала еще более энергичный протест. С известной долей упрощения можно утверждать, что духовные семинарии в Российской империи играли двоякую роль: кузницы духовных пастырей и кузницы кадров для революционной деятельности. Достаточно сказать, что выходцами их духовных семинарий были такие масштабные фигуры русской национальной и революционной мысли, как Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, под мощным воздействием идей которых формировались взгляды многих будущих революционеров.

Обрисованная в самых общих чертах картина семинарского образования в России и обстановка, царившая в семинариях, в той или иной степени свойственны были всей семинарской системе, в том числе и Тифлисской православной духовной семинарии. Разумеется, в каждой из них были свои особенности, порожденные местными условиями, была своя история, свои герои и свой собственный мартиролог.

Тифлисская семинария по примечательному стечению обстоятельств была основана в 1755 году, когда был открыт и Московский университет[143]. В каком-то смысле семинария для Грузии сыграла ту же роль, что и Московский университет для России.

Здесь нет необходимости подробно рассматривать историю этой семинарии. Но на одном весьма важном для формирования жизненного пути молодого Сталина обстоятельстве, связанном с Тифлисской семинарией, стоит остановиться особо. Речь идет о том бунтарском духе, который царил в семинарии в годы, предшествовавшие его поступлению туда и в период обучения в ней. Вне всякого сомнения, этот факт не мог не сыграть и сыграл важную роль, если не в выборе конечной жизненной цели молодого Иосифа, то уж во всяком случае в общем направлении его дальнейшего развития.

В Тифлисской семинарии еще до поступления туда Иосифа произошел поистине драматический случай, всколыхнувший всю Грузию и получивший довольно широкий отзвук даже в России. Исключительно жесткий внутренний режим, постоянная слежка за семинаристами, бесцеремонные обыски их жилых помещений и личных вещей в поисках так называемой подрывной литературы периодически приводили ко всякого рода конфликтам. Эпизодически среди семинаристов возникало недовольство, принимавшее различные формы протеста. Ответы на такие протесты были довольно стандартные — всякого рода наказания, ужесточение режима и т. п. меры. Так было, в частности, в 1873 году, когда, согласно донесению жандармского полковника своему начальству, некоторые учащиеся были замечены за чтением «недозволенной» литературы (Дарвина, Бокля, Милля, Чернышевского), а трое из учителей вели преподавание своих предметов «в либеральном духе», за что были уволены со службы и переданы в жандармерию[144].

В 1885 году при очередном обыске была обнаружена «недозволенная» литература. За этим, естественно, последовали суровые дисциплинарные санкции, в частности, ряд семинаристов, среди которых числились наиболее способные ученики, был исключен из учебного заведения. В их числе оказался и Иосиф Лагиашвили — сын священника из Горийского уезда, который потом тщетно добивался своего восстановления. В ряду этих событий был и такой драматический эпизод: один из семинаристов — Сильвестр Джибладзе (с именем которого в дальнейшем оказалось связанным вступление молодого Сталина на революционный путь) дал пощечину ректору семинарии протоирею Чудецкому, вызвав этим поступком бурное одобрение своих товарищей. За это он был исключен из семинарии, осужден на три года штрафной военной службы.

Позднее, в июне 1886 года доведенный до отчаяния, Лагиашвили убил ректора семинарии протоиерея Чудецкого, который отличался особым мракобесием, неприкрытой ненавистью к Грузии и ее культуре. Событие это всколыхнуло весь Тифлис. Семинария была на несколько месяцев закрыта. Начальник Тифлисского жандармского управления доносил по службе, что тифлисская семинария находится в весьма неблагоприятном положении по сравнению с другими семинариями в России, а ее учащиеся часто выказывают антирелигиозный настрой мыслей и враждебность к России. «Экзарх Грузии Питирим, ставленник Святейшего синода, с кафедральной трибуны проклял весь грузинский народ. Достойный ответ Питириму дал видный общественный прогрессивный деятель Грузии Дмитрий Кипиани. Выступление Д. Кипиани было воспринято как оскорбление Святейшего синода и самого самодержца. Петербург требовал предания суду «дерзкого» защитника грузинского народа. Д. Кипиани был осужден на трехлетнюю ссылку в Астрахань. Накануне окончания срока ссылки этот бесстрашный человек, защищавший честь своего народа, был зверски убит…»[145]

Недовольство учеников семинарии было порождено многими причинами. Прежде всего режимом, который царил в ней, непрерывной слежкой, издевательствами, которым подвергались учащиеся. К этому присовокуплялись и более серьезные мотивы, связанные с растущим недовольством в связи с ущемлением чувства национального достоинства, бесцеремонным процессом русификации не только самого преподавания, но и по существу всех основных сфер духовной жизни Грузии. Постепенно намечались и вызревали элементы и социального протеста как отражения общего для тогдашней Грузии компонента общественного развития. Можно сказать, что общественная атмосфера, царившая в Грузии в тот период, формировалась под непосредственным воздействием таких факторов, как национальный вопрос, или иначе говоря, рост национального самосознания; социальный вопрос и связанные с ним проблемы; комплекс проблем национально-культурного порядка; критика царизма с позиций либерального демократизма. Вообще все эти процессы развивались на самобытной почве Грузии, и вместе с тем они какой-то незримой нитью постепенно связывались с общими тенденциями развития общественной жизни Российской империи в целом. На всех этих аспектах мы остановимся позднее, рассматривая процесс приобщения молодого Сталина к идеям революционной борьбы против царизма. Сейчас же хочется подчеркнуть тот момент, что все указанные выше факторы в определяющей степени отразились на выборе жизненного пути молодого Иосифа Джугашвили.

Следует отметить, что буквально за несколько месяцев до его поступления в семинарию — в декабре 1893 года — там состоялась довольно мощная забастовка учащихся, о которой жандармский генерал Янковский информировал свое начальство в Петербурге. По его информации, учащиеся требовали увольнения некоторых преподавателей и введения преподавания грузинской литературы. Экзарх Грузии провел целый день в семинарии, стремясь убедить учеников отказаться от забастовки. Его усилия не принесли результата. Тогда ректор семинарии обратился за помощью к полиции. Семинария была закрыта, а ученики отправлены по домам. Общественность Тифлиса была возбуждена и расценивала такие акции как проявление несправедливости. Учащиеся, перед тем как покинуть семинарию, давали клятву солидарности друг с другом.

Суровые репрессии не заставили себя ждать; 87 учеников были исключены из семинарии, в их числе Ладо Кецховели (в дальнейшем один из тех, кто оказал на молодого Иосифа огромное влияние в плане вступления его на революционный путь), М. Цхакая — видный в дальнейшем деятель партии большевиков и один из близких соратников В.И. Ленина[146]. 23 из них даже было запрещено проживание в Тифлисе.

Один из западных биографов Сталина И. Дойчер пишет: «Когда пятнадцатилетний Джугашвили появился в семинарии, эхо последней забастовки было еще очень свежим. Учащиеся наверняка должны были обсуждать это событие и комментировать исключение 87 своих товарищей, и новичок мог только симпатизировать требованию, чтобы его родная литература преподавалась в семинарии. Таким образом, с самого начала он был заражен политическим брожением»[147]. Есть все основания согласиться с такой оценкой, поскольку она верно отражает обстановку, в которой юный Джугашвили начал этот свой, можно сказать, определяющий этап жизненного пути.

В официальной биографической хронике, которая помещалась в каждом томе сочинений Сталина, издававшихся при его жизни, сообщается, что 2 сентября 1894 года он поступает в первый класс Тифлисской духовной семинарии. Для поступления в семинарию ему необходимо было сдать приемные экзамены, которые он, по свидетельству современников, сдал блестяще. Факт поступления в семинарию отражен и в «Духовном Вестнике грузинского экзархата» от 1 января 1895 года, где сообщалось, что в числе других 18 ребят Иосиф Джугашвили был зачислен в первый класс в качестве полупансионера, т. е. не на полный казенный счет[148]. Его матери, очевидно, пришлось доплачивать какую-то сумму денег за его пребывание в семинарии. Впоследствии вопрос об оплате учебы в семинарии всплыл в качестве одной из версий при рассмотрении причин исключения Сталина из духовной семинарии.

Документальные свидетельства, в том числе и официальные архивные документы, которыми располагают биографы Сталина, дают вполне определенное представление о том, как молодой Иосиф учился в семинарии. В первые два года он занимался прилежно и был одним из лучших учеников своего класса, хотя не самым лучшим, как это было в период его обучения в Горийском духовном училище. При наличии незаурядных природных данных, блестящей памяти и целеустремленности, отличавшими его, тот факт, что он не стал первым в своем классе, объясняется, видимо, иными причинами. Скорее всего главную роль сыграл здесь, выражаясь современным языком, некоторый пересмотр обычной шкалы жизненных ценностей. Другими словами, овладение семинарской программой, освоение преподававшихся предметов перестало для него быть главной целью на данном отрезке жизненного пути. Как свидетельствовали его соученики, Иосиф перестал уделять внимание урокам, учился на тройки — лишь бы сдать экзамены. Он не терял времени и энергии на усвоение легенд из священного писания и уже с первого класса начал интересоваться светской литературой, общественно-экономическими вопросами. Из предметов, преподававшихся в семинарии, молодой Сталин особенно любил гражданскую историю и логику, по которым у него неизменно были отличные отметки. По остальным предметам он готовился в конце года, к экзаменам[149]. Его соученики отмечали, что Сосо увлекался исторической литературой, в первую голову историей великой французской революции, революции 1848 года, парижской коммуны, историей России. Автор книги о молодом Сталине Э. Смит, в свою очередь, пишет, что Иосиф-семинарист изучает произведения Гюго и Бальзака, Дарвина и Теккерея, Фейербаха и Спинозы, хотя, видимо, и не в таком объеме, как утверждают советские источники о его семинарской жизни[150].

В целом складывается такая картина: особого прилежания к занятиям в семинарии Иосиф не проявлял, рамки семинарской программы его не удовлетворяли, он всячески стремился выйти за ее жесткие пределы. Определенная апатия к учебе была своеобразным выражением более глубокого общего недовольства, зревшего в душе Иосифа-семинариста.

Учеба в семинарии стала для него важным этапом в овладении русским языком, открывавшим широкие горизонты познания мира. И хотя некоторые апологетически настроенные в отношении Сталина биографы делают особый акцент на том, что он в это время уже чуть ли не в совершенстве овладел русским языком, такое утверждение, на мой взгляд, едва ли соответствует действительности.

Конечно, молодой Иосиф проявлял незаурядные способности и в овладении русским языком, который фактически стал для него родным. Но это произошло не в период его обучения в семинарии, а значительно позже. На семинарские же годы как раз и приходится время интенсивной работы над русским языком. О весьма высоком, но отнюдь не совершенном уровне его знаний русского языка свидетельствует один из подлинных архивных документов, а именно его собственноручное объяснение в адрес ректора семинарии в связи с пропуском занятий. Приводим это объяснение полностью:

«О. Инспектор!

Я не осмелился бы писать Вам письмо, но долг — избавить Вас от недоразумений на щет неисполнения мною данного Вам слова — возвратиться в семинарию в понедельник — обязывает меня решиться на это.

Вот моя история. Я прибыл в Гори в воскресение. Оказывается умерший завещал похоронить его вместе с отцом в ближайшей деревне — Свенеты. В понедельник перевезли туда умершего, а во вторник похоронили. Я решился было возвратиться во вторник ночью, но вот обстоятельства, связывающая руки самому сильному в каком бы отношении ни было человеку: так много потерпевшая от холодной судьбы мать умершаго со слезами умоляет меня «быть ея сыном хоть на неделью».

Никак не могу устоять при виде плачущей матери и, надеюсь простете, решился тут остаться, тем более, что в среду отпускаете желающих.

Воспитан. И. Джугашвили.»[151]

Молодой Сталин проучился в Тифлисской семинарии неполных пять лет. За это время он изучал наряду с богословскими предметами также общеобразовательные, к которым у него был большой интерес. В семинарии изучались русский язык, литература, математика, логика, гражданская история, греческий и латинский языки. В воспоминаниях современников и в других архивных документах не зафиксирован достаточно определенно его интерес к богословским наукам. Однако априори можно утверждать, что он как один из примерных семинаристов достаточно хорошо овладел соответствующими богословскими дисциплинами. Без этого вообще его пребывание в семинарии было бы немыслимо.

Вместе с тем нет и фактов, которые бы говорили в пользу того, что юный Иосиф проявлял особое рвение в овладении богословскими предметами и в отправлении всякого рода религиозных обрядов. При той косности и муштре, а также казенщине, сопровождавшей религиозные службы, трудно было ожидать особого рвения. Мы уже вскользь касались вопроса о религиозном факторе в формировании мировоззрения молодого Сталина. Здесь хотелось бы остановиться на одном любопытном моменте. После крушения Советского Союза некоторые патриотически настроенные круги православной русской церкви и вообще патриоты — оппоненты «демократов», поборники самобытного пути исторического развития России стали довольно активно выдвигать и обосновывать ту точку зрения, что Сталин был якобы внутренне верующим человеком, несмотря на все те жесткие репрессии, которым была подвергнута церковь в период его нахождения у власти. Приведем здесь высказывание отца Дмитрия Дудко — известного современного церковного писателя и проповедника. Он ссылается на мысль, высказанную русским философом Н. Бердяевым, о том, что атеизм — это дверь к Богу с черного хода, и далее развивает ее применительно к вопросу о вере Сталина в Бога. «Сталин с внешней стороны атеист, — замечает он, — но на самом дело он верующий человек… Не случайно в Русской православной Церкви ему пропели, когда он умер, даже вечную память, так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он и учился в Духовной Семинарии, хотя и потерял там веру, но чтоб по-настоящему ее приобрести. А мы этого не понимаем…»[152]

Я здесь лишь пунктиром обозначил такую сложную и значительную проблему, как отношение Сталина к религии и Богу. Она требует специального исследования, которое выходит за рамки целей, поставленных в данной работе. Здесь же хотелось оттенить одно существенное обстоятельство, постоянно привлекающее внимание всех, кто пишет о Сталине. Речь идет о влиянии духовного образования, полученного им, на склад его мышления и особенно на манеру выражения своих мыслей. Каждому, кто знакомится с его статьями и речами, сразу же бросается в глаза весьма своеобразная речевая стилистика и манера аргументации. Они, бесспорно, несут на себе печать глубокого воздействия стиля изложения, присущего многим богословским сочинениям. Здесь влияние Горийского духовного училища и Тифлисской духовной семинарии видно, как говорится, даже невооруженным глазом.

Приведем в связи с этим мнение доктора философских наук, профессора Петербургского университета А.Л. Вассоевича:

«И.В. Сталин получил духовное образование, и можно не сомневаться, что его особенности повлияли и на систему доказательств в сталинских трудах, и на стилистику сталинских выступлений. Один из лучших образцов церковного красноречия (который легко обнаружить, например, в творениях Иоанна Златоуста) состоит в риторическом приеме многократного повторения нескольких ключевых словосочетаний. Этот прием был взят на вооружение воспитанником Горийского духовного училища и Тифлисской духовной семинарии И.В. Сталиным при подготовке своих политических выступлений. Великий революционер прекрасно осознавал сильнейшее психологическое воздействие излюбленной им риторической фигуры… Собрание его сочинений убеждает читателя в том, что излюбленному приему И.В. Сталин оставался верен вплоть до последних лет жизни. Через четыре с лишним десятилетия после смерти «отца народов», задумываясь над истоками прежде всего психологических побед, которые И.В. Сталин всякий раз одерживал над деятелями троцкистской оппозиции, нельзя сбрасывать со счета и того, что бурливое и цветастое революционное красноречие Льва Троцкого в конечном счете оказывалось менее эффективным, чем сталинская риторическая манера многократных повторов. Заимствованная из церковного красноречия и обращенная к населению страны, которая еще недавно была православной, эта манера оказывалась более близкой и понятной также для большинства вышедших из простонародья членов большевистской партии»[153].

Оппоненты Сталина старательно акцентируют на данном моменте свое внимание и упрекают его в догматизме, схематизме и риторичности, свойственными языку религиозных проповедей и наставлений. Внешне это выглядит действительно так, хотя в самой такой манере, на мой взгляд, как и в любой другой, нет ничего зазорного и предосудительного. Примеров религиозно окрашенных, если можно так сказать, оборотов сталинской речи достаточно много. Стоит только вспомнить его знаменитое выступление по радио 3 июля 1941 года с вошедшим чуть ли не в поговорку обращением «Братья и сестры!», а также известную клятву выполнить заветы Ленина, произнесенную 26 января 1924 года, в которой рефреном звучал такой оборот: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам… Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!» и т. д.

Стилистическая окраска такого рода приемов, а также постоянно использовавшиеся им образцы риторических вопросов, адресованных как бы к самому себе, а также в первую очередь к слушателям, и соответствующих ответов на них, и многие другие ораторско-литературные особенности его устной и письменной речи — все это несет на себе зримую печать образования, полученного им в духовных учебных заведениях. В этом контексте, конечно, особое влияние на него оказал Катехизис, в котором основы религиозной веры излагаются в форме вопросов и ответов на них.

Можно, конечно, иронизировать на этот счет, к чему охотно прибегали в прошлом и прибегают в наше время критики Сталина. Однако в подобных методах есть и свои, причем немалые, достоинства. Весь строй проповедей церковного характера в силу своей предметной сущности требовал простоты и ясности языковых средств, четкости и предельной доходчивости в изложении мыслей[154]. Некоторые биографы Сталина подчеркивают, что такой строй речи Сталина был обусловлен необходимостью того, чтобы его понимали все — и образованные, и необразованные, даже малограмотные люди. Чтобы его понимали в такой огромной стране, каким был Советский Союз, от западных окраин до Тихого океана. И в таком объяснении, помимо зримого влияния церковного образования, полученного Сталиным, содержится рациональное зерно. Кроме всего прочего, такой речевой стиль характеризует Сталина как человека, крайне критически относившегося к различным «красивостям» речи, к чему так часто, в меру и не в меру, прибегали деятели революционного движения в то время. Ясность речи отражает ясность мысли, простота изложения мысли свидетельствует о том, что мысль продумана, осмыслена и нашла свое адекватное выражение.

Сказанное выше касается, строго говоря, сугубо внешней стороны его семинарского образования. Если же вести речь о содержательной стороне дела, то, видимо, общий круг его знаний не по богословским, а по светским предметам, в общем соответствовал уровню гимназического курса. Этот уровень в старой России, как оценивают и современные специалисты по образованию, был довольно приличным. Рискуя повториться, снова напомню, что дочь Сталина С. Аллилуева в своих воспоминаниях особо подчеркивала, что отец «греческий помнил и в старости»[155].

Здесь следует специально отметить, что во всем письменном наследии Сталина, а также в его речах мы ни разу не встретим даже малейшего намека на знание греческого языка, не говоря уже о латинском, который он также изучал. А при той чуть ли не феноменальной памяти, о которой пишут почти все, кто с ним соприкасался, можно с полным основанием предположить, что словарный состав иностранных языков, в данном случае греческого и латинского, был ему в определенном объеме знаком достаточно хорошо. Однако следов использования этих языков в его произведениях мы не находим. О причинах этого можно лишь строить различные предположения. Одна из них такая: в начальный период деятельности Сталина знание латинского и греческого языков на гимназическом уровне было явлением настолько банальным, что никому просто не приходило в голову демонстрировать эти знания, хотя в работах Ленина, Троцкого, Бухарина и других деятелей большевистской партии часто встречаются латинские крылатые слова и изречения[156].

На эти моменты я обращаю внимание отнюдь не из желания отметить у Сталина какие-то особые лингвистические дарования, которых у него, вполне возможно, и не было. А только лишь для того, чтобы оттенить его спокойную реакцию и выдержку, когда в дальнейшем в период острой политической борьбы его оппоненты, в особенности Троцкий, изощренно изгалялись над тем, что он не владеет иностранными языками. Порой стремление уязвить Сталина «по этому пункту» обретало какой-то поистине анекдотический и смехотворный характер. Как будто знание иностранных языков является непременным атрибутом, обязательным для политического руководителя. Никто не спорит, что иностранный язык является, по словам К. Маркса, орудием в жизненной борьбе. Знание иностранных языков расширяет возможности любого политического деятеля, раздвигает его общий кругозор, но оно не способно из мелкотравчатого политика сделать крупного политического деятеля.

Данное отступление от непосредственного предмета рассмотрения продиктовано тем, что в политической биографии Сталина, в истории всей его деятельности как политической фигуры указанное выше обстоятельство порой обретало значение, далеко выходившее за рамки чисто образовательной проблемы. Многие его политические концепции стратегического масштаба ставились под сомнение по причинам якобы «национальной» ограниченности, проистекавшей, в частности, из-за незнания иностранных языков. Подобные «аргументы» не выдерживают серьезной критики.

Но вернемся к вопросу о том, что дала молодому Иосифу духовная семинария, какой след оставила она в его характере и как она повлияла на выбор главных жизненных целей. Понятно, что дать исчерпывающие ответы на все эти важные, можно сказать, ключевые вопросы его жизненного пути на этапе формирования молодого Сталина как личности, совсем нелегко. И трудность объясняется не только относительной скудностью фактических материалов, но и тем, что сам Сталин, как это ни покажется странным, в дальнейшем, во все периоды своей деятельности, почти не затрагивал эти вопросы. Имеются скупые факты, касающиеся времени обучения в семинарии, которые, скорее всего со слов отца, приводит его дочь в своих книгах. Эти свидетельства представляются вполне достоверными. Чего, однако, нельзя в полной мере сказать о свидетельствах, опубликованных при жизни Сталина, где авторами выступают его соученики по семинарии и сподвижники по раннему периоду его революционной деятельности. В своем подавляющем большинстве они выдержаны в откровенно апологетическом ключе, и уже в силу этого вызывают серьезные сомнения. Впрочем, полностью отвергать их тоже нет достаточных оснований, поскольку некоторые из них в той или иной степени подтверждаются некоторыми независимыми источниками. Поэтому, очевидно, на эти свидетельства также можно опираться, отдавая себе отчет в том, что они требуют критической оценки.

В качестве вполне достоверного факта можно констатировать, что молодой Сталин проявлял большой интерес к чтению как художественной, так и научно-популярной литературы. Богословские науки, в особенности Старый и Новый завет, он, конечно, знал уже в силу самого своего обучения в духовных учебных заведениях, того большого внимания, которое уделялось там их усвоению.

В семинарии, продолжая традиции, заложенные в Горийском училище, Иосиф увлекается чтением произведений русской классической литературы. Правда, уже четко обозначился и определенный крен в сторону произведений критического реализма. Он читает сочинения Щедрина («Господа Головлевы»), Гоголя («Мертвые души»), Эркмана-Шатриана — «История одного крестьянина», роман Теккерея «Ярмарка тщеславия» в двух томах (в то время он был переведен как «Базар житейской суеты») и много других книг. С детства Сталин хорошо знал грузинских писателей, любил произведения Ш. Руставели, И. Чавчавадзе, В. Пшавела. Особо следует сказать о том, что, увлекаясь литературой, Сталин в период учебы в Тифлисской семинарии написал несколько стихотворений, которые очень понравились Илье Чавчавадзе, — достаточно отметить, что они помещались в газете «Иверия», которую редактировал Чавчавадзе, на первой странице, на видном месте. (Г. Паркадзе. Из воспоминаний о нелегальных сталинских кружках. «Заря Востока» № 46 от 26 февраля 1939 г.)

В июне — декабре 1895 года на страницах «Иверии» за подписью И. Дж-швили (И. Джугашвили), а затем — Сосесло (уменьшительное от имени Иосиф), было напечатано пять стихотворений Сталина. Из них одно является посвящением писателю Рафаэлу Эристави, другое называется — «Луне», а остальные не озаглавлены.

Стихотворения молодого Сталина обратили на себя внимание. В 1901 году грузинский общественный деятель М. Келенджеридзе, составивший пособие по теории словесности, поместил в книге среди лучших образцов грузинской классической литературы стихотворение за подписью — Сосело.

В 1907 году тот же М. Келенджеридзе составил и издал «Грузинскую хрестоматию или сборник лучших образцов грузинской словесности» (т. I), в которой на 43-й с границе помещено стихотворение Иосифа Сталина, посвященное Р. Эристави. Шестое стихотворение «Старец Ниника» было напечатано в газете «Квали» в июле 1896 года[157].

В связи с «поэтическим творчеством» молодого Сталина необходимо отметить следующее обстоятельство. В период шквальной критики Сталина и сталинизма, которая развернулась в период перестройки и после нее, некоторые высказывали сомнение в том, что указанные выше стихи принадлежат перу молодого Сталина. «Доказательством» правомерности таких сомнений послужило то, что некоторые из них были подписаны псевдонимом И. Дж-швили, который, мол, мог использовать писавший в то же время поэт Иван Джавахишвили. Как справедливо и язвительно в данном случае замечает явно критически настроенный по отношению к Сталину Р. Конвест, если псевдоним И. Дж-швили еще и можно приписать Ивану Джавахишвили, то Сосело едва ли[158]. Добавим к этому, что писать стихи, а тем более публиковать их в прессе семинарист Джугашвили не имел права, это считалось грубейшим нарушением уставных норм семинарской жизни. Поэтому у него (в отличие от И. Джавахишвили) было более чем достаточно причин использовать псевдоним.

Еще в качестве одного из аргументов в доказательство того, что молодой Иосиф не был действительным автором опубликованных стихотворений приводится то, что в дальнейшем он не писал стихов, по крайней мере нет абсолютно никаких ни прямых, ни косвенных свидетельств этого. Этот аргумент не выдерживает серьезной критики, поскольку подавляющее большинство людей, которые когда-то в юности писали стихи, в более зрелом возрасте оставляют это занятие. И ничего удивительного в этом нет: другие проблемы и другие цели выходят на первый план. Применительно к молодому Сталину подобный разворот событий представляется вполне логичным, не вызывающим особых вопросов.

Мы не будем касаться того, насколько стихи молодого Сталина значительны по своему литературному слогу и форме. Нас интересуют прежде всего те моменты, которые в связи с его поэтическими опытами помогают понять процесс его формирования как личности. И здесь, на мой взгляд, стоит отметить два обстоятельства. Первое — это развитое чувство патриотизма и национального достоинства, любовь к своей родине — Грузии, что достаточно красноречиво говорит о направлении его идейного развития. Второе — это наличие четко выраженных социальных мотивов, проглядывающих в его мироощущениях и оценках индивидуальной и общественной роли личности вообще. Эти два элемента явственно выражены в стихотворении, посвященном памяти писателя Рафаэля Эристави:

Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слез,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось.
Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины.
Когда отчизной вдохновленный,
Заветных струн касался ты,
То, словно юноша влюбленный,
Ей посвящал свои мечты.
С тех пор с народом воедино
Ты связан узами любви,
И в сердце каждою грузина
Ты памятник воздвиг себе.
Певца отчизны труд упорный
Награда увенчать должна:
Уже пустило семя корни,
Теперь ты жатву пожинай.
Не зря народ тебя прославил,
Перешагнешь ты грань веков,
И пусть подобных Эристави
Страна моя растит сынов.[159]

Думается, что даже одно это стихотворение дает более или менее наглядное представление о главных устоях гражданской позиции молодого Иосифа Джугашвили. Направление его дальнейшего развития уже определилось в своих основных чертах, и жизнь лишь способствовала тому, чтобы оно проходило ускоренными темпами.

Американский автор Р. Такер, основываясь на общеизвестных фактах из биографии Сталина этого периода, пишет: «Когда четырнадцатилетний Джугашвили в августе 1894 г. вошел в каменное 3-этажное здание Тифлисской духовной семинарии, он оказался в мире, существенно отличавшемся от того, к которому привык в Гори. Около шестисот учеников, практически все время (за исключением примерно одного часа в послеобеденное время) находившихся взаперти в строении казарменного типа, которое некоторые называли «каменным мешком», вели строго регламентированную жизнь: в 7.00 — подъем, утренняя молитва, чай, классные занятия до 14.00, в 15.00 — обед, в 17.00 — перекличка, вечерняя молитва; чай в 20.00, затем самостоятельные занятия, в 22.00 — отбой. …По воскресеньям и религиозным праздникам подросткам приходилось по 3–4 часа выстаивать церковные богослужения. Обучение велось в монотонной и догматической манере, которая подавляла всякие духовные потребности. Во главе угла, как и в Гори, была русификация. На занятиях не только вменялось в обязанность говорить по-русски, но запрещалось также читать грузинскую литературу и газеты, а посещение театра считалось смертельным грехом»[160].

Вся атмосфера, господствовавшая в семинарии, не могла не оказать на молодого Сталина чрезвычайно тягостного воздействия, особенно если учесть, что из родительского дома, из привычного горийского бытия он был как бы переброшен в совсем иную среду. В таком возрасте подобные перемены, несомненно, отражаются на любом человеке, тем более, что речь идет о кардинальных переменах в укладе самой жизни. Видимо, поэтому он с самого начала начал испытывать к новой среде неприязнь и нескрываемое отчуждение. Новая жизнь, вернее жизнь в новых условиях, сказались и на его характере, поведении и вообще на мировосприятии. Его товарищи по гимназии впоследствии отмечали, что прежде Сосо был живым пареньком, довольно веселым и общительным, а после поступления в семинарию он стал серьезным, сдержанным, погруженным в себя. Так, Давид Папиташвили вспоминал:

«После вступления в семинарию товарищ Сосо заметно изменился. Он стал задумчив, детские игры перестали его интересовать». Аналогичные оценки дает и Вано (младший брат Ладо Кецховели), хорошо знавший Сосо. Он свидетельствовал: «В этот период характер товарища Сосо совершенно изменился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчивым и, казалось, замкнутым. Отказывался от игр, но зато не расставался с книгами и, найдя какой-нибудь уголок, усердно читал»[161].

Именно чтение стало, очевидно, на данном этапе его жизненного пути главным средством, с помощью которого молодой Сталин пытался понять и осознать суровую реальность и свое место в ней, свое отношение к новой жизненной среде, тем условиям, которые его окружали. Новые книги будили мысль, ставили перед юношей вопросы, ответы на которые он и пытался найти прежде всего в книгах. Вместе с тем, сопоставление книжных знаний, которые он приобретал, с условиями его реальной жизни ставили перед ним все новые и новые вопросы. И на них найти ответа в книгах было невозможно.

Общеобразовательные предметы, входившие в программу семинарии, развивали его кругозор, но их было явно недостаточно, чтобы получить ответы на интересовавшие его вопросы. Тем более, что программа семинарии была ориентирована на достижение совсем иной цели — подготовить выпускников к церковной деятельности в качестве приходских священников. Библиотека семинарии также была укомплектована книгами в соответствии с ее назначением. Как и все семинаристы до него, Сосо обратился к иным источникам книжной мудрости, благо что в Тифлисе существовала частная «Дешевая библиотека», услугами которой пользовались и семинаристы, хотя это и запрещалось семинарским уставом. Был еще и другой источник «вольных книг» — букинистический магазин. Но книги стоили дорого и были не по карману семинаристам, поэтому молодой Сталин читал книги в самом магазине и благодаря своей прекрасной памяти многое усваивал таким способом.

О том, какие книги он читал, дают представление сохранившиеся записи в так называемом Кондуитном журнале, в который заносились различные нарушения, допускавшиеся семинаристами, и, соответственно, наказания, выпадавшие на их долю за эти нарушения. Сохранились записи, касающиеся молодого Сталина. Вот некоторые из них: «Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из «Дешевой Библиотеки», книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашел и названный лист».

«Пом. инсп. С. Мураховский. Инспектор Семинарии Иеромонах Гермоген».

«Наказать продолжительным карцером — мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги — «93 г.» В. Гюго».

(Запись (в ноябре 1896 г.) в кондуитном журнале Тифлисской дух. семинарии. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В.И. Ленина.)[162].

Вот еще записи аналогичного характера, которые дают представление о круге интересов Сосо. «В 11 ч. в. мною отобрана у Джугашвили Иосифа книга «Литературное развитие народных рас» Летурно, взятая им из «Дешевой Библиотеки»; в книге оказался абонементный листок. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из «Дешевой Библиотеки» названный ученик замечается уже в 13-й раз. Книга представлена мною о. Инспектору. Пом. Инспектора С. Мураховский».

«По распоряжению о. Ректора, — продолжительный карцер и строгое предупреждение»[163].

«Джугашвили Иосиф (V, I,) во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников 5-го класса, несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство производящимися время от времени обысками среди учеников семинарии, и заявил при этом, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не производится. Ученик Джугашвили вообще не почтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С.А. Мураховскому), как последний неоднократно уже заявлял инспекции.

Помощник инспектора А. Ржавенский». «Сделан был выговор. Посажен в карцер, по распоряжению о. Ректора, на пять часов. И. Д». (Иеромонах Димитрий Абашидзе. — Авт.)

(Запись в кондуитном журнале Тифлисской духовной семинарии за 1898–1899 гг. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В.И. Ленина.)[164]

Один из соучеников Сталина по семинарии П. Талаквадзе рассказал о таком весьма характерном эпизоде, рисующим картину нравов, царивших в Тифлисской семинарии: «Вспоминается 1898 год. Как-то раз, после обеда, мы, ученики, сидели в Пушкинском сквере, около семинарии. Вдруг кто-то закричал: «Инспектор Абашидзе производит обыск у Джугашвили!» Я бросился в семинарию, подбежал к гардеробу, находившемуся в нижнем этаже, где хранились наши вещи в закрываемых нами на замок ящиках.

Войдя в гардероб, я увидел, что инспектор Абашидзе уже закончил обыск. Он взломал ящик Сосо, достал оттуда нелегальные книги и, забрав их под мышку, поднимался на второй этаж здания. Рядом с ним шел Сосо…

Вдруг в это время к инспектору неожиданно подбежал ученик шестого класса Василий Келбакиани и толкнул монаха, чтобы выбить из его рук книги. Это оказалось безуспешным. Тогда Келбакиани набросился на инспектора спереди, и книги тут же посыпались на пол. Сосо и Келбакиани быстро подхватили книги и бросились бежать… Опешивший инспектор Абашидзе так и остался ни с чем.»

(По воспоминаниям П. Талаквадзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)[165]

Свидетельства такого рода стали достоянием общественности в ходе подготовки к празднованию отмечавшегося в 1939 году 60-летия Сталина. Конечно, можно предположить, что в тот период старались создать чуть ли не идеальный образ молодого Сталина. На первый план, естественно, выдвигались все моменты, связанные с его революционным, бунтарским настроем. Весь подбор материалов должен быть убедить читателей в том, что уже тогда он сознательно и бесповоротно вступил на путь борьбы против царизма. Причем в решающей степени сама датировка этого этапа его жизненного пути была предопределена высказыванием самого Сталина. Речь идет прежде всего о его беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом. Приведем соответствующее место из этой беседы, состоявшейся в декабре 1931 года:

«Людвиг. Разрешите задать Вам несколько вопросов из Вашей биографии. Когда я был у Масарика, то он мне заявил, что осознал себя социалистом уже с 6-летнего возраста. Что и когда сделало Вас социалистом?

Сталин. Я не могу утверждать, что у меня уже с 6 лет была тяга к социализму. И даже не с 10 или с 12 лет. В революционное движение я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов, проживавших тогда в Закавказье. Эти группы имели на меня большое влияние и привили мне вкус к подпольной марксистской литературе»[166].

В этой же беседе Сталин коснулся и своего обучения в семинарии, что можно считать редким фактом, поскольку публично он данной проблемы практически никогда не затрагивал. Отвечая на вопрос, что толкнуло его на путь оппозиционности, Сталин сослался на обстановку, царившую в семинарии: «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения.

Людвиг. Но разве Вы не признаёте положительных качеств иезуитов?

Сталин. Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод — это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство, — что может быть в этом положительного? Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики… Что может быть в этом положительного?»[167]

Таким образом, приведенные выше свидетельства соучеников Сосо служат как бы наглядной иллюстрацией мыслей, высказанных самим Сталиным почти за десять лет до публикации этих воспоминаний. Дает ли это обстоятельство повод ставить под сомнение достоверность свидетельств его товарищей по семинарии? Думается, что нет. Ведь такого рода свидетельства касаются не одного лишь Сталина. Многие другие ученики, в частности, И. Иремашвили, писавший о Сталине с критических позиций, говорят об этом же.

Молодой Сосо в семинарии начал приобщаться к царившей там «общественной жизни», одним из непременных атрибутов которой было создание всякого рода кружков, носивших не столько характер самообразовательных, сколько оппозиционных, где ученики обменивались мнениями, высказывали свои мысли по поводу системы обучения в семинарии, а также и по более серьезным проблемам, интересовавшим широкие слои тогдашней грузинской интеллигенции. Само собой понятно, что постепенно все больший удельный вес стали приобретать социальные проблемы, поскольку именно они как бы связывали в единый узел все остальные. Широко распространены были различные рукописные журналы, на страницах которых семинаристы выражали свои взгляды, осваивали литературный стиль, а проще говоря — учились письменно выражать свои мысли.

Иосиф не только не оказался в стороне от этих потоков семинарской жизни, но, напротив, принимал в них самое активное участие. Это отвечало его бунтарской натуре, а также лежало в русле стремления обогатить свои знания. В семинарские годы он знакомится с такими научными произведениями, как «Происхождение человека и естественный отбор» Ч. Дарвина, «Сущность христианства» Л. Фейрбаха, «История цивилизации в Англии»[168] Г. Бокля, «Этика» Б. Спинозы, «Основы химии» Д. Менделеева. Читал он, разумеется, и другие книги. Но упомянутые выше дают некоторое представление о направленности его интересов, вполне определенно говорят за то, что он стремился вооружить себя знанием фундаментальных наук. В этой связи явно тенденциозным и спекулятивным выглядит утверждение автора одной из многих, появившихся в последние годы книг о Сталине, некоего А. Гордиенко, который, сославшись на отсутствие в учебном плане семинарии каких-либо научных дисциплин и современных иностранных языков, пишет: «Несмотря на то, что в годы учебы Иосиф очень много читал, он имел громадные проблемы практически во всех областях фундаментальных знаний, что впоследствии самым страшным образом сказалось на судьбах не только советской науки, но и всей страны»[169].

Логика подобного рода умозаключений весьма своеобразна. Можно подумать, что выпускники гимназии после ее окончания не имели каких-либо проблем «во всех областях фундаментальных знаний». (В целом, как отмечалось выше, общий учебный уровень духовных семинарий соответствовал общему уровню гимназий. История русской науки знает примеры того, как выпускники духовных семинарий становились видными учеными и даже государственными деятелями в старой России). К слову сказать, и выпускники университетов тоже отнюдь не были застрахованы от того, чтобы не иметь проблем «во всех областях фундаментальных знаний.»

Думается, что такие пассажи, как приведенный выше, не должны оставаться вне поля критического внимания. Дело в том, что на основе поверхностных и чисто формальных моментов, касающихся Сталина и особенно его образования, авторы определенного толка безапелляционно делают далеко идущие выводы. Можно подумать, что выпускники средних учебных заведений в старой России должны были быть чуть ли не энциклопедистами. К тому же, получение формального образования не означает конец нескончаемого по своей сути процесса приобретения знаний. Для многих, в том числе и для молодого Сталина, самостоятельная работа над собой, расширение своего интеллектуального кругозора всегда оставалась повседневной работой. Именно благодаря непрерывному процессу самообразования Сталин приобрел обширные познания в самых различных областях, что позднее поражало многих специалистов, соприкасавшихся с ним. Это зафиксировано во многих мемуарах, причем важно подчеркнуть один существенный момент: исключительно широкую и основательную осведомленность Сталина во многих областях знаний отмечают и люди, не испытывавшие к нему симпатий. Так что безапелляционно говорить об ограниченности знаний Сталина в научных областях, думается, нет оснований. По крайней мере, этих знаний ему вполне хватало, чтобы осуществлять руководство такой огромной страной.

Но вернемся к его семинарским годам и попытаемся хотя бы в самой общей форме очертить эволюцию его интеллектуального развития, постепенное его превращение из бунтаря, которого возмущали семинарские порядки, в сознательного революционера, в борца против царского самодержавия. Очевидно, что главным двигателем этой эволюции было приобщение молодого Сталина к революционной литературе, прежде всего марксистской. Именно эта литература, подкрепленная его пока еще небольшим, но уже вполне определенным жизненным опытом, предопределили формирование молодого Сталина в революционера, и не просто в революционера, но и в социалиста. Социалисты в тот период были наиболее радикальным крылом революционного движения.

В официальной биографической хронике Сталина отмечается, что в 1896–1898 годах он изучает «Капитал» К. Маркса, «Манифест коммунистической партии» и другие работы К. Маркса и Ф. Энгельса, знакомится с ранними произведениями В.И. Ленина. «Капитал» К. Маркса считался в то время, да и в дальнейшем на протяжении многих десятков лет, своего рода Библией марксизма, и каждый сторонник этого учения считал первоочередным долгом изучить главное произведение научного марксизма. Конечно, молодой Сталин не был исключением в этом ряду революционеров. Однако имеются весьма веские основания сомневаться в том, что этот труд мог быть серьезно освоен им на базе тех знаний, которыми он располагал. Вообще мне представляется, что изучение «Капитала» для многих поколений революционеров носило скорее характер некоего чуть ли не ритуального приобщения к марксизму, нежели являло собой необходимый элемент теоретической подготовки и практического обоснования их революционных взглядов. Сам этот труд является весьма специфическим научным исследованием, для действительно серьезного понимания которого требуется, по крайней мере, неплохое экономическое образование. Так что, на мой взгляд, изучение главного Марксова труда молодым Сталиным, едва ли могло знаменовать собой революционный переворот в его сознании.

Любопытные и представляющие несомненный интерес по данному вопросу воспоминания оставил сам Сталин. Правда, они воспроизводятся со слов пользовавшегося его благосклонностью известного советского кинорежиссера К. Чиаурели. Но, видимо, этот рассказ отражает действительную картину, поскольку подтверждается и другими воспоминаниями. Вот его содержание:

«В Тифлисе проживал небезызвестный букинист. Я учился в семинарии. У нас существовал марксистский кружок. Букинист одновременно издавал дешевые брошюры народнического толка, им лично написанные. Первый экземпляр первого тома Марксова «Капитала» был каким-то образом получен им. Учтя «спрос» на «Капитал», он решил давать книгу на прокат. Плата была высокая. Наш кружок буквально по гривеннику собрал деньги. Нам тяжело было выкроить из своего скромного бюджета такую сумму. Мы были возмущены «просветительной» политикой этого народника.

Получив заветный том, мы просрочили возврат на три дня. Букинист потребовал дополнительную плату за просрочку. Мы заплатили. Но каково было его возмущение и досада, когда он увидел, что «Капитал» экспроприирован!

Мы раскрыли перед ним второй рукописный том «Капитала». За короткий срок мы переписали «Капитал» до последней строчки»[170].

Разумеется, нет смысла вдаваться в рассмотрение вопроса о том, какую роль сыграл главный Марксов труд в формировании мировоззрения молодого революционера[171]. Можно предположить, что ценность этого труда для тех, кто вставал на революционную стезю, состояла прежде всего в том, что он своей теорией прибавочной стоимости как бы теоретически обосновывал сам по себе бесспорный факт эксплуатации в капиталистическом обществе. Иными словами, идеи и аргументация «Капитала» не имели, так сказать, прямого революционного выхода, и в этом смысле не им обязан молодой Иосиф выбору своего жизненного кредо.

Иное дело, конечно, «Манифест коммунистической партии», четкость главных идей которого и блестящий стиль изложения, не могли не произвести самого сильного впечатления на молодого революционера. Русский перевод «Манифеста» к тому времени был известен уже давно, а в период обучения Иосифа в семинарии батумский кружок впервые начал переводить его на грузинский язык, печатать на гектографе и распространять среди революционно настроенной молодежи. Тогда же отдельные выдержки из первой главы «Манифеста» публиковались в легальной газете «Квали» под видом заметок публициста из-за границы[172].

В семинарии молодой Сталин был не только участником, но и организатором одного из кружков, поставившим своей целью изучение социалистических идей с тем, чтобы его участники смогли овладеть основами этого нового для них учения. Об этом свидетельствуют соученики Иосифа по семинарии, которые поделились своими воспоминаниями в период всевластия Сталина. Но об этом пишет и его товарищ И. Иремашвили в книге, опубликованной в Германии в 1932 году, о чем уже шла речь выше. Добавим к этому данные, содержащиеся в известной книге Л. Берия «К вопросу об истории большевистских организаций Закавказья»[173]. В ней сообщается: «Товарищ Сталин в 1896–1897 гг. в Тифлисской духовной семинарии руководил двумя революционно-марксистскими кружками учащихся семинаристов.

В первый революционно-марксистский кружок, так называемый «старший», входили семинаристы Тифлисской духовной семинарии Давиташвили (Давидов) Миша, Долидзе Арчил (Ростом), Паркадзе Гуца, Глурджидзе Григорий, Натрошвили Симон, Размадзе Гиго, Ахметелов Ладо, Иремашвили Иосиф.

Во второй кружок, так называемый «младший», входили Елиабедашвили Георгий, Сванидзе Александр[174], Гургенидзе Дмитрий, Сулиашвили Датико, Бердзенишвили Васо, Кецховели Вано, Ониашвили Д. и др.»[175]

В том, что молодой Иосиф принимал самое активное участие в организации и работе подпольных кружков, сомнений нет. Можно лишь спорить о том, какова была их направленность. Видимо, в целом они были ориентированы на знакомство с революционной литературой преимущественно социалистической ориентации. Во время совместных встреч участники кружков обменивались мнениями о прочитанных книгах, делились своим пониманием тех или иных теоретических проблем, методах решения волновавших тогдашнее грузинское общество вопросов. Словом, делали то, что с точки зрения начальства семинарии может быть обозначено одним словом — недозволенные занятия. Трудно судить, какой практический результат давали такие кружки в смысле подготовки к конкретным акциям революционного характера. Но, видимо, они и не ставили себе такой задачи. Главный результат работы таких кружков заключался в том, что они серьезно способствовали становлению их участников как личностей, расширению их кругозора, выработке определенных взглядов и настроений. Конечно, не все участники подпольных кружков встали в дальнейшем на путь революционной борьбы, и это вполне объяснимо. Но все же часть из них через такие кружки приобщилась к оппозиционной, а затем и революционной работе. В таком контексте их можно рассматривать как определенную революционную школу начального уровня.

Приведем воспоминания одного из участников кружка, которым руководил молодой Иосиф: «По предложению Иосифа была снята комната за пять рублей в месяц под Давидовской горой. Там мы нелегально собирались один, иногда два раза в неделю, в послеобеденные часы, — до переклички. Иосиф жил в пансионе, и денег у него не было, мы же получали от родителей посылки и деньги на мелкие расходы. Из этих средств платили за комнату.

Члены кружка были отобраны самим Сталиным по надежности и конспираторским способностям каждого.

Среди семинаристов были доносчики, которые сообщали инспектору Абашидзе о настроениях и занятиях учеников и, в особенности, Иосифа.

В кружке Иосиф читал нам произведения Игнатия Ниношвили, разъяснял теорию Дарвина о происхождении человека, а к концу года мы перешли к чтению политической экономии и отрывков из книг Маркса и Энгельса.

Мы следили также за сообщениями и дискуссиями на страницах газеты «Квали» Задавали Иосифу вопросы, и он разъяснял нам все просто, ясно, четко. Сталин не ограничивался устной пропагандой идей Маркса — Энгельса. Он создал и редактировал рукописный ученический журнал на грузинском языке, в котором освещал все спорные вопросы, обсуждавшиеся в кружке и на страницах «Квали»

Наш семинарский журнал представлял собою тетрадь страниц в тридцать. Журнал выходил два раза в месяц и передавался из рук в руки.»[176]

Наряду с формированием политических воззрений важное значение участие в работе таких подпольных кружков имело и в чисто психологическом плане, в выработке и утверждении определенных черт характера. Для Иосифа Джугашвили период учебы в семинарии стал периодом, когда в своих главных чертах сложились основные, доминирующие качества его личности, приведшие впоследствии к его утверждению в качестве активного и видного деятеля революционного движения. Здесь имеются в виду прежде всего такие свойства его характера, как целеустремленность, умение последовательно идти к достижению своих целей, невзирая на все препятствия и трудности. Твердость и решительность, большая сила воли. Несомненно также и то, что в эти годы в его характере получили развитие такие черты, как скрытность, склонность к конспирации, недоверчивость, осторожность, умение скрывать свои подлинные мысли и чувства, а также такое свойство, как пренебрежение ко всяким, по его мнению «излишним», не нужным для революционера качествам — сентиментальности, чуткости, душевности и открытости. Эти черты характера находили свое проявление и в более ранние годы, однако именно годы учебы в семинарии привели к тому, что из определенных задатков характера сформировались уже вполне устойчивые черты личности, фундаментальные свойства характера.

К этому следует добавить и такую важную для политического деятеля особенность личности, как желание и способность быть лидером, вести за собой других, уметь реализовать свою волю, если хотите, то навязать ее другим. Эти качества молодого Иосифа, по признанию как его почитателей, так и критиков, стали рано и отчетливо проявляться в его поведении, особенно в годы учебы в семинарии, хотя некоторые признаки таких свойств характера замечались и в Горийском училище. Так, Р. Такер в своей книге о Сталине пишет: «У молодого Джугашвили начали проявляться скрытность и угрюмая отчужденность, характерные для него в более поздние годы. Приобрел он известность и тем, что легко обижался даже на шутки. Серго Орджоникидзе, соратник по революционной работе в Грузии, вспоминал, что Сосо имел «обидчивый характер» еще в юности и что друзья по Тифлисской семинарии удивлялись по поводу этой, по их мнению, совершенно негрузинской черты характера Джугашвили. «Коба не понимает шуток, — с грустью говорили они. — Странный грузин — не понимает шуток. Отвечает кулаками на самые невинные замечания»[177]

Этот же американский автор, ссылаясь на воспоминания И. Иремашвили, отмечает, что у молодого Джугашвили явственно проявилось стремление утвердить себя в качестве вожака: «Самонадеянное «чувство победителя» не покинуло его. Начав вместе с Иремашвили карьеру бунтовщика в кружке молодых социалистов, он нисколько не сомневался в своем праве принадлежать к руководству движением. Члены кружка самообразования избрали лидером семинариста-старшеклассника Девдариани, который составил для новичков шестилетнюю программу чтения, имевшую целью к моменту окончания семинарии сделать из них образованных социал-демократов. Но прошло совсем немного времени, как Джугашвили организовал несколько кружков и стал сам вести в них занятия. И вновь, теперь уже в семинарский период, проявилось стремление к личной власти, то есть то самое качество, которое отличало Джугашвили и в более поздние годы. То же самое можно было сказать о его нетерпимом отношении к иным мнениям. По словам Иремашвили, во время дискуссий среди молодых социалистов в семинарии Сосо имел привычку упорно настаивать на собственной правоте и безжалостно критиковать другие взгляды.»[178].

Можно соглашаться или не соглашаться с такими оценками некоторых отнюдь не привлекательных черт характера Сталина, которые замечали в нем в период учебы в семинарии. Возможно, здесь мы имеем дело с тенденциозностью, стремлением как бы перебросить незримый мост между Сосо Джугашвили — семинаристом с присущими ему якобы чертами мрачной угрюмости, злобности и нетерпимости, лишенным всякого подобия романтизма — и беспощадным диктатором Сталиным, который, мол, не только унаследовал, но и развил в себе свойственные ему с детства отрицательные черты характера до демонических масштабов. Эта связь, по мнению тех, кто ее активно «проталкивает», должна с чисто психологической точки зрения объяснить многое в поведении Сталина. Проще говоря, рисуется облик личности с изначально заложенными в нем пороками, которые, будучи реализованными в масштабах всей страны, явились одной из первопричин людских бед и трагедий беспримерного размаха.

Я, конечно, не склонен идеализировать личность Сталина, в том числе и в молодости. Очевидно, были у него как положительные, так и отрицательные черты характера, наклонности и привычки. Однако неверна в своей основе попытка, причем явно несостоятельная, выпячивать лишь отрицательные свойства его натуры. Попытка конструировать далеко идущие концепции на фундаменте якобы каких-то органических пороков его личности, причем чуть ли не с пеленок, выглядит, по меньшей мере, не очень убедительной, поверхностной. Мол, в дальнейшем, они лишь получили свое логически закономерное развитие и превратились в гипертрофированные черты дьявола во плоти.

Объективная оценка личности вообще, а тем более личности столь крупного исторического масштаба, не должна строиться на таких сомнительных посылках. Ведь даже многие факты, приведенные нами, опрокидывают такое предвзятое представление о нем. Разве одни его стихи, пронизанные чувством патриотизма и справедливости, не говорят достаточно убедительно о духе романтизма, стремлении к равенству людей, к доброте? Думается, что они говорят о его личности гораздо больше и гораздо правдивее, чем однобоко подобранные высказывания. К тому же, суровая, наполненная лишениями жизнь, условия обитания сами по себе не располагали к безоглядному веселью и безудержному оптимизму. В его характере уже в юности и молодости бросается в глаза чрезвычайная сдержанность, холодный скептицизм, откровенная неприязнь к чисто внешней стороне дела. Вообще, в характере любого человека, как принято считать, недостатки являются продолжением его достоинств. И только в своей неразрывной взаимосвязи они позволяют получить более или менее адекватное представление о личности человека в целом. Коротко говоря, Сталин в молодости не был ни ангелом, ни потенциальным дьяволом. Он был просто человеком с присущим ему набором черт характера, притом не простого, сложного и весьма противоречивого, но отнюдь не примитивного.

Формирование его личности — и это совершенно бесспорно — протекало под мощным воздействием атмосферы, царившей в семинарии, а еще ранее духовного училища. Причем это воздействие было многообразным. С одной стороны, именно оттуда он вынес многое из того, что стало составлять стержень его натуры — дух бунтарства, дух непримиримости к социальной несправедливости, стремление сделать все, чтобы изменить такой порядок вещей. С другой стороны, с этих лет он унаследовал определенные каноны, стиль, форму и манеру выражения своих мыслей и в некоторой степени даже лексику. Что же касается его религиозных воззрений, а точнее говоря — веры в Бога, то учеба в семинарии во всяком случае не способствовала укреплению в нем такой веры. Вот что об этом пишет С. Аллилуева: «Религиозного чувства у него никогда не было. Бесконечные молитвы, насильственное духовное обучение могло вызвать у молодого человека, ни на минуту не верившего в дух, в Бога, только обратный результат: крайний скептицизм ко всему «небесному», «возвышенному». Результатом стал, наоборот, крайний материализм, цинический реализм «земного», «трезвого», практического и «сниженного» взгляда на жизнь»[179].

Для правильного понимания и оценки Сталина как политического деятеля — и не только того периода, когда он стал руководителем партии и страны, но и более раннего периода — чрезвычайно важное значение имеет его отношение к национальному вопросу. Эта проблема будет достаточно подробно рассмотрена в дальнейшем. Сейчас же мне представляется уместным остановиться на том, был ли он, и если да, то в какой степени, подвержен в молодости воздействию грузинского национализма, имевшего в то время определенное распространение в Грузии. В более широком разрезе вопрос можно сформулировать так: какую роль играл национальный фактор в становлении его убеждений, в формировании его политических взглядов. Применительно к годам учебы в семинарии суть сводится к ответу на вопрос: было ли его вступление на позиции революционной борьбы предопределено националистическими соображениями, чувством попранного национального достоинства, осознанием себя в качестве личности, подвергающейся дискриминации из-за своей национальной принадлежности. Совершенно очевидно, что без прояснения данного вопроса трудно дать объективную оценку многих сторон деятельности Сталина как в период его вступления на революционный путь, так и в дальнейшем, когда он выступал неоспоримым лидером такой многонациональной страны, каким был Советский Союз. До некоторой степени вопрос можно поставить в такой плоскости: вырос ли из молодого грузинского националиста революционер или же, наоборот, приобщение к революционной деятельности, переход в марксистскую «веру», с ее бесспорным приматом интернационализма, привели к тому, что он окончательно утратил определенные националистические взгляды и представления, которые, по всей вероятности, были присущи ему в ранней молодости?

Первоосновой его мироощущения, конечно, в ранние и в семинарские годы являлось осознание своей принадлежности к грузинской нации, к грузинскому народу. Однако в силу того, что Гори и Тифлис, где ему приходилось «постигать» азы национального вопроса, имели чрезвычайно пестрое и смешанное население, где грузины даже не составляли большинства, где примерно на равных условиях жили представители других национальностей, национальный фактор не играл столь важную роль, которую кое-кто пытается приписать. Скорее верно другое — а именно то, что элементы интернационализма как первооснова его формирующегося мировоззрения постепенно обретали доминирующую роль. Антирусские и антироссийские настроения имели известное распространение в кругах интеллигенции, но не тех социальных слоев, к которым принадлежал и молодой Иосиф. Напротив, знакомство с русской литературой могло только содействовать вызреванию в его сознании чувства уважения к русскому народу. Это, разумеется, не означает, что он был индифферентен к фактам притеснения грузинской национальной культуры, пренебрежения к грузинскому языку со стороны некоторых семинарских преподавателей, наконец, к самому процессу форсированной русификации, совпавшему с годами его учебы в семинарии. Приводившиеся выше факты подтверждают правомерность такой оценки.

Вместе с тем логично напрашивается и другой весьма примечательный вывод: молодой Иосиф довольно быстро и довольно рано «перерос» узкие одежды грузинского национализма. Да и нет сколько-нибудь убедительных и достоверных свидетельств того, что он когда-либо им серьезно был заражен. Ведь патриотические стихи — отнюдь не признак национализма любой окраски. Сама среда его жизни и круг общения с людьми различных национальностей были своеобразной профилактической прививкой против узколобого национализма. Более того, на примерах реальной жизни молодой Джугашвили постигал довольно простую логику, подсказывавшую, что люди скорее разнятся по своему имущественному положению, нежели по национальности. Первое всецело доминировало над вторым, и не заметить этого юноша не мог, как не мог не сделать соответствующих выводов для себя.

Можно, пожалуй, в чем-то согласиться с немецким автором биографии Сталина Г. Хильгером. Он пишет: «…Иосиф Джугашвили выступил против существующего строя, руководствуясь не грузинскими национальными идеалами, а диалектическим материализмом Маркса и его учением о классовой борьбе. Для трезвого рассудка Сталина и его объективной оценки исторических условий характерным было то, что он, прекрасно осознавая свою принадлежность к грузинской национальности, уже юношей примирился с порабощением родины Российской империей. Он видел в этом необходимое и неизбежное зло, которое с точки зрения исторической перспективы представлялось ему все же более приемлемым, чем возможное подчинение Грузии Турции или Персии. Учитывая это, следует рассматривать и то обстоятельство, что в будущем Сталин, особенно в последний период жизни, все больше превращался в патриота русского образца.»[180]

Немецкий автор, на наш взгляд, верно подметил, что первоосновой, фундаментом революционных устремлений Иосифа Джугашвили была его приверженность социалистическим идеям, марксистскому учению, Что же касается второго тезиса, согласно которому молодой Сталин «порабощение родины Российской империей» рассматривал в качестве неизбежного, но приемлемого в тех исторических условиях зла, то он выглядит умозрительным и бездоказательным. Дело вовсе не в выборе между двух зол, а в том, что национальное освобождение молодой Сталин, как и многие последовательные социалисты, связывал с более глубоким и более важным процессом — социальным освобождением.

Заслуживает внимания еще один аспект проблемы, прямо примыкающий к рассматриваемой нами теме. Речь идет о чуть ли не врожденном чувстве антисемитизма, который якобы был присущ Сталину с самого юного возраста. В дальнейшем мы специально и обстоятельно рассмотрим проблематику, связанную с так называемым антисемитизмом Сталина, поскольку без этого не будет достаточно полной и объективной его политической биографии. Это тем более важно и актуально в современных условиях, когда просионистски настроенные авторы всячески раздувают эту тему, спекулируют на ней, используя при этом, мягко выражаясь, нечистоплотные приемы и методы «научного» исследования. Сейчас же коснемся так называемого антисемитизма молодого Сталина.

Амбициозный автор биографии Сталина Э. Радзинский безапелляционно утверждает: «И еще одно жестокое чувство было заложено в нем с детства», имея в виду антисемитизм[181]. Каких-либо заслуживающих доверия свидетельств или собственных аргументов он не приводит. «Аргументом» ему служат рассуждения о том, что, мол, «евреи-сапожники прекрасно тачали грузинские сапоги на любой вкус. И за то, что они были состоятельными, зато, что в совершенстве знали свое ремесло, их ненавидел пьяный неудачник Бесо (так в тексте — Н.К.). С раннего детства отец преподает Сосо начатки злобы к этому народу»[182]. Косвенным подтверждением такого рода выводов, по Радзинскому, могут служить свидетельства стодвенадцатилетней Ханы Мошиашвили, подруги Кеке (матери Сталина — Н.К.), грузинской еврейки, переехавшей в 1972 году в Израиль из Грузии.

Как говорится, весьма убедительный исторический источник!

С ним может соперничать разве что пресловутое агентство ОБС (в послевоенном Советском Союзе было много анекдотов со ссылками на агентство ОБС — Одна баба сказала). В подтверждение антисемитизма юного Сосо Радзинский ссылается также на эпизод, когда Сосо со своими друзьями впустили в синагогу свинью, за что были осуждены православным священником в его проповеди перед прихожанами.

С позволения сказать, такие аргументы можно приводить в качестве какого-то курьеза, а не в доказательство чуть ли высосанного из рук отца антисемитизма. Однако авторов определенного пошиба ничуть не смущает вся искусственность и даже смехотворность таких «аргументов». Во имя доказательства заранее запрограммированного тезиса они не гнушаются даже анекдотическими и полуанекдотическими аргументами. Однако за подобными аргументами скрывается иная материя, неизменно присутствующая во всех изысканиях сионистов. Они один из источников антисемитизма неизменно усматривают в том, что представители других народов якобы испытывают чувство зависти к евреям, неизменно оказывающимся более способными, более умелыми и т. д. Не будем вести дискуссию по данному весьма спорному тезису. В приложении к рассматриваемому нами аспекту проблемы подобные аргументы выглядят крайне несостоятельными. Говорить о чувстве антисемитизма, чуть ли не как о врожденном качестве характера и мировоззрения молодого Сталина, по меньшей мере смехотворно. Такие сложные явления, к каким бесспорно относится и антисемитизм, имеют под собой куда более сложную основу. Высосанная из пальца зависть Виссариона Джугашвили к умелым и процветающим сапожникам-евреям — не более чем мелкотравчатая профанация серьезной и доказательной аргументации. К тому же, имеются бесспорные свидетельства того, что отец Сталина был хорошим сапожником. Как вспоминал один из тех, кто хорошо знал семью Джугашвили и на чьи свидетельства о предках Сталина опираются практически все биографы Сталина, после смерти своего отца «Бесо Джугашвили поселился в Тифлисе и стал работать на кожевенном заводе Адельханова. Здесь он выдвинулся как прекрасный работник и получил звание мастера»[183]. Именно это позволило ему предпринять попытку открыть собственную сапожную мастерскую.

Несколько иной, но также целенаправленный по своему характеру смысл носит, например, такое утверждение, принадлежащее другому автору: «Семинаристы были лишены возможности тесно общаться с евреями или католиками, что могло бы расширить кругозор молодого Джугашвили и научить его терпимости к людям иной социальной или культурной среды»[184]. Видите ли, отсутствие общения с евреями и католиками было одной из причин узкого кругозора молодого Сталина! Почему взяты в данном случае евреи и католики? Почему такой избирательный принцип? Достаточно поставить этот вопрос, чтобы получить подразумеваемый заранее ответ.

Следует, кстати, заметить, что в Закавказье при ее чрезвычайной национальной пестроте межнациональное общение сызмальства являлось делом само собой разумеющимся. И в этом смысле оно объективно играло роль серьезного фактора формирования интернационального сознания, служило естественной преградой на пути развития националистических предрассудков. Думается, что именно такая среда как раз и оказывала на юного Сосо свое решающее влияние.

Словом, приведенные выше примеры служат лишь иллюстрацией новейших стиля и методов «объективного» исследования жизни и деятельности Сталина от его рождения и до смерти. Если же говорить серьезно, то нет никаких оснований приписывать молодому Иосифу какие-то антисемитские чувства и настроения. В период его учебы эта проблема едва ли занимала его. Да и вообще смешна и примитивна, хотя и далеко не безобидна, манера ставить вопрос об отношении к евреям в качестве своеобразного оселка, на котором проверяются качества того или иного политического и государственного деятеля. В конечном счете у молодого Сталина было много действительно насущных проблем, решению которых он посвящал свои усилия. Высосанная из пальца проблема врожденного антисемитизма молодого Сталина — всего лишь изобретение его биографов вполне определенного пошиба. А это такая публика, которой дела до серьезных аргументов нет, коль они задались целью доказать свое.

Оставляя пока данный сюжет в стороне, хочется подчеркнуть, что молодой Сталин жил и воспитывался отнюдь не в атмосфере какой-то национальной нетерпимости и отчужденности. Скорее наоборот. Есть свидетельства, что Сталин понимал и мог изъясняться на армянском, азербайджанском и осетинском языках[185]. Реальные условия тогдашней Грузии могли способствовать и действительно способствовали выработке интернационального сознания, а не узколобого национализма и ненависти к другим народам. Исходя из этого, на первый взгляд, довольно произвольного предположения, можно сделать следующий вывод: если Сталин в ранней молодости и был некоторое время подвержен влиянию грузинского национализма, в чем-то разделял распространенные в узких кругах грузинской интеллигенции настроения недовольства тем фактом, что Грузия входила в состав России и была несамостоятельной, то сравнительно быстро он преодолел, вернее сказать, «перерос» эту действительно «детскую болезнь». По мере того, как он все больше переходил на позиции социализма и знакомился с учением марксизма, он все более основательно связывал решение национального вопроса, в том числе и вопроса о Грузии, с более общим и кардинальным решением всего комплекса социально-политических проблем, стоявших перед российским обществом в целом. Можно предположить, что это был первый и наиболее существенный его шаг в осознании некоей универсальной ценности марксистского учения. Разумеется, нельзя утверждать, что именно так, именно в таких понятиях он сознавал реальную взаимосвязь национальных и социальных проблем. Но вся его дальнейшая работа в сфере разрешения национального вопроса как раз и дает основания предположить, что именно таким был его путь постижения сложной диалектики национального вопроса.

К тому же в самой Грузии национализм не играл сколько-нибудь большую роль в общественной жизни. В своем подавляющем большинстве грузины осознавали, что присоединение к России спасло страну от порабощения со стороны соседних мусульманских Ирана и Турции, войска которых многократно на протяжении целой череды веков опустошали грузинские земли, а сама она не раз была в вассальной зависимости или под прямым господством персидских шахов и османских султанов. Принципиальное значение имело и то, что Грузия, как и Россия, была православной страной, что создавало предпосылки для налаживания дружественных отношений между их народами. Население грузинских городов состояло в своем большинстве не из самих грузин, а было смешанным, с преобладанием русских, армян и т. д. Словом, не мононациональный и довольно пестрый состав населения создавал объективные предпосылки для мирного сожительства различных национальностей. Добавим к этому, что процесс русификации, проводившийся Закавказье, не носил откровенно грубого и неприкрытого характера и не воспринимался широкими слоями населения в качестве акта подавления их национального самосознания. Хотя, конечно, он не мог не нанести определенного ущерба престижу русских, в силу не зависящих от них причин расплачивавшихся за меры царского правительства. Вместе с тем приобщение к русской культуре, влияние русской и грузинской культуры друг на друга, определенное переплетение и взаимодействие этих культур, в особенности литератур, со всех точек зрения было прогрессивным процессом, способствовавшим установлению добрососедских отношений между двумя народами. Так что, видимо, нет достаточных причин и оснований преувеличивать роль националистического фактора во всем комплексе русско-грузинских отношений в период, о котором идет в данном случае речь. Националистический фактор играл заметную роль только в определенных слоях грузинского населения, прежде всего в среде грузинской интеллигенции, составившей социальную базу грузинского меньшевизма в последующий исторический отрезок времени.

Давая самую общую картину его семинарских годов, отмечая то определяющее значение, которое сыграли эти годы в формировании его личности, в выборе цели и направления дальнейшей жизни, следует остановиться на том, как этот период в его жизни оценивает Троцкий. Специально выделить его меня побуждает ряд обстоятельств. Ведь последний был не только самым крупным политическим противником и идейным оппонентом Сталина, но и одним из первых и наиболее компетентных авторов его политической биографии. Сам Троцкий в своей книге о Сталине писал: «Я с гораздо большей подробностью, как увидит читатель, останавливался на формировании Сталина в подготовительный период, чем на его политической роли в настоящее время. Факты последнего периода известны каждому грамотному человеку. Критику политики Сталина я давал в разных работах. Цель этой политической биографии — показать, каким образом сформировалась такого рода личность, каким образом она завоевала и получила право на столь исключительную роль. Вот почему [интересны] жизнь и развитие Сталина в тот период, когда о нем никто или почти никто не знал. Автор занимается тщательным анализом отдельных, хотя и мелких, фактов и свидетельских показаний. Наоборот, при переходе к последнему периоду он ограничивается симфизическим (очевидно, имеется в виду упрощенным — Н.К.) изложением, предполагая факты, по крайней мере важнейшие, известными читателю»[186].

Нельзя не признать, что Троцкий весьма скрупулезно занимается чуть ли не следовательским «выяснением» важнейших моментов жизни молодого Сталина, начиная с его рождения и особенно времени его обучения в Горийском духовном училище и в Тифлисской семинарии. Троцкий самым придирчивым и доскональным образом анализирует любые доступные ему факты, способные пролить свет на формирование Сталина как революционера. Он сопоставляет и критически рассматривает документы и материалы, свидетельства соучеников Сосо, различные публикации по данной проблематике. Причем надо заметить, что в его книге отсутствуют необходимые ссылки на источники, что он не вполне убедительно пытается оправдать следующим рассуждением: «Критики, состоящие на службе Кремля, заявят и на этот раз, как они заявляли по поводу «Истории русской революции», что отсутствие библиографических ссылок делает невозможным проверку утверждения автора. На самом деле библиографические ссылки на сотни и тысячи русских газет, журналов, мемуаров, сборников и пр. очень мало дали бы иностранному критику или читателю, а только загромоздили бы текст. Что касается русских критиков, то в их распоряжении есть аппарат государственных архивов и библиотек. Если бы в моих писаниях были бы фактические ошибки, неправильные цитаты, неправильное использование материалов, то на это было бы указано давным-давно. На самом деле я не знаю ни в одной антитроцкистской литературе ни одного указания на неправильное использование мною указанных источников. Этот факт, смею думать, дает серьезную гарантию и иностранному читателю.

Главная ткань повествования опирается и здесь на документы, мемуары и другие объективные источники. Но в тех случаях, где ничто не может заменить показания памяти самого автора, я считал себя вправе приводить те или другие эпизоды, личные воспоминания, ясно оговаривая каждый раз, что выступаю в данном случае не только как автор, но и как свидетель»[187].

Троцкий как биограф Сталина стремится априори защитить себя от упреков в возможной необъективности и пристрастии, в том, что им руководят не поиски истины, а интересы борьбы со своим политическим противником. Не случайно он подчеркивает, что в его работе «могут, разумеется, встретиться те или другие частичные, второстепенные погрешности или ошибки. Но чего в этой работе никто не найдет, это недобросовестного отношения к фактам, игнорирования документов или произвольных выводов, основанных только на личных пристрастиях. Автор не оставил в стороне ни одного факта, документа, свидетельства, направленного в пользу героя этой книги»[188].

Что можно сказать по этому поводу? Прежде всего то, что как бы он ни старался уверить читателей в своей полной беспристрастности и объективности, такого впечатления у непредвзятого читателя не остается. Можно сказать, что по определению он не мог быть вполне объективным, а тем более беспристрастным по отношению к Сталину. Касается это не только концептуальных позиций автора, его принципиальных оценок роли Сталина, но и освещения жизни Иосифа Джугашвили в период учебы в семинарии. Здесь предвзятость и заведомая тенденциозность автора выражаются вполне отчетливо. Хотя, надо отдать должное Троцкому, делает он это весьма тонко, умело, не прибегая к прямым фальсификациям и облыжным обвинениям. Каждый свой выпад, каждое утверждение он пытается подтвердить искусно подобранными фактами или же собственными умозаключениями, построенными в соответствии с законами логики.

Остановимся на наиболее существенных моментах критического рассмотрения Троцким юношеского периода жизни Сталина[189]. Он указывает на то, что в разных советских источниках приводились различные даты поступления Иосифа в семинарию. Противоречивые данные приводились и относительно того, сколько лет он проучился в семинарии. Все это действительно так. Но на этом основании едва ли можно строить какие-либо серьезные заключения о заведомой злонамеренности такого рода разночтений. Как раз наоборот. Они скорее говорят зато, что каких-либо «руководящих» указаний по данным вопросам вообще не было. Различные свидетели приводили различные даты, сообразуясь со своей памятью. А память, как известно, всегда может подвести. Кроме того, хронологические неувязки и разночтения в общем-то не имеют принципиального значения, а потому видеть в них проявление якобы органически присущей сталинской системе приверженности к фальсификациям в данном случае нет веских оснований.

Второй аспект, которому Троцкий уделяет пристальное внимание, относится к начальному этапу приобщения молодого Джугашвили к революционному движению. Здесь Троцкий высмеивает попытки, как он выражается, советских Плутархов, изобразить дело так, будто молодой Сталин в годы учебы в семинарии якобы прокладывал некие новые пути в революционном движении. На самом же деле он лишь приобщался к бунтарскому протесту, который зародился задолго до него, и уже в силу этого не мог играть какой-то пионерской роли. Здесь нельзя не согласиться с Троцким, ибо он с полным правом высмеял неуклюжие попытки апологетов эпохи Сталина приписывать последнему то, чего в действительности не было. Соглашаясь с этим, нельзя, однако, ставить под вопрос тот неоспоримый факт, что молодой Сталин с самых юных лет приобщился к тем, кто выступал с критикой режима. Джугашвили-семинарист не только выражал протест против режима, но и предпринимал практические шаги для того, чтобы этот протест обрел конкретные организационные формы.

Далее, Троцкий довольно туманно пишет по поводу отношения Иосифа Джугашвили к национальному вопросу: «Об увлечении молодого Иосифа национальной проблемой Грузии официальные биографы не упоминают вовсе. Сталин появляется у них сразу как законченный марксист. Между тем, нетрудно понять, что в наивном «марксизме» того первого периода туманные идеи социализма еще мирно уживались с национальной романтикой «Кобы»»[190].

Замечание на первый взгляд вполне справедливое, но оно имеет и дальний прицел: посеять сомнения в том, что в молодости Сталин занимал правильные по марксистским критериям позиции по национальному вопросу. Выше я уже касался данной проблемы. И в целом мне представляется, что нет серьезных и убедительных причин и оснований полагать, что есть какой-то политический криминал в том, что революционный романтизм молодого Сталина в самый ранний период был окрашен в национальные тона. Можно сказать точнее — в национальные, а не в националистические тона.

С особым вниманием и уже с неприкрытой тенденциозностью Троцкий фиксирует все высказывания, которые рисуют личность молодого Сталина с явно отрицательной стороны. И если можно усомниться в том, что Троцкий не оставил в стороне ни одного факта, документа и свидетельства в пользу героя своей книги, то наверняка нельзя усомниться в том, что он пропустил хотя бы малейший факт или свидетельство, которое было бы не в пользу Сталина. Об этом однозначно говорит следующий пассаж из книги Троцкого: «Иремашвили делает еще одно психологическое замечание, которое, если и заключает в себе элемент ретроспективной оценки, остается все же крайне метким: Иосиф «видел всюду и во всем только отрицательную, дурную сторону и не верил вообще в какие бы то ни было идеальные побуждения или качества людей». Эта важнейшая черта, успевшая обнаружиться уже в молодые годы, когда весь мир еще остается обычно покрыт пленкой идеализма, пройдет в дальнейшем через всю жизнь Иосифа как ее лейтмотив. Именно поэтому Сталин, — заключает Троцкий, — несмотря на другие выдающиеся черты характера, будет оставаться на заднем плане в периоды исторического подъема, когда в массах пробуждаются их лучшие качества бескорыстия и героизма, и, наоборот, его циническое неверие в людей и способность играть на худших струнах, найдет для себя простор в эпоху реакции, которая кристаллизует эгоизм и вероломство»[191].

Как видим, Троцкий на базе отдельных замечаний, которые к тому же, может быть, являются не просто субъективными, но и заведомо враждебными и необоснованными, делает выводы широкого, обобщающего плана. Сначала приклеивается ярлык, а затем этим ярлыком оперируют в качестве неоспоримого факта или аргумента. Картина столь характерная для историографии «демократической» эпохи современной России!

Нельзя оставить без внимания и рассуждения Троцкого, связанные с якобы внутренней отчужденностью Сталина к русскому языку. За этим скрывается явное стремление принизить Сталина, поставить под сомнение его знание русского языка. Но давайте предоставим слово самому автору: «Мальчик учился русской речи только в школе, где большинство учащихся составляли опять-таки грузины. Духа русского языка, его свободной природы, его внутреннего ритма Иосиф так и не усвоил. Но это только одна сторона дела. Чужому языку, который призван был заменить ему родной, Иосиф учился в искусственной атмосфере духовной школы. Обороты русской речи он ощущал не как естественный и неотъемлемый духовный орган для выражения собственных чувств и мыслей, а как искусственное и внешнее орудие для передачи чуждой, а затем и ненавистной ему мистики. В последующей жизни он оказался тем менее способен ассимилировать и, так сказать, интимизировать язык, уточнить и облагородить его, что человеческая речь вообще призвана была служить ему гораздо больше для того, чтобы скрывать или прикрашивать свои мысли и чувства, чем для того, чтобы выражать их. В результате русский язык навсегда остался для него не только полуиностранным и приблизительным, но, что гораздо хуже для сознания, условным и натянутым»[192].

Рассуждения витиеватые, но целенаправленные. В них содержится не столько оценка лингвистических способностей и достижений молодого Сталина, сколько политическая и нравственная характеристика, а вернее, приговор, выносимый ему. Но не будем в данном случае полемизировать с автором относительно правомерности его умозаключений. Скажем лишь, что, хотя Сталин и говорил на русском языке с сильным грузинским акцентом (впрочем, как и многие другие грузины и раньше, и сейчас), русским языком он владел превосходно[193].

Ясно и предельно четко, с завидной лаконичностью и простотой он писал и свои статьи, и произносил свои речи. Это беспристрастно зафиксировано в его сочинениях. Многим, даже весьма образованным русским людям, можно было бы пожелать такого владения чужим языком. Что же до своеобразной языковой стилистики, несущей печать обучения в духовных учебных заведениях, то об этом я уже писал выше. В чем, конечно, Троцкий прав (а здесь он лишь повторяет банальную истину), так это в том, что стиль составляет существенную черту личности. Именно ясный, четкий и лаконичный стиль был присущ Сталину. И если здесь сыграла свою роль его учеба в Горийском училище и в Тифлисской семинарии, то, надо признать, что эта учеба принесла свои положительные плоды. Русский язык стал для него фактически родным языком, языком выражения его мыслей. А чувства свои он предпочитал держать при себе. По крайней мере, он их нигде не афишировал, отличаясь, видимо, с детства и молодости исключительной эмоциональной сдержанностью.

И, наконец, последний сюжет из критического анализа Троцким нравственного облика молодого Сталина. Троцкий с нескрываемым скептицизмом пишет о том, что молодой Иосиф рано порвал с религией и стал атеистом. Сомневается он и в том, что последний мог в захолустном городке Гори прочитать труд Дарвина и вследствие этого усомниться в религиозной истине: Бог создал человека. Такие сомнения отнюдь не полностью беспочвенны. Но дело опять-таки совсем не в этом. Троцкий акцентирует внимание на другом: как долго молодой Сталин притворялся верующим, какими большими способностями к притворству и лицемерию он обладал, чтобы в течение столь длительного времени изучать богословские науки, не веря в них.

Трудно быть судьей в таких деликатных вопросах. Но не трудно понять, что выбор можно сделать лишь тогда, когда имеешь такую возможность. Учеба для молодого Иосифа, бесспорно, значила многое, и он, что вполне объяснимо и понятно, не мог отказаться от получения образования только по той причине, что стал атеистом. Поле выбора было чрезвычайно узким, если оно вообще существовало. Без понимания этой простой истины нельзя дать справедливую и объективную оценку его поведению. Но делать, как это делает Троцкий, на базе абстрактных рассуждений выводы о нравственной ущербности и лицемерии молодого Сталина, о том, что пороки молодости предопределили с роковой неизбежностью весь его нравственный облик в дальнейшем, по меньшей мере недопустимо.

Я счел необходимым так подробно остановиться на критических замечаниях Троцкого в адрес Сталина в бытность последнего семинаристом, поскольку они в концентрированном виде суммируют другие, аналогичные или сходные с ними, оценки многих современных авторов, пишущих о Сталине. Если смотреть на вещи под широким углом зрения, то многие упреки и обвинения, которые как бы предъявляются давно усопшему политическому деятелю с основной целью — вызвать к нему антипатию — можно квалифицировать как недобросовестный прием. В конечном счете ведь нельзя на их базе, если даже признать все приписываемые ему негативные черты характера и недостатки достоверными, отвечающими действительности, делать далеко идущие выводы. Я не склонен идеализировать молодого Сталина, приписывать ему какие-то особые, выдающиеся качества. Очевидно, ряд свидетельств о некоторых его отрицательных чертах поведения и характера, были достоверны. Но в новейшей интерпретации они обретают какое-то чуть ли демоническое звучание. Служат неким генетическим кодом многих его акций в будущем. С такой трактовкой нельзя согласиться, ибо она не просто однобока и примитивна, но и откровенно тенденциозна. Вот почему я так подробно останавливаюсь на некоторых узловых моментах его семинарского периода жизни.

Молодой Джугашвили, и об этом говорят практически все источники, в первые два года учебы проявлял старание и показал себя хорошим учеником. Присущие ему способности — пытливый ум, блестящая память, помноженные на любознательность и упорство, — не могли не дать результатов. Он учился хорошо и выделялся среди своих соклассников начитанностью и самостоятельностью мышления и поведения. Но что еще более важно, он активно занимался самообразованием, много читал, проявляя особый интерес к таким книгам, которые давали бы ответы на волновавшие его вопросы. Как правило, это были запрещенные для семинаристов книги. О реакции начальства семинарии на подобное поведение Иосифа уже говорилось выше. Здесь же стоит подчеркнуть, что чтение запрещенной литературы не было каким-то эпизодическим явлением, а носило постоянный характер. Причем наказания, которым он подвергался из-за этого, его не устрашали. При обысках и расследованиях выяснялось, что Иосиф систематически читает такую литературу, за что многократно он подвергался различным наказаниям, в том числе и помещению в карцер. Так, в кондуитном журнале за ноябрь 1896 г. имеется следующая запись Гермогена — ректора семинарии: «Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из «Дешевой библиотеки», книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашел и названный лист». Далее следует кара: «Наказать продолжительным карцером — мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги — «93-й год» В. Гюго». В записи за март 1897 г. сообщается, что Джугашвили вот уже в 13-й раз замечен за чтением книг из «Дешевой библиотеки» и что у него отобрана книга «Литературное развитие народных рас»[194].

То же самое отмечается и в дальнейшем. Так, запись в кондуитном журнале за 28 сентября 1898 г. гласит: «В 9 часов вечера, в столовой инспектором была усмотрена группа воспитанников, столпившихся вокруг воспитанника Джугашвили, что-то читавшего им…» Оказалось, что Джугашвили читал посторонние, не одобренные начальством семинарии книги, составлял особые заметки по поводу прочитанных им статей, с которыми и знакомил воспитанников.

После этого администрация устроила обыск в спальнях семинаристов. Была вынесена резолюция: «Иметь суждение о Джугашвили в правлении семинарии».

Существенное значение для формирования молодого Сталина как революционера имеет вопрос о том, когда он впервые познакомился с произведениями русских марксистов. Видимо, по логике вещей, первыми произведениями русских марксистов стали произведения Г.В. Плеханова, который был весьма популярен в среде молодых революционеров и пользовался у них большим авторитетом. Каких-либо документальных подтверждений этого нет. Возможно, по той причине, что когда публиковались воспоминания соучеников Сталина по семинарии (конец 30-х годов) Плеханов был не то, что под запретом, но его роль и значение для развития революционного движения в России и становления социал-демократической партии явно недооценивались, если не сказать принижались.

Это, разумеется, не относилось к Ленину. В то время официальная партийная печать, как и вообще все пропагандистские средства, всячески стремились подчеркнуть идейное и политическое родство Сталина с Лениным. Поэтому в опубликованных материалах зафиксировано, что молодой Джугашвили именно в период обучения в семинарии впервые познакомился с произведениями Ленина (в то время Ленин публиковал свои статьи под псевдонимом Тулин). Они произвели на молодого Сталина сильное впечатление. Учившийся вместе с Сосо в семинарии П. Каланадзе вспоминал горячую дискуссию в один из дней 1898 г. в сквере, возле здания семинарии, когда Иосиф Джугашвили смело и резко критиковал взгляды редактора оппозиционно настроенной по отношению к режиму газеты «Квали» Н. Жордания. Как только прозвучал звонок и группа разошлась, Сосо сказал Капанадзе, что читал статьи Тулина, которые ему очень понравились, и добавил: «Я во что бы то ни стало должен увидеть его»[195]

Трудно подтвердить, равно как и поставить под сомнение, данное свидетельство. Вполне возможно, что некоторые статьи Ленина на излете XIX века каким-то путем могли проникнуть в Тифлис, поскольку революционно настроенные молодые люди старались всячески расширить источники своей информации, и все, что тогда казалось им важным и злободневным, привлекало их пристальное внимание. Однако можно и усомниться в том, что его статьи уже в тот период стали известными ученику семинарии И. Джугашвили: ведь пути распространения революционных произведений были тогда крайне ограничены. Впрочем, вопрос о том, когда именно, в каком конкретно году молодой Сталин впервые познакомился со взглядами будущего основателя и вождя большевизма, как мне представляется, не играет принципиальной роли. В конечном счете годом раньше или годом позже — суть от этого не меняется.

Существенно важно подчеркнуть другое: молодой И. Джугашвили активно знакомится с революционной литературой и, судя по всему, она его все больше и больше захватывает. Суровые репрессивные меры семинарских властей не приносят результатов: Джугашвили не только не прекратил заниматься «недозволенными делами», в том числе и чтением запрещенных книг, но и вовлекал в это своих соучеников. В воспоминаниях как Иремашвили, так и других соучеников (опубликованных при жизни Сталина) на этот счет приводятся многочисленные факты. Конечно, порой возникает сомнение в их достоверности: ведь каждый по своему опыту знает, что трудно сохранять в памяти, причем в деталях, воспоминания о событиях более чем тридцатилетней давности. Впрочем, здесь важны не те или иные подробности, а общая картина. А она, эта общая картина, рисуется практически всеми участниками тех событий примерно в одном ключе. Так что эта сторона вопроса не вызывает значительных разночтений и разногласий среди биографов Сталина.

На основании всего этого можно с достаточной долей уверенности утверждать, что в семинарии круг интеллектуальных интересов Иосифа Джугашвили все больше концентрировался не на изучении богословских дисциплин, а на самообразовании, с преимущественным креном в область общественных проблем. Чтение революционной литературы стало играть доминирующую роль в его развитии. Именно благодаря такой литературе он из стихийного бунтаря и борца против иезуитского режима, господствовавшего в семинарии, постепенно переходил на позиции революционера. И не просто революционера-противника существующего общественного строя, а в социалиста радикального толка. Не случайно молодой Джугашвили не примкнул к числу тех, кто впоследствии составил костяк грузинских социал-демократов меньшевистской ориентации. Но об этом речь пойдет в следующей главе.

Сейчас же стоит привести один из эпизодов, характеризующих направление революционных воззрений молодого Сталина. Он, кстати сказать, стал чуть ли не обязательным пассажем почти всех биографий Сталина, в которых рассматриваются его молодые годы. Со ссылкой на воспоминания Н. Жордания, позднее одного из лидеров грузинских меньшевиков, сообщается о том, как однажды в конце 1898 г. в редакцию газеты «Квали», которой руководил Н. Жордания, пожаловал юноша, отрекомендовавшийся воспитанником семинарии Джугашвили и постоянным читателем этого еженедельника. Он заявил, что решил бросить семинарию и посвятить себя работе среди рабочих, и попросил совета. Поговорив с ним некоторое время, Жордания пришел к заключению, что для партийного пропагандиста теоретических знаний у него недостаточно, и поэтому рекомендовал остаться в семинарии еще год и продолжить марксистское самообразование. «Подумаю», — ответил Джугашвили и ушел. Примерно через полгода Жордания посетил его коллега Джибладзе и вне себя от возмущения рассказал о том, что тому молодому человеку поручили рабочий кружок, а он начал вести пропаганду не только против правительства и капиталистов, но и «против нас»[196]. Факт этот не требует каких-либо комментариев.

Вот как сам Сталин говорил о начале своей революционной деятельности в уже цитировавшейся беседе с Э. Людвигом: «В революционное движение я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов, проживавших тогда в Закавказье. Эти группы имели на меня большое влияние и привили мне вкус к подпольной марксистской литературе.»[197] В биографической хронике, сопровождающей каждый том его сочинений, зафиксирована дата — 1895 год: Сталин устанавливает связь с подпольными группами русских революционных марксистов, высланных царским правительством в Закавказье[198].

Но прежде чем приступить к рассмотрению вопроса о начальном этапе революционной деятельности Сталина, следует рассказать о том, как и когда закончился важный в его жизни семинарский период. Завершить обучение в семинарии молодому Сталину не довелось. Значит, не довелось стать обладателем свидетельства о получении среднего образования. Такое свидетельство открывало, по крайней мере теоретически, путь для поступления в какой-либо университет в пределах Российской империи. Но судьба, видимо, распорядилась иначе.

Несколько отвлекаясь от сюжета изложения, хотелось бы попутно коснуться того, как сам Сталин, будучи в апогее своей политической жизни, ответил на вопрос Э. Людвига, верит ли он в судьбу. «Нет, не верю. Большевики, марксисты в «судьбу» не верят. Само понятие судьбы, понятие «шикзаля» — предрассудок, ерунда, пережиток мифологии, вроде мифологии древних греков, у которых богиня судьбы направляла судьбы людей… «Судьба» это нечто незакономерное, нечто мистическое. В мистику я не верю. Конечно, были причины того, что опасности прошли мимо меня. Но мог иметь место ряд других случайностей, ряд других причин, которые могли привести к прямо противоположному результату. Так называемая судьба тут не при чем»[199].

Итак, Сталин не верил в судьбу. Но не веря в нее, он сам как бы направлял траекторию ее движения. Это верно и в приложении к тому, чем закончилось его пребывание в Тифлисской духовной семинарии. По этому поводу среди биографов Сталина нет какой-либо общепринятой точки зрения. Да ее и не может быть, поскольку в соответствующей документальной и мемуарной литературе имеют хождение несколько версий, каждая из которых имеет право считаться достоверной. Могут быть приняты в качестве достоверных не одна, а несколько версий. Конечно, лишь в том случае, если они не противоречат друг другу, а дополняют одна другую.

Каковы же эти версии? Насколько их можно считать убедительными, отвечающими тому, как обстояли дела в действительности?

Первая версия, так сказать, официальная, апробированная авторитетом самого героя нашего повествования. Согласно этой версии, он «был вышиблен из семинарии за пропаганду марксизма.» Так сам Сталин в одной из анкет, заполнявшихся делегатами партийных съездов и конференций, ответил на вопрос о своем образовании.

Вторая, тоже официальная, но только версия семинарского начальства, гласит, что он исключен из семинарии ввиду того, что «по неизвестной причине» не явился на экзамены в конце учебного года[200].

И, наконец, третья версия, согласно которой Екатерина Джугашвили сама взяла своего сына их семинарии по причине того, что он серьезно заболел (туберкулезом) и нуждался в лечении.

Вкратце рассмотрим эти версии, сделав акцент на том, насколько они соответствуют действительности. Для того, чтобы причины и обстоятельства исключения Иосифа из семинарии были более понятны, следует привести отрывок из воспоминаний русского учителя Грузинской православной семинарии в Тифлисе, которые были опубликованы в 1907 году в Москве. Так что искать в них каких-либо искажений, навеянных соображениями культа личности Сталина, не приходится. Этот преподаватель писал, что до 1900 года в Грузинской семинарии было более 300 воспитанников… Кончало курс всех (грузин и других) до 50 человек. Ректора-монахи, обуреваемые жаждой карьеры, руководствуясь убеждением — «меньше воспитанников, меньше забот и волнений, меньше каких-либо случайностей, меньше инцидентов, скорее — епископское величие» — исключали массами грузин-воспитанников нещадно… «В результате в два с половиной года исключены две трети грузин-семинаристов (бунта, повторяю, не было, значит, и оправдания какого-либо для монахов-ректоров тоже не было)»[201]… И хотя, как явствует их этих воспоминаний, волна исключений из семинарии полным ходом развернулась после 1900 года, можно предположить, что первые предвестники этого процесса, так сказать, первые ласточки, стали появляться и раньше, в период обучения в ней Иосифа. Видимо, общая тенденция исключения воспитанников-грузин из семинарии вполне вписывается и в случай с молодым Сталиным. Таким образом, данное обстоятельство должно быть принято во внимание при рассмотрении обстоятельств исключения Сталина из семинарии.

Строго говоря, все три версии вполне правдоподобны и имеют право рассматриваться в качестве действительных причин того, почему молодой Иосиф Джугашвили так и не смог завершить свой курс обучения в семинарии. Он заканчивал пятый класс и ему оставалось проучиться еще один год, т. к. шестой класс был последним, выпускным классом.

Исключение Иосифа из семинарии из-за его «недозволенной деятельности», т. е. участия во всякого рода революционных кружках, а тем более организацию и руководство ими, было бы вполне логическим основанием с точки зрения руководства семинарии. Особенно принимая во внимание факты систематического нарушения им порядков, установленных в семинарии. Эти факты не носили эпизодический или случайный характер, о чем ректор семинарии, его помощники и инспектора были прекрасно осведомлены. Вполне можно допустить, что именно эта причина и явилась истинным мотивом его исключения. Возможно, не желая бросать ненужную тень на свою репутацию, и заботясь о престиже семинарии, которая и без того считалась рассадником «всякой крамолы», начальники семинарии воспользовались предлогом неявки Иосифа на экзамены, чтобы окончательно отделаться от него. Ведь если бы он был на хорошем счету у начальства, то, видимо, были бы применены другие меры наказания: потребовали бы от него объяснений, оставили на второй год и т. п. Словом, обошлись бы без крайней меры, к которой вправе прибегать администрация семинарии. Так что первая и вторая версии не противоречат друг другу. Точнее сказать, первая версия может рассматриваться в качестве наиболее обоснованной и логичной. Вторая же была использована для того, чтобы не мотивировать первую истинными причинами исключения, имея в виду высказанные выше соображения. Такова (в конспективной форме) аргументация в пользу правомерности первой версии.

Вторая версия также может рассматриваться в качестве достоверной и реальной. В Москве в 1940 году издательством литературы на иностранных языках была опубликована на английском языке книга Е. Ярославского «Основные вехи жизни Сталина»[202]. В ней автор пишет, иногда произвольно цитируя выдержки из семинарских источников, что отец Дмитрий предложил семинарскому совету исключить Иосифа Джугашвили как «политически неблагонадежного» Однако в качестве реальных мотивов исключения перечисляются такие, как неуплата соответствующего взноса за обучение (а Иосиф был не на полном пансионе), неявка на экзамены, грубость, проявление политической неблагонадежности, безбожие, наличие опасных взглядов[203].

Как видим, здесь наличествует целый набор причин, на основании которых И. Джугашвили мог быть исключен из семинарии. Возникает лишь сомнение в том, что отец Дмитрий, внося предложение об исключении из семинарии, ссылался и на политическую неблагонадежность Иосифа Джугашвили. Ведь для вполне убедительной мотивировки было достаточно и других, перечисленных выше причин.

В мемуарной литературе сохранились свидетельства, согласно которым И. Джугашвили сам помышлял о том, чтобы оставить семинарию. Об этом он говорил в беседе с Н. Жордания. Некоторые его соученики вспоминали, что он перестал уделять внимание урокам, учился «на тройки», лишь бы сдать экзамены. Словом, имелись все признаки того, что он не «цеплялся» за семинарию, а, возможно, и внутренне был готов оставить ее. По крайней мере с достаточной долей уверенности можно сказать, что вся гнетущая атмосфера жизни семинариста его тяготила. Немаловажным являлось и то, что учеба в семинарии с ее казарменным режимом безусловно не давала ему возможности полностью отдаться революционной деятельности. В итоге все это и послужило причиной того, что ему не удалось завершить свое семинарское образование. Как сообщается в биографической хронике, 29 мая 1899 г. он был исключен из Тифлисской духовной семинарии за пропаганду марксизма[204].

Третья версия представляется маловероятной. Она довольно подробно и скрупулезно проанализирована Троцким и я позволю себе привести основные его доводы. Он пишет: «…мать Сталина в последний период своей жизни, когда ею стали интересоваться официальные историки и журналисты, категорически отрицала самый факт исключения. При вступлении в семинарию пятнадцатилетний мальчик отличался, по ее словам, цветущим здоровьем, но усиленные занятия истощили его в такой мере, что врачи опасались туберкулеза. Екатерина прибавляет, что сын ее не хотел покидать семинарию и что она «взяла» его против его воли. Это звучит маловероятно. Плохое здоровье могло вызвать временный перерыв в занятиях, но не полный разрыв со школой, не отказ матери от столь заманчивой карьеры для сына. С другой стороны, в 1899 году Иосифу было уже двадцать лет, он не отличался податливостью, и вряд ли матери было так легко распоряжаться его судьбой. Наконец, по выходе из семинарии Иосиф вовсе не вернулся в Гори, под крыло матери, что было бы наиболее естественно в случае болезни, а остался в Тифлисе без занятия и без средств. Старуха Кеке чего-то не договорила журналистам. Можно предположить, что мать считала, в свое время, исключение сына великим для себя позором, и так как дело происходило в Тифлисе, то она заверяла соседей в Гори, что сын не исключен, а добровольно покинул семинарию по состоянию здоровья. Старухе должно было к тому же казаться, что «вождю» государства не приличествовало быть исключенным в юности из школы. Вряд ли можно искать каких-либо других, более скрытых причин той настойчивости, с которой Кеке повторяла: «Он не был исключен, я его сама взяла»»[205].

Думается, что аргументация Троцкого в данном случае логична и убедительна. За исключением, правда, того тезиса, что мать Сталина считала «неприличным» вождю государства быть исключенным из семинарии. Как мы видели, она была глубоко набожной женщиной и не проявляла особой радости и почтительности в связи с положением, которое ее сын занял в стране. Сан священника был более почетным и более значимым в ее глазах. Во всяком случае, вне зависимости от всех этих нюансов, версия о том, что мать И. Джугашвили сама взяла его из семинарии, тем более вопреки его воле, представляется мне хотя и возможной, но все-таки маловероятной. Поэтому рассматривать ее в качестве наиболее достоверной нельзя, учитывая всю совокупность приведенных выше фактов и аргументов.

Сама эта версия появилась в начале 30-х годов, когда одному из американских журналистов удалось встретиться и побеседовать с матерью Сталина. Очевидно, добиться этого было не так просто, учитывая многие обстоятельства. Видимо, потребовались соответствующие разрешения и необходимые в подобных случаях согласования. Е. Джугашвили так рассказала об обстоятельствах прекращения учебы Иосифа в семинарии: «Когда он поступил в семинарию, ему было 15 лет и он был одним из самых здоровых ребят, которых я когда-либо видела. Но в семинарии он занимался так напряженно, что когда ему было 19 лет, доктора сказали, что он заболел туберкулезом. И я взяла его из школы. Он не хотел уходить оттуда. Но я все-таки взяла его. Ведь он был моим единственным сыном.»[206]

Существует еще одна версия причины исключения Сталина из семинарии. Ее приводит российский исследователь биографии Сталина А.В. Островский. Подвергая сомнению версию, согласно которой Джугашвили был исключен из семинарии за неявку на экзамены по неизвестным причинам, он справедливо ставит вопрос: «Но как можно исключить человека из учебного заведения, не зная причин его отсутствия на экзаменах? Ведь они могли быть и уважительными. К тому же нередко воспитанников, не сдавших экзамены, оставляли на второй год. Учитывая это, можно с полным основанием утверждать, что официальная версия имела чисто формальный характер и должна была скрыть какую-то другую причину отчисления.

Как объяснял произошедшее сам И.В. Джугашвили? В «литере Б» от 13 июля 1902 г., заполненной в батумской тюрьме, мы читаем: «До пятого класса воспитывался на казенный счет, после была потребована плата за обучение и за содержание как не из духовного звания, за неимением средств вышел из училища». 15 марта 1913 г. в Петербургском ГЖУ на вопрос «Где обучался?» И.В. Джугашвили дал подобный же ответ: в 1894 г. «поступил в духовную семинарию, из которой вышел не окончив курс в 1899 г. по неимению средств, так как был лишен казенной стипендии»

Данная версия тоже вызывает вопросы: если все обстояло именно так, почему названная причина не нашла отражения в решении Правления семинарии? И почему деньги за обучение потребовали именно весной 1899 г., а не раньше? Очевидно, даже в том случае, если весной 1899 г. действительно возник вопрос о внесении платы за обучение, это было следствием какой-то другой причины, которую И.В. Джугашвили тоже не пожелал назвать.»[207]

Исследовав различные версии исключения молодого Джугашвили из семинарии, А.В. Островский делает вывод: «Таким образом, вопрос о причинах его исключения из семинарии пока остается открытым». Причем делает примечание, что во время работы над книгой им было получено письмо, в котором излагается версия, будто бы И.В. Джугашвили был отчислен из семинарии за участие в драке, завершившейся поножовщиной[208].

Наиболее достоверным объяснением того, что молодому Сталину не удалось завершить свое обучение в семинарии, мне представляется следующее. Он был исключен из нее по совокупности причин, в которых главной была его «недозволенная деятельность». Все остальные также сыграли свою роль, причем сам он, судя по всему, не испытывал из-за своего исключения особого сожаления. Внутренне он уже созрел для того, чтобы выбрать иной путь — путь борца против царизма, за утверждение идеалов социальной справедливости. Как справедливо заключает Э. Смит, «он поступил в семинарию в пятнадцатилетием возрасте, намереваясь стать священником. Он покинул ее с мировоззрением бунтаря и амбициями революционера.»[209]

Детство и юность остались позади. Впереди была новая страница жизни, а точнее сказать, новая жизнь, в которую он вступил как раз в канун начала нового века. Никому, и прежде всего ему самому, в то время не могла даже в горячечном бреду прийти мысль о том, что он окажется волею судеб тем человеком, который оставит свою неизгладимую печать на первой половине начинавшегося столетия. Пути истории столь же неисповедимы, как и пути Господни.


Глава 3
ПУТЬ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО РЕВОЛЮЦИОНЕРА


1. Революция: закономерный общественный процесс или уголовное деяние?

Прежде чем приступить к освещению практического участия Сталина в российском революционном движении, необходимо хотя бы весьма лаконично коснуться одного вопроса коренной важности, навеянного постсоветской российской действительностью. Речь идет о принципиальном отношении различных кругов общества к революции как феномене исторического процесса. Хотя данная проблема вроде и не имеет непосредственного касательства к рассматриваемой теме, на самом же деле это не так. Отношение к революции всегда было, а сегодня в еще большей мере, чем когда-либо раньше, своеобразной лакмусовой бумагой, с помощью которой определяется не только классовая позиция тех или иных сил, но даже просто степень их объективности, способности подняться до уровня беспристрастного анализа прошлого и настоящего. Не нужно специально доказывать (ибо это самоочевидно), что принципиальная позиция признания или непризнания революции как вполне законного и обусловленного объективными законами исторического развития явления в жизни той или иной страны, фактически и предопределяет отношение к тем, кто принимал участие в этой революции. От того, какой точки зрения придерживаться в данном вопросе, зависят важнейшие критерии, на базе которых выносятся суждения о революционных деятелях той или иной эпохи..

В наше время, а это время одного из самых глубоких всеобъемлющих кризисов, выпадавших на долю России, уже само слово революция (имеется в виду социальная революция) вызывает почти физическое отторжение со стороны созидателей так называемого «светлого капиталистического будущего». Всеми способами, по поводу и без повода, в сознание людей усиленно вдалбливается мысль о том, что революция по своему существу и своим последствиям есть явление сродни уголовному деянию. Разумеется, в масштабах несопоставимых с любым уголовным преступлением! Лакеи утвердившего свою власть нового класса буржуазии все беды российского общества пытаются в той или иной форме связать с революцией, которая, мол, остановила процесс поступательного развития страны и в конечном итоге стала источником неисчислимых страданий народа. По адресу русской революции источаются ниагарские водопады лживых измышлений, фабрикуются и пускаются в оборот всевозможные мифы, облекаемые в одежды «научных изысканий» и «непреложных выводов истории». Их фабрикаторов нисколько не смущает то, что нередко эти мифы сродни горячечному бреду и не имеют ничего общего с объективной оценкой хода исторических событий. В революции, и только в ней, они видят источник и причину общественных неурядиц и проблем даже сегодняшнего дня, не говоря уже о прошлом. Виня во всем революцию, они фактически выступают в качестве охранителей незыблемости установленного ныне в России строя. В этом коренятся и гносеологические, и практические корни осуждения революции как таковой.

Словом, революцию стремятся поставить вне законов развития истории, представить ее не «локомотивом истории» (слова Маркса), а в виде своеобразного исторического выкидыша. Успешно совершив невиданную доселе в истории революцию по свержению нового общественного строя — социализма, — реализовав в ходе этой революции главную цель — овладение властью и через ее посредство собственностью, — новый правящий класс сразу же стал убеждать общество: в России не должно быть больше никаких революций, она, мол, уже по горло сыта всяческими революционными переворотами. Смысл и подоплека подобных рассуждений очевидны для каждого реально мыслящего человека: полномасштабная буржуазная революция завершилась победой, и больше недопустимы никакие революции. Само собой разумеется, что возможная революции не может не быть направлена против утверждающего себя в качестве незыблемого нового общественного строя.

Удивление вызывает не сама эта позиция. Иной она просто и не может быть. Странно другое: в этот хорошо аранжированный хор, предающий анафеме революцию, вдруг включились и некоторые левые силы, тоже мусолящие идею, согласно которой Россия, мол, уже исчерпала свой лимит на революции, а потому, де, о ней больше не может быть и речи. В итоге получается, что на буржуазную контрреволюцию никаких лимитов нет (а ведь буржуазная контрреволюция тоже является разновидностью революции). Лимит есть лишь на такую революцию, которая направлена против господствующего в стране класса.

Мне показалось настоятельно необходимым сделать эти замечания, касающиеся современной интерпретации смысла и исторической «неправомерности» русской революции. Причем, когда я говорю о революции, я имею в виду не только Октябрьскую революцию, но и первую русскую революцию, а также Февральскую революцию. Ведь от, самого понимания и признания исторически закономерного характера фактически любой революции в истории любой страны, в значительной степени зависит и отношение к тем личностям, которые принимали участие в этих революциях, посвящали служению ей свои силы. В этом контексте мне рисуется и роль Сталина, воплощенная в его участии в российском революционном движении. Нельзя объективно и правильно, в соответствии с требованиями историзма, оценить это его участие в русской революции, придерживаясь точки зрения, что революции вообще, и как правило, — явления, носящие сугубо отрицательный характер. А именно такую, в сущности антиисторическую и антинаучную направленность имеют все новейшие изыскания, посвященные исследованию и освещению его деятельности в революционном движении на протяжении двух десятков лет.

Имеют далеко не второстепенное значение и нравственные критерии, которыми руководствовались участники бурных революционных движений, охвативших тогда страну. Причем речь идет не только и даже не столько о личных нравственных критериях, но и о критериях более высокого ранга — общественных критериях. Как ни покажется странным, но о революции и ее активных действующих лицах вполне пристало говорить и с позиций нравственных категорий. Для тех, кто готовил русскую революцию и шел в ее первых рядах, не стоял вопрос о том, насколько это было нравственным и отвечало ли высоким и благородным целям. В терминологии сегодняшнего дня гуманные цели революции представлялись для ее сторонников самоочевидными. Нравственное начало, поскольку таковое лежало в основе их практических действий, служило моральным оправданием эксцессов, неизбежно сопряженных с самой революцией и личным участием в ней. Без учета данного обстоятельства трудно, если вообще возможно, давать оценки деятельности революционеров той поры. Оценки, которые были бы в согласии с духом соответствующей исторической эпохи, а не конъюнктурными потребностями дня сегодняшнего.

Для современного обывателя понятие профессиональный революционер наверняка ассоциируется с понятием киллера или террориста. И это вполне соответствует шкале его ценностей, где революция занимает место, отведенное всякого рода преступным деяниям. Но едва ли пристало ориентироваться на взгляды и потребности такого обывателя. Мы имеем в виду серьезного читателя, способного мыслить самостоятельно, а значит, и способного провести различие между профессиональным революционером в историческом значении этого слова и современным террористом и киллером. Для поколений целого ряда российских революционеров революция стала целью, смыслом и содержанием всей их жизни. Именно она, «одна, но пламенная страсть», была путеводной звездой, очертившей своим мерцанием их жизненный путь. К их числу с полным правом можно отнести и Сталина. Я не хочу этим утверждением как-то возвысить Сталина, придать его сложной и противоречивой личности какой-то искусственный ореол высоконравственного героизма. Нет, речь идет лишь о том, чтобы в оценках и суждениях о нем не было намеренного игнорирования нравственного компонента, который безусловно присутствовал в его действиях.

Справедливо утверждение, что эпоха определяет облик людей, живущих в ней. Столь же справедливо и то, что сам облик эпохи во многом формируется под воздействием этих же самых людей. Имеются в виду не только классы и большие общественные группы, но и яркие индивидуальности, через призму личности которых проглядывают характерные черты эпохи. В не меньшей, если не в большей степени, это относится и к революциям. Каждая революция выдвигает своих лидеров и активных участников, и по ним зачастую можно судить о самой революции, ее направленности и специфических особенностях. Коротко говоря, какова революция, таковы и ее герои.

Уж коль зашла речь о героях революции, облик которых дает возможность судить о самой революции, невольно приходят на ум аналогии с героями «последней русской революции», увенчавшейся установлением власти криминального капитала, то по ним можно судить и о природе самой этой революции. Хотелось бы упомянуть еще один момент, характеризующий, так сказать, идеологический арсенал, используемый защитниками криминального капитализма. В качестве «теоретического» обоснования неизбежности и правомерности воровского захвата общенародной собственности в свои руки, апологеты этой новейшей русской революции ссылаются даже на Маркса, в частности, на его рассуждения о грабительской природе так называемого первоначального накопления капитала. Их нисколько не смущает полнейшая бессмысленность и полная несостоятельность таких ссылок. Ведь у Маркса речь шла о том историческом периоде, когда в руках буржуазии не было достаточного первоначального капитала и накопить его она могла только грабительским путем, в частности, изгоняя крестьян с их земель, захватывая богатства других народов и т. д. То есть грабительская природа первоначального накопления была предопределена самим фактом отсутствия такого капитала в руках общества.

Применительно же к нынешним российским условиям ни о каком отсутствии первоначального капитала не могло и не может идти речи. Такой капитал, сосредоточенный в руках государства, имелся, причем его объемы и масштабы были более чем впечатляющими. Он имел форму общенародной собственности, которым распоряжалось преимущественно государство. Захвативший в свои руки власть класс и не думал о каком-либо длительном процессе первоначального накопления капитала в своих руках. Он просто жульническим, открыто воровским способом (посредством незаконной по многим параметрам с правовой точки зрения приватизации) присвоил себе львиную долю общенационального достояния. Это скорее был финальный грабеж, а не мифическое первоначальное накопление капитала. И Марксова концепция притянута сюда за уши: как говорится, в огороде бузина, а в Киеве дядька!

Надеюсь, читатель поймет мотивы, под воздействием которых я несколько отвлекся от сюжета непосредственного рассказа о революционной деятельности Сталина. Мне представлялось существенно важным подчеркнуть принципиальное различие, которое существует между двумя типами революционных потрясений, испытываемых обществом, а точнее говоря, между революцией и контрреволюцией. Ибо они по самой своей природе диаметрально противоположны прежде всего по целям, которые они ставят перед собой, по своему характеру и по составу своих лидеров и участников.

Революция, которой посвятил себя с молодых лет Сталин, не преследовала своей целью достижение личного благополучия ее участников. Она, конечно, в силу неизбежности была сопряжена с насилием, кровопролитием и прочими атрибутами всякой революции, которыми так пугают обывателей в сегодняшней «демократической» России. Но в отличие от «первой победоносной буржуазной контрреволюции» в России она не была революцией во имя интересов перерожденцев, толстосумов, воров и жуликов. Свои силы она черпала в народных массах, поскольку ориентировалась на реализацию их коренных интересов.

Естественно, что под таким углом зрения, с учетом характера и целенаправленности самих революционных событий, в которых участвовал Сталин, можно дать более или менее объективную оценку его роли в них. Данное обстоятельство, как мне думается, ни в коем случае не должно оставаться на втором плане, а тем более вообще за кадром. В этом, собственно, и состоит увязка всего рассматриваемого сюжета с отнюдь не лирическим отступлением на тему о последней российской революции. На первый взгляд кажется, что здесь нет никакой внутренней взаимосвязи. В действительности же она существует. Хотя и проявляется не столь обнаженно и открыто. Она сказывается прежде всего в исходных, фундаментальных посылках, которые превалируют в оценках самого смысла революционной деятельности Сталина. Авторы определенного толка усматривают этот смысл в стремлении добиться самоутверждения, реализовать свои честолюбивые устремления. В дальнейшем, мол, этот смысл модифицируется и выражается в утверждении своей власти и могущества.

Здесь мы не будем полемизировать с подобными утверждениями. Об этом пойдет речь в соответствующих главах книги. Сейчас же мне хотелось оттенить одну мысль: цели революции, которой посвятил свою деятельность Сталин, были выше всяких честолюбивых устремлений. Это, конечно, не означает, будто я вообще склонен считать, что Сталин, даже в самый ранний период своей бунтарской деятельности начисто был лишен каких-либо личных устремлений, в том числе и честолюбивых.

Отнюдь нет. Сам он впоследствии следующим образом охарактеризовал роль такого рода личных побудительных мотивов в жизни исторических деятелей: «При различных условиях роль честолюбия различна. В зависимости от условий честолюбие может быть стимулом или помехой для деятельности крупной исторической личности. Чаще всего оно бывает помехой.»[210] В приложении к самому Сталину, разумеется, нельзя сказать, что его личное честолюбие, которое большинство его оппонентов называло непомерным, явилось помехой в его деятельности. Оно скорее играло положительную роль, позволяя полнее реализоваться потенциям, заложенным в его личности.

Этими общими замечаниями, конечно, не исчерпывается весь тот чрезвычайно сложный конгломерат побудительных личных мотивов, лежавших в основе поступков как самого Сталина, так и других деятелей российского революционного движения. Но если говорить кратко, то революция составляла главный смысл и содержание всей их жизни. Причем у многих из них сама частная личная жизнь оставалась на втором плане.

Однако перейдем непосредственно к предмету нашего рассмотрения.


2. Начальный этап революционной деятельности Сталина

В двадцатилетием возрасте в жизни, и можно сказать, во всей дальнейшей судьбе Сталина наступил коренной поворот. Он оказался за бортом семинарии и в определенном смысле за бортом всего сложившегося и привычного уклада бытия. С прошлым, на первый взгляд, его уже ничего не связывало, а будущее открывалось, окутанное пеленой полной неизвестности и неопределенности. Этот коренной перелом в его жизни, конечно, не был результатом случайного стечения обстоятельств. Скорее наоборот, он стал закономерным итогом его интеллектуальных и нравственных исканий, переживаний и устремлений, приведших его в конце концов в лагерь революционных бунтарей. Было бы большим упрощением считать, что он с самого начала ясно представлял себе, какой жизненный путь он выбирает и что ему сулит этот самый выбор. В решающей степени его действия диктовались реальной обстановкой, условиями его тогдашней жизни. В сущности ко времени его исключения из семинарии он уже порвал все духовные нити, связывавшие его с перспективой служения на ниве священнослужителя. В значительной степени вырисовывалась и еще неясная, но уже более или менее определенная перспектива того жизненного пути, которому он намеревался следовать в дальнейшем. Эту перспективу можно определить как участие в революционной борьбе в рядах российской социал-демократии как наиболее последовательного и решительного крыла всего пестрого революционного движения тогдашней России.

К тому же следует учитывать еще одно немаловажное обстоятельство: молодой Сталин не имел какой-либо профессии, ему практически некуда было приложить свои силы. В каком-то смысле он был выброшен из привычной общественной среды, стал своего рода изгоем. Последнее также, несомненно, оказало немаловажное влияние при выборе дальнейшего пути. Но какую бы роль ни играло это последнее обстоятельство, все же главной побудительной причиной вступления его на путь революционной борьбы стало уже в своих основных чертах сформировавшееся новое мировоззрение.

Американский автор А. де Йонге, рассматривая причины, побудившие молодого Джугашвили примкнуть к марксистскому направлению революционного движения, подчеркивает, что в то время «марксизм уже занимал на Кавказе прочные позиции. Более важное значение имело то, что Сталина привлекал агрессивный тон марксистской полемики и его догматические свойства. В нем, как семинаристе, находили отклик догмы и правильность интерпретации учения… Но он никогда не был рабом догмы, всегда был способен сочетать ее со своими непосредственными интересами, используя ее для оправдания каждого своего действия.»[211]

Есть все основания полагать, что этот его выбор был итогом сознательного решения. Отличаясь сильной волей и целеустремленностью, молодой Иосиф едва ли испытывал гамлетовский комплекс нерешительности в определении магистрального направления своей будущей жизни. Семена сомнений в отношении справедливости господствовавших тогда общественных устоев, зароненные в его душу в детстве и юности, с неизбежной закономерностью должны были дать свои плоды. Как натура исключительно цельная, не раздираемая сомнениями и колебаниями, он был в каком-то смысле обречен на то, чтобы стать профессиональным революционером. Его главной и, можно сказать, единственной профессией в этом мире стала революция как выражение цели и смысла всей его жизни.

Впоследствии, уже во времена «правления» Сталина, многие его оппоненты и критики нередко подвергали осмеянию само это понятие — профессиональный революционер. Действительно, с точки зрения обывательских канонов такая профессия выглядит абсурдной и даже какой-то мистической. На этот счет было высказано немало ехидных и саркастических комментариев и замечаний. Однако фактом реальной действительности тогдашней России было существование небольшого, но и не такого уж ничтожного слоя людей, каким являлись профессиональные революционеры. Некоторые из них, в отличие от Сталина, имели определенные профессии, но главной своей профессией они избрали революционную деятельность. Их гражданские специальности стали лишь своеобразным прикрытием их главной деятельности — по подготовке революции.

Участию молодого Сталина в подпольной революционной деятельности, причем участию достаточно плодотворному, способствовали и некоторые черты его характера. Он был человеком весьма организованным, целеустремленным, отличался скрытностью натуры, лишенным всяческого налета сентиментальности, склонности к красивым фразам. Он умел кратко и ясно выражать свои мысли, доводить их до своих слушателей понятным языком. Его отличала солидная начитанность, неплохое знание марксистской литературы, умение отделить главное от второстепенного. Короче, определенный теоретический фундамент в сочетании с некоторым жизненным опытом уже в самом начале его карьеры как профессионального революционера позволили ему включиться в активную подпольную деятельность. По отзывам практически всех, кто знал его в этот период, Сталин был весьма умелым конспиратором, что несомненно облегчало приобщение его к подпольным делам.

Как уже отмечалось выше, еще в семинарии он руководил нелегальными кружками, основная цель которых состояла в изучении некоторых марксистских произведений. В январе 1898 года он начинает руководить рабочим марксистским кружком в Главных тифлисских железнодорожных мастерских. Сам Сталин в одном из немногих своих выступлений, содержащих сведения автобиографического порядка, следующим образом охарактеризовал эту свою подпольную работу:

«Я вспоминаю 1898 год, когда я впервые получил кружок из рабочих железнодорожных мастерских. Это было лет 28 тому назад. Я вспоминаю, как я на квартире у т. Стуруа в присутствии Джибладзе (он был тогда тоже одним из моих учителей), Чодришвили, Чхеидзе, Бочоришвили, Нинуа и др. передовых рабочих Тифлиса получил первые уроки практической работы. В сравнении с этими товарищами я был тогда молодым человеком. Может быть, я был тогда немного больше начитан, чем многие из этих товарищей. Но, как практический работник, я был тогда, безусловно, начинающим. Здесь, в кругу этих товарищей, я получил тогда первое своё боевое революционное крещение. Здесь, в кругу этих товарищей, я стал тогда учеником от революции. Как видите, моими первыми учителями были тифлисские рабочие.»[212]

О том, как молодой Сталин руководил просвещением рабочих в кружках, написано довольно значительное количество воспоминаний. Разумеется, все они относятся к тому периоду, когда культ Сталина уже сформировался. Отсюда нетрудно сделать вывод, что эти воспоминания носили откровенно апологетический характер. В них доминировало стремление представить молодого революционера чуть ли не в качестве некоего апостола марксистской мысли, которому уже были ясны ответы на все вопросы, выдвигаемые жизнью. Оценки Сталина как вождя партии как бы проецировались на всю его прошлую жизнь. Нет особой необходимости доказывать, что подобный подход к освещению роли Сталина как марксистского пропагандиста, а тем более восторженные оценки его ранней революционной деятельности, мягко выражаясь, не отражают действительно объективной картины. Поэтому едва ли имеет смысл приводить эти оценки или ссылаться на них, хотя справедливости ради, не стоит и считать, что подобные воспоминания лишены всякой фактической основы.

В том же 1898 году, еще в период учебы в семинарии, Сталин вступает в грузинскую социал-демократическую организацию «Месаме-даси» (в переводе на русский язык — «третья группа»)[213]. Эта организация возникла в конце 1892 года, ее лидером становится Н. Жордания — один из самых видных грузинских социал-демократов, ориентировавшихся в целом на «мягкий», не революционный путь борьбы с царизмом.

Обстоятельства вступления Сталина в партию, членом которой он считал себя с 1898 года, для историков остались неясными. Грузинские меньшевики, яростно выступавшие против Сталина после установления Советской власти, решительно и категорически оспаривают многие факты, касающиеся ранней революционной деятельности Сталина. В частности, Г. Уратадзе писал в своих воспоминаниях: «Считаю нужным… отметить следующее: как сам Сталин, так и его биографы пишут, как будто «Сталин, Цулукидзе и Кецховели были членами этой группы «Месаме-даси», занимали ее левое крыло и вели ожесточенную борьбу против оппортунистического правого крыла, которым руководил Жордания». Все это сплошная выдумка. Сталин и его вышеупомянутые товарищи не только не вели никакой борьбы «против правого крыла», но ни один из них не был даже членом этой группы. Названием «Месаме-даси» эта группа пользовалась практически только для создания социал-демократической организации, т. е. до 1898 года. В этом году была создана первая социал-демократическая организация в Тифлисе, и с этого года название «Месаме-даси» стало только обозначением исторической даты. Так оно и вошло в историю общественного развития грузинской жизни.»[214]

Данное свидетельство не проливает света на обстоятельства вступления Сталина в партию, вернее, в социал-демократическую организацию. Автор, явно в противоречии со многими достоверно известными фактами, рисует несколько идиллическую картину тогдашних взаимоотношений внутри этой первой грузинской организации марксистского толка. Да и сам Н. Жордания впоследствии, когда он был в эмиграции, приоткрыл завесу над своими разногласиями с молодым Сталиным, к которому он не только не питал симпатии, но совсем наоборот. Вот его оценка молодого Сталина-революционера:

«Этот юноша с первых же шагов хотел быть лидером. Так как необходимых познаний у него не было, то действовать он мог только интригами. Он не был оратором, говорил скучно, как вызубренный урок, и, чтобы привлечь внимание слушателей, часто употреблял крепкие слова. Публицистических талантов тоже не имел. Оставалась область чисто организационная. В ней он и засел твердо и основательно… Обойдя местных руководителей, Н. Чхеидзе и И. Рамишвили, он обосновался в рабочем квартале и начал собирать рабочих вокруг себя. Ненавидя всех передовых товарищей, он обвинял их в трусости, бездарности, измене рабочему классу и призывал рабочих к выступлению на улице. Внутри организации он создал собственную организацию, которая подчинялась исключительно ему и отказывалась от всякой ответственности перед комитетом. Результатом такой тайной работы была, как известно, демонстрация рабочих перед тюрьмой и их расстрел… Иначе как провокацией назвать это было нельзя.

Рабочие стали избегать Сосо, не допускали к себе. На его счастье его арестовали и выслали. Это отчасти вернуло ему престиж и избавило от зачисления в провокаторы.»[215]

Оценки Жордания, и это явно бросается в глаза беспристрастному читателю, выглядят не иначе, как своего рода проекция оценок позднего Сталина на молодого Джугашвили. Что же касается мимолетом оброненного обвинения в причастности к провокаторской деятельности, то на этом вопросе я остановлюсь достаточно подробно позднее. Сейчас же речь о другом.

Следует учитывать, что в период, о котором идет речь, вступление в партию, вернее в одну из социал-демократических организаций, носило весьма специфический характер, в корне отличаясь от порядков, сложившихся позднее. Скорее всего, такое вступление в организацию оформлялось самим фактом участия в практической работе такой организации и не было сопряжено с какими-то формальными процедурами, возможно, за исключением словесной рекомендации со стороны других членов социал-демократической группы. Очевидно, активное участие Сосо в деятельности кружков в семинарии и среди рабочих Тифлиса создало ему определенную известность в социал-демократических кругах. Кроме того, он был непосредственно связан с некоторыми из них лично. Так что, скорее всего, его вступление в партию носило характер простой констатации уже свершившегося факта. По крайней мере, никто из политических противников Сталина и критиков тех или иных деталей его революционной биографии не ставили под сомнение принадлежность его к партии с 1898 года.

Ко времени своего вступления в партию Иосиф уже был достаточно подкованным марксистом. Однако отнюдь не до такой степени, как об этом писали во время правления Сталина его апологеты. Наверняка явно преувеличенной является такая, например, оценка Е. Ярославского: «К тому времени, когда товарищ Сталин был исключен из семинарии, он обладал уже знанием «Капитала» Маркса и ряда других марксистских работ, имел уже 4-летний опыт работы в подпольных марксистских кружках, первый опыт издания нелегального ученического журнала. Он имел уже большой запас знаний в различных отраслях общественных и естественных наук. Эти познания товарищ Сталин неустанно умножал, и он поражает даже специалистов своей глубокой осведомленностью по самым разнообразным вопросам.

У товарища Сталина по выходе его из духовной семинарии было уже вполне сложившееся марксистское мировоззрение. У него было и знание жизни низов, из которых он сам вышел. Его ненависть к царскому самодержавию и к социальной опоре царизма с тех пор все более углублялась, в нем росла и крепла глубокая любовь к народу»[216].

Но нас в данном случае интересуют не отдельные нюансы в характеристике молодого Сталина как революционера и бунтаря. Важно уловить формирование и развитие определенных качеств его характера и особенностей его политического мышления, оказавших впоследствии свое влияние на его государственную и политическую деятельность. Именно такой разрез его ранней революционной деятельности представляет несомненный интерес и по прошествии целого столетия. Что же касается отдельных деталей, то они нас интересуют в той степени и постольку, поскольку они помогают составить более или менее адекватное представление о его политической эволюции.

Как явствует из воспоминаний Жордания, между ним как лидером грузинских социал-демократов и молодым Сталиным с самого начала существовали реальные, а не выдуманные разногласия и противоречия. Конечно, с точки зрения политического веса обе эти фигуры в тот период были не равнозначны. Первый был признанным лидером организации с репутацией блестящего публициста и неплохого теоретика. Второй — всего лишь начинающий революционер, причем не успевший получить законченное образование. И тем не менее, молодой Джугашвили бросает вызов такому серьезному противнику. Видимо, неправильно объяснять этот шаг стремлением Иосифа к лидерству, его склонностью к интриганству. Корни конфликта имели более серьезную основу, что убедительно подтвердили и дальнейшие события, приведшие к расколу социал-демократической партии на большевиков и меньшевиков. По крайней мере, есть гораздо больше оснований усматривать первопричину конфликта в политических и тактических моментах, нежели в плане чисто личного соперничества, о котором ввиду разности политического веса двух соперников тогда всерьез не могло идти и речи.

На это обстоятельство указывает и будущий тесть Сталина С. Аллилуев в своих воспоминаниях. Он, в частности, пишет: «В те далёкие годы имя Ноя Жордания было хорошо известно представителям рабочего класса. Понятно, что рабочим, слабо разбиравшимся в марксизме, выступления против Ноя Жордания и его взглядов казались необычайно смелыми и дерзкими. Помню, с каким жгучим интересом и любопытством расспрашивал я об именах смельчаков, рискнувших поднять свой голос против Жордания, Рамишвили, Чхеидзе. Мне назвали три имени — Александра Цулукидзе, Владимира Кецховели и Иосифа Джугашвили. Так я впервые услышал о трёх друзьях-товарищах, положивших начало революционной марксистской социал-демократии в Закавказье.

Иосиф Джугашвили, или, как его называли рабочие, Сосо, начал руководить кружком в железнодорожных мастерских незадолго до моего возвращения из Михайлова в Тифлис.

Кружковцы — Георгий Телия, Прокофий Долидзе, Георгий Лелашвили и другие — были очень довольны своим пропагандистом. Беседы он вёл на популярном и понятном для них языке. Он постоянно рассказывал о значении организации сил рабочего класса, о стачечной борьбе, терпеливо разъяснял все трудные вопросы.

Однажды, во время беседы, Сосо весьма нелестно отозвался о Ное Жордания. Никто в то время не позволял себе вслух высказывать такое резко отрицательное мнение о руководителях «Месаме-даси». На другой день один из кружковцев сообщил организатору кружка о выступлении Сосо. Но многие кружковцы, несмотря на популярность Жордания, встали горой за своего пропагандиста. Постепенно рабочие свыклись с резкими критическими выступлениями пропагандиста против того или иного лидера большинства «Месаме-даси». Так разногласия, раздиравшие тифлисскую социал-демократическую организацию, были перенесены в кружки, в мастерские на обсуждение рабочих.»[217]

Молодой Сталин начал вести революционную работу среди рабочих еще будучи семинаристом. После исключения из семинарии возможности в этом плане, конечно, увеличились. Однако, видимо, вставали в порядок дня и проблемы материального бытия, проще говоря, необходимо было иметь какие-то источники существования и, кроме того, своеобразную легальную «крышу». Мать, которая жила в Гори, в материальном отношении помогать ему была просто не в состоянии, а полагаться на получение средств от партийных организаций в тот период также не приходилось.

Вообще самый первый период после исключения Сосо в апреле 1899 г. из семинарии является одним из тех белых пятен в его политической биографии, которая до сих пор в литературе не нашла своего полного и обстоятельного освещения.

Некоторую ясность вносит работа А.В. Островского, приводящего в своей книге ряд архивных материалов. Картина, рисуемая им, выглядит так. Воспроизведем ее в том виде, как она дана в самой книге.

«Прежде всего воспоминания свидетельствуют, что исключенный из семинарии, не имея ни крова, ни работы, И.В. Джугашвили вынужден был вернуться в Гори. Но и там его никто не ждал с распростертыми объятиями.

«Когда Сосо исключили из семинарии, — вспоминала Мария Махароблидзе (в замужестве Кублидзе), — мать очень рассердилась на него, и Сосо прятался несколько дней в садах селения Гамбареули. Я со своими товарищами ходили тайком к Сосо и носили ему пищу».

Исключение И.В. Джугашвили из семинарии было тяжелым ударом для Кеке. Оно не только не могло не задеть ее самолюбия, но и означало крушение ее надежд на благополучное будущее единственного сына. Поэтому возникновение конфликта между ним и матерью представляется вполне реальным. Но неужели в Гори Сосо не мог найти приюта у своего дяди Глаха, других родственников или знакомых?

Возникает мысль о том, что в садах Гамбареули он скрывался не только от матери. В связи с этим несомненный интерес представляет свидетельство Г. Елисабедашвили, который утверждал, что перед исключением из семинарии «товарища Сталина хотели арестовать».

В последних числах мая — начале июня, когда в семинарии закончились экзамены и ее воспитанники стали разъезжаться по домам, в Гори появился Миха Давиташвили, который забрал Сосо с собой в Цроми.

Из воспоминаний брата Михи Петра Давиташвили: «Здесь Сосо самозабвенно принялся за самообразование <…>. Миша и Коба как раз здесь начали свою конспиративную жизнь. В Цроми к ним часто приезжали товарищи <…>. Между прочим <…> приезжал Ладо Кецховели».

Можно лишь предполагать, что скрывается за словами «начали свою конспиративную жизнь» и с какой целью Ладо Кецховели приезжал в Цроми. Однако пребывание И.В. Джугашвили здесь летом 1899 г. действительно стало важным моментом в его биографии.

Именно в это время горийский уездный начальник получил из Тифлиса распоряжение произвести в доме священника Н.Э. Давиташвили обыск. Никаких документов, связанных с этим обыском, обнаружить пока не удалось. Ничего не известно и о его причинах. Сам Н.Э. Давиташвили политической деятельностью не занимался. Нет никаких данных о том, что к этому времени в поле зрения полиции находился его сын Миха.

Исполнение полученного распоряжения было доверено секретарю уездного правления Д.В. Гогохия. А поскольку его жена приходилась Н.Э. Давиташвили племянницей, прежде чем нагрянуть к своему родственнику, Д.В. Гогохия отправил в Цроми «осетина Джиора Гасишвили», чтобы он предупредил Н.Э. Давиташвили о предстоящем визите. Неизвестно, нужна ли была такая предосторожность. Во всяком случае, обыск не дал никаких результатов.

Так летом 1899 г. произошло первое известное нам знакомство И.В. Джугашвили с полицией.

После этого он возвратился в Гори. Имеются сведения, что здесь на квартире В.Т. Хаханишвили он встречался с Михаилом Монаселидзе и Ладо Кецховели. Одним из вопросов, который обсуждался ими, был вопрос о необходимости изменения деятельности местной социал-демократической организации.»[218]

Социал-демократические организации в Грузии, да и вообще в России, всегда испытывали постоянную нужду в средствах. В конце декабря 1899 года Сталин поступает на работу в Тифлисскую физическую обсерваторию в качестве вычислителя-наблюдателя (Э. Радзинский утверждает — в качестве ночного сторожа!). В его обязанности входило наблюдение за приборами, установленными на метеорологической площадке, ведение журнала, в котором регистрировались показания приборов и т. п.[219] Зарплата была весьма скромная — 20 рублей в месяц. Местонахождение обсерватории, график работы и условия проживания в ней позволяли Иосифу заниматься революционной деятельностью. «Тишина, царившая в этом глухом укромном месте, наиболее благоприятствовала конспиративному образу жизни молодого Сталина»[220]. Ко времени работы в обсерватории относится и первый арест Сосо. Причины и обстоятельства этого ареста довольно туманны, и на этот счет имеются разноречивые сведения. Но сам факт ареста подтверждается как архивными материалами, так и свидетельствами современников[221].

Непродолжительная служба в качестве вычислителя-наблюдателя была и осталась единственной работой, которую он выполнял по найму за всю свою жизнь. Это дает повод для всякого рода иронических замечаний по его адресу. Правда, согласно некоторым источникам (в том числе и официальной Краткой биографии) Сталин после исключения из семинарии подрабатывал, давая частные уроки. Однако американский автор Э. Смит утверждает, что Сталин едва ли мог перебиваться репетиторством (в современном понимании этого слова), поскольку состоятельные семьи в Тифлисе едва ли согласились бы на то, чтобы их отпрыскам преподавал студент, исключенный из семинарии[222]. Нам трудно судить, насколько достоверны все эти сведения. Во всяком случае бесспорным является тот факт, что, кроме службы в обсерватории, в биографии Сталина не зафиксировано его участие, выражаясь современным стилем, в каком-либо «общественно-полезном труде»

Я пишу это не в ироническом ключе. Совершенно ошибочно думать, что образ жизни профессионального революционера, который выбрал молодой Иосиф, являл собой некое подобие бездельной, а тем более богемной жизни. Напротив, он был сопряжен с большими материальными трудностями и лишениями, с не прекращавшейся ни на минуту заботой о куске хлеба и крыше над головой, с необходимостью постоянно находиться в состоянии предельной бдительности. Конспиративный образ жизни с закономерностью влек за собой и выработку соответствующих психологических качеств личности. В этом отношении не удивительно, что со временем Сталин превратился не только в отличного конспиратора, о чем говорят многие источники, но и в человека, одной из отличительных черт характера которого была предельная подозрительность. Надо полагать, что сами условия революционного подполья в какой-то степени объясняли закрепление в нем таких черт характера. Со временем они стали обретать уже иные масштабы и формы проявления.

Однако при оценке личности Сталина как политического деятеля необходимо принимать во внимание то колоссальное воздействие, которое оказала на него жизнь подпольщика-революционера на протяжении почти двадцати лет. И как раз именно в тот период жизни, когда уже окончательно формируются главные черты характера. В суровых условиях подполья и нелегальщины воспитываются твердые, лишенные сентиментальности, а порой и романтизма, люди. Опасности, с которыми им приходится постоянно сталкиваться, выковывают в них волю и решимость. Вместе с тем такие условия отнюдь не способствовали развитию чувства сострадания, жалости, словом, всего того, что вкладывается в понятие гуманизм в нынешнем понимании этого слова. В этом смысле длительная подпольная жизнь Сталина, бесспорно, оставила на нем свою неизгладимую печать. Личная жизнь стала для него чем-то второстепенным, несущественным. Аскетизм и почти спартанская неприхотливость превратились в его отличительные черты. Такой заангажированный биограф Сталина, как Д. Волкогонов в своей книге, касаясь влияния на Сталина условий нелегальной жизни, писал: «Сухость, холодность, расчетливость и осторожность Сталина, возможно, усугубились тяготами жизни профессионального революционера, вынужденного с 1901 по 1917 год находиться на нелегальном положении, часто попадать в тюрьмы и ссылки. Все, знавшие тогда Сталина, отмечали его редкую способность к самообладанию, выдержке и невозмутимости. Он мог спать среди шума, хладнокровно воспринять приговор, стойко переносить жандармские порядки на этапе»[223].

Сознательно выбрав стезю профессионального революционера, молодой Джугашвили всецело отдался этой тяжелой, чреватой преследованиями и арестами, ссылками и постоянным наблюдением со стороны полиции, жизни. Такой выбор в конце концов стал прологом его невероятного возвышения к самым вершинам государственной власти в стране. Даже в самом невероятном сне такое и не могло присниться ему. Ход реальной жизни оказался фантастичнее любых предположений.

Однако вернемся к вопросу о его практической революционной работе. Едва ли имеется смысл в деталях описывать все перипетии его начальной революционной деятельности. Подобные детали вряд ли имеют принципиальное значение для понимания основных вех жизни Сталина как политического деятеля. Если говорить обобщенно, то его революционная работа в этот период концентрировалась на следующих направлениях.

Во-первых, он ведет активную работу в кружках в качестве пропагандиста, причем эти кружки состоят преимущественно из рабочих различных тифлисских фабрик и мастерских. В ориентации на пропагандистскую работу прежде всего в среде рабочих выражается, в частности, и ориентация самого Сталина на наиболее радикальное крыло грузинской социал-демократии. При этом особенностью, даже лейтмотивом пропагандистских выступлений Сталина в рабочей среде, были неизменные призывы к сплочению рабочих, укреплению их солидарности и взаимовыручке. Он, как свидетельствуют источники, всегда занимал наиболее радикальные позиции и был сторонником наиболее острых, боевых форм развития рабочего движения. 23 апреля 1900 года состоялось первое его политическое выступление на рабочей маевке в окрестностях Тифлиса. Сам факт такого выступления уже примечателен, поскольку известно, что Сталин не блистал особыми ораторскими способностями. Более действенной и более сильной чертой его натуры как подпольщика-революционера была сфера организаторской работы, где со временем он проявил себя с самой выгодной стороны. Не случайно, что в августе того же, 1900 года, он становится одним из руководителей массовой забастовки в Главных тифлисских железнодорожных мастерских.

Вторым важным направлением его деятельности в этот период является работа, нацеленная на создание нелегальной и легальной революционной марксистской печати. В подходе к этому вопросу в среде тифлисских социал-демократов возникают острые разногласия, которые в дальнейшем перерастают в более фундаментальные расхождения, ставшие причиной раскола социал-демократов. Впоследствии на более широком, уже общероссийском фоне, произошел раскол российской социал-демократии на большевиков и меньшевиков. Но пока что и радикальные, и умеренные части тифлисской и вообще кавказской социал-демократии работали в рамках одной, единой организации. Причем противоборство между ними происходило чуть ли не по всему спектру практических проблем, хотя, казалось бы, перед лицом единого общего противника — царизма — они должны были уметь находить пути к устранению своих разногласий. Сталин в данном отношении отличался особой непримиримостью и жесткостью своих взглядов и позиций. Вообще следует заметить, что мягкотелость никогда не принадлежала к чертам его характера и к свойствам его политической психологии и линии поведения.

Неудивительно, что особую активность Сталин проявляет на поприще создания нелегальной газеты «Брдзола» («Борьба»), начавшей выходить с сентября 1901 года на грузинском языке. Он был, наряду с другими кавказскими революционерами, одним из главных создателей и редакторов этой газеты. Первый том сочинений Сталина открывается написанной им передовой статьей, посвященной тогда самому актуальному вопросу развертывания революционной борьбы — вопросу о характере и направлении новой революционной газеты. Вот как мыслил себе задачи и направления работы газеты Сталин (учтем, что это первое дошедшее до нас политическое произведение Сталина[224]): «Итак, грузинское свободное периодическое издание является неотложной нуждой социал-демократического движения. Вопрос сейчас лишь в том, как поставить это издание, чем оно должно руководствоваться и что оно должно давать грузинскому социал-демократу.

Если взглянуть со стороны на вопрос существования грузинской газеты вообще и в частности на вопрос её содержания и направления, то может показаться, что этот вопрос разрешается сам собой, естественно и просто: грузинское социал-демократическое движение не представляет собой обособленного, только лишь грузинского рабочего движения с собственной программой, оно идёт рука об руку со всем российским движением и, стало быть, подчиняется Российской социал-демократической партии, — отсюда ясно, что грузинская социал-демократическая газета должна представлять собой только местный орган, освещающий преимущественно местные вопросы и отражающий местное движение. Но за этим ответом скрывается такая трудность, которую мы не можем обойти и с которой мы неизбежно будем сталкиваться. Мы говорим о трудности в отношении языка… Так как большинство грузинских рабочих-читателей не может свободно пользоваться русской газетой, руководители грузинской газеты не вправе оставлять без освещения все те вопросы, которые обсуждает и должна обсуждать общепартийная русская газета. Таким образом, грузинская газета обязана знакомить читателя со всеми принципиальными теоретическими и тактическими вопросами. Вместе с тем она обязана возглавлять местное движение и должным образом освещать каждое событие, не оставляя без разъяснений ни одного факта и отвечая на все вопросы, волнующие местных рабочих. Грузинская газета должна связывать и объединять грузинских и русских борющихся рабочих. Газета должна сообщать читателям обо всех интересующих их явлениях из местной, русской и заграничной жизни.»[225]

Я сознательно привел столь обширную выдержку из статьи для того, чтобы читатель мог сам убедиться в некоторых особенностях как политического мышления, так и уровня теоретической подготовленности ее автора. Что здесь заслуживает быть отмеченным? Ясность и определенность позиции, четкость поставленных задач и уже тогда органически присущее ему понимание тесной и неразрывной взаимосвязи интересов грузинского рабочего класса и вообще грузинского народа с общероссийскими интересами. Последнее обстоятельство чрезвычайно важно, поскольку именно оно лежит в качестве краеугольного камня в сталинском толковании национального вопроса. Этот же национальный вопрос, точнее пути и методы его практического решения в российских условиях, стал одним из самых серьезных оселков, на котором проверялась и оттачивалась действительная политическая зрелость государственных и политических деятелей России. Так было сто лет назад. Так обстоит дело и сегодня.

Разумеется, знакомство с ранними публикациями Сталина не открывают перед нами какого-либо яркого мыслителя-теоретика, прокладывающего свои пути в трактовке злободневных проблем современности и социал-демократического движения. Не обнаруживают они и каких-либо выдающихся публицистических способностей автора. Однако они вполне убедительно свидетельствуют о том, что молодой Сталин хорошо владеет пером, ясно и четко мыслит и умеет убедительно аргументировать свои позиции.

Заслуживает быть отмеченной и вторая его статья, помещенная позднее в той же газете. Она вышла под названием «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи». В ней автор рассматривает довольно широкий круг вопросов, сосредоточивая внимание на критике взглядов тех, кто ориентировал рабочее движение на отстаивание прежде всего экономических требований, упуская из вида задачи политического характера, и прежде всего свержение самодержавия. Заслуживает специального упоминания позиция молодого Сталина по национальному вопросу, которую он изложил в этой статье. Характеризуя сущность национального вопроса в тогдашней России он, в частности, писал: «Стонут угнетённые нации и вероисповедания в России, в том числе гонимые со своей родины и оскорблённые в своих святых чувствах поляки, финны, права и свободу которых, дарованные им историей, самодержавие нагло растоптало. Стонут постоянно преследуемые и оскорбляемые евреи, лишённые даже тех жалких прав, которыми пользуются остальные российские подданные, — права жить везде, права учиться в школах, права служить и т. д. Стонут грузины, армяне и другие нации, лишённые права иметь свои школы, работать в государственных учреждениях, вынужденные подчиниться той позорной и угнетающей политике русификации, которую с таким рвением проводит самодержавие. Стонут многие миллионы русских сектантов, которые хотят веровать и исповедывать так, как им подсказывает их совесть, а не так, как желают православные попы»[226].

Любопытно поставить вопрос, как нынешние авторы, активно раздувающие версию о чуть ли не генетически обусловленном антисемитизме Сталина, объяснят тот факт, что уже с самого начала своего революционного пути Сталин счел необходимым выступить против притеснений евреев в царской России? Ответят, видимо, что со временем его позиция изменилась. Что же, вполне возможно. Но и в таком случае о каком-то изначально присущем ему антисемитизме говорить абсурдно.

Объективная оценка ранних политических работ Сталина начисто опровергает утверждения о якобы убогом и примитивном уровне его ранних публикаций. Равно как и утверждения о том, что интеллектуальный и образовательный уровень бывшего семинариста был весьма невысок. Можно, наконец, провести сравнение с уровнем нынешнего высшего образования, при котором многие выпускники вузов с большим трудом и массой ошибок выражают свои мысли (если они, конечно, есть) на бумаге.

Политическая биография Сталина, разумеется, не может быть написана без использования его произведений, созданных в самые различные периоды, как в ранние годы его деятельности, так и на закате жизни. По ряду важных аспектов статьи и выступления Сталина порой являются едва ли не единственным достоверным документальным источником. В первую голову это касается ранних периодов его деятельности. Я, конечно, хорошо понимал и понимаю, что полностью опираться на его произведения, рассматривая их в качестве абсолютно надежной и в полной мере объективной документальной базы, в серьезном исследовании нельзя. Это все равно, что судить о человеке только на основании того, что он говорит сам о себе. Ведь автобиография и биография — жанры, хотя и имеющие много сходства, тем не менее различающиеся и по своему характеру и по степени объективности, не говоря уже о принципиальных отличиях, касающихся существа самих оценок деятельности личности, мотивов, которыми эта личность руководствовалась в своих поступках. Нет нужды доказывать, что в приложении к Сталину данное обстоятельство имеет особое значение, учитывая сложность и противоречивость самой этой фигуры, а также колоссальный разброс мнений и суждений вокруг едва ли не любой стороны его деятельности. При всем при том, метафорически выражаясь, опубликованные произведения Сталина служат как бы своеобразной материальной основой при вынесении исторического вердикта в отношении этого политического деятеля. Конечно, произведения Сталина, помещенные в собрании его сочинений, требуют к себе критического подхода, поскольку на них нередко лежала печать политической конъюнктуры, продиктованной различными мотивами, интересами и расчетами непосредственной борьбы. Такого рода обстоятельства я стремился, в той мере, в какой было возможно, учитывать в каждом конкретном случае, когда возникала необходимость опираться на произведения Сталина.

Мне представляется, что есть смысл в связи с ранними работами Сталина специально остановиться на одном довольно спорном вопросе. Речь идет о том, что некоторые произведения, помещенные в собрании его сочинений, якобы написаны не им, а принадлежат перу других лиц или же написаны им в соавторстве с другими. Понятно, что прояснение данного вопроса требует тщательного специального и профессионального исследования. Однако определенную ясность в него поможет внести свидетельство П.А. Шария — одного из идеологических работников ЦК компартии Грузии, затем довольно близкого сотрудника Л. Берии. Ценность его воспоминаний, не известных широкому кругу читателей, придает то обстоятельство, что он являлся тем работником, который занимался идентификацией произведений Сталина при подготовке к изданию его собрания сочинений. Вот как описывает Шария перипетии, сопровождавшие эту работу. Приводим наиболее существенные моменты из его воспоминаний, надеясь, что они дадут возможность читателю самому вынести суждение по этому довольно пикантному вопросу.

Сам Шария в беседе с корреспондентами в 70-х — 80-х годах сказал, что со Сталиным «был дружен». И объясняется это тем, что он оказался причастным к истории издания сталинского собрания сочинений. Произошло это так.

В 1945 исполнялось 40 лет со дня смерти А.Г. Цулукидзе. К этой дате Шария решил выпустить томик избранных произведений Цулукидзе на русском языке. Сам засел месяца на три переводить статьи. Готовая книга была отправлена всем членам Политбюро.

Через некоторое время Шария был срочно вызван к Маленкову с группой людей, хорошо знающих русский и грузинский. Забрав, кого надо из ученых и писателей, он полетел в Москву.

Оказалось, что Маленков вошел к Сталину, когда тот листал томик Цулукидзе. Маленков сказал: «И у меня такой есть», — и в ответ услышал: «Кажется, было решение и о моих сочинениях?»

Выйдя из кабинета, Маленков кинулся наводить справки. В самом деле: решение об издании собрания сочинений Сталина было принято где-то около 1935 года (для Шарии это десятилетие ожидания — свидетельство того, что Сталин не заботился о создании своего культа).

Начавшаяся работа затормозилась из-за Мочалова — сотрудника Института Маркса — Энгельса — Ленина, — который десять лет «сидел на отделе Сталина» в ИМЭЛ: заведовал отделом. У Мочалова не были подготовлены к изданию тексты сталинских работ, больше того — не были выявлены эти работы. Шария организовал изучение сталинского стиля, выделение работ Сталина из множества неподписанных газетных статей, перевод ранних работ на русский язык. Мочалов сопротивлялся: «Это Каменев. Это неизвестно кто».

И вот однажды у Сталина собраны Александров, Кружков, Митин (в то время ведущие работники идеологических учреждений партии), Шария, Мочалов… Сталин предоставляет слово Мочалову. Тот докладывает, что грузинские товарищи — конечно, из лучших побуждений — готовы приписать Сталину чужие работы. Сталин предлагает высказаться. Все молчат. «Может быть, Шария скажет?» — «Да, я скажу», — начинает Шария и говорит о том, что он не видывал «такого нахальства». — «Пожалуйста, без выражений», — останавливает его Сталин. Шария продолжает: он ничего не приписывает, анонимные статьи подготовлены для того, чтобы спросить об их авторстве (в сторону Сталина) самого автора. — «Ну что ж», — и Сталин просматривает работу за работой: «моя», «моя», «моя» (Мочалов мрачнеет), «не моя» (Мочалов взбодрился). «Посмотрите, товарищ Сталин, — говорит Шария, — это же Ваш язык. Ваша композиция».

«А, вспоминаю, — произносит Сталин, — я начал писать эту статью, но должен был уехать, и по моим тезисам ее закончил Давиташвили».

При одной из встреч Шария обратил внимание Сталина на то, что не годится издавать Сочинения «кустарно»: нужна редакционная коллегия. «Предлагайте», — сказал Сталин. Шария первым назвал Поскребышева и на удивленную реакцию собеседника ответил, что только Поскребышев всегда сможет обратиться к автору. Кандидатуру Поспелова Сталин отвел.

Члены редколлегии ограничивались в лучшем случае корректурной правкой. Серьезные замечания к первому тому подготовил один Шария. Отправил Поскребышеву. Приехал однажды в Москву — тот его вызывает. Оказалось, что Поскребышев даже не сказал Сталину о присланных замечаниях: «Что я — дурак?» С такими исправлениями Шария пусть идет объясняться сам. А теперь он доложил Сталину, что приехал Шария с предложениями по первому тому. И вот Сталин читает свою фразу: «Мы за пролетариат, потому что ему принадлежит будущее». К Шарии: «Что Вам здесь не нравится?» Шария отвечает: сейчас критикуют марксизм за прагматизм, за отсутствие морали. Предлагает изменить: мы за пролетариат, потому что он против частной собственности. В другом месте Сталин писал со знаком плюс о неодарвинизме. Но теперь неодарвинизм оценивается иначе, объясняет Шария и предлагает изменить оценку или вообще изъять кусок текста. — «Это будет приспособленчество». — «Вы автор. Вы имеете право…»

Споры длятся часами. Сталин принимает предложения Шарии. Потом распоряжается: исправления Шарии без согласования с ним, Сталиным, направлять прямо в печать. Шария и теперь счастлив оказанным тогда доверием. Все это было подано как иллюстрация мысли: Сталину можно было резко возражать, с ним можно было спорить — какой же он тиран?[227]

На основе приведенной информации читатель, конечно, сможет сделать свои собственные выводы. Лично у меня сложилось убеждение, что работа по определению авторства Сталина в отношении ранних опубликованных произведений была проведена тщательно и компетентными специалистами. Эта работа получила одобрение автора и была, так сказать, авторизована. Для Сталина, стоявшего на вершине власти, не было абсолютно никакого смысла присваивать себе авторство отдельных произведений. Во-первых, в силу того, что они едва ли добавляли ему авторитета как политику или теоретику (они все не были отмечены печатью какой-либо оригинальности, а тем более гениальности). Во-вторых, с известной долей уверенности можно сказать, что Сталин, к тому же обладавший прекрасной памятью, мог отличить написанное им от того, что писали другие. Собственный стиль автор узнает скорее, чем любой эксперт. Все это дает нам право рассматривать опубликованные в собраниях сочинений Сталина произведения как написанные им, принадлежащие его перу. Отдельные сомнения на этот счет, высказываемые некоторыми его биографами, большей частью носят спекулятивный характер малодоказательных гипотез и предположений.

Но вернемся непосредственно к теме нашего повествования.

Пополнению теоретического багажа, выработке более четких классовых позиций, более глубокому осмыслению путей развития революционного движения в России, и в Закавказье в особенности, способствовало и установление Кобой связей с одним из близких к Ленину деятелей партии В. Курнатовским, который в это время приехал в Тифлис для проведения партийной работы. Через него Коба узнал о развернутой ленинской «Искрой» широкой и масштабной работе по строительству партии нового типа как сначала в теоретическом, так и в дальнейшем в практическом плане. Устанавливаются у него контакты и с другими представителями русского революционного движения, которые в то время оказались высланными на Кавказ.

Однако возвратимся к самой революционной деятельности молодого Джугашвили. Здесь мне хотелось бы остановиться на такой ее особенности, как умение вести работу в условиях жесткой слежки, присущей ему склонности к конспирации, важности, которую он придавал тщательной проверке надежности своих товарищей по подпольной деятельности. Думается, нет нужды особо подчеркивать, что эти черты его натуры и, можно сказать, стиля его подхода к людям весьма существенным образом сказались на нем впоследствии, когда он стал руководителем партии и страны.

Уже период его учебы в Тифлисе был отмечен незаурядными способностями умело скрывать свои подлинные взгляды и свою деятельность. Не обладай он этими качествами, он, несомненно, уже в самые первые годы «вылетел» бы из семинарии. Приобщение к подпольной деятельности усилили его склонность к конспирации, стимулировали развитие осторожности и расчетливости, крайней осмотрительности в действиях. Сошлемся на вполне объективные свидетельства. «В жандармском обзоре наблюдения за одним из социал-демократических кружков, руководимых Сталиным, приводится следующая информация: «Иосиф Джугашвили, наблюдатель в физической обсерватории, где и квартирует. По агентурным сведениям, Джугашвили — социал-демократ и ведет сношения с рабочими. Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно…»[228] Об этом же говорят и свидетельства тех, кто соприкасался с ним по революционной работе. Так, один из них отмечал: «Сталин всегда соблюдал строгую конспирацию. Выходя на улицу, он шел не туда, куда ему надо было, а в противоположную сторону, и приходил к нужному месту окольными путями.»[229] На собраниях Сталин появляется неожиданно, усаживается молча и слушает, пока не берет слово. С ним всегда приходят два-три товарища, и один из них остается у дверей на страже. Сталин не засиживается. Чтобы уйти незаметно для шпиков, нужно много сложных маневров.

Помимо конспиративных навыков революционная подпольная деятельность способствовала выработке у Сталина такого чрезвычайно важного качества, сыгравшего в дальнейшем первостепенную роль в его возвышении в партии и стране, как организационные способности, умение сплотить людей и повести их за собой, убедить их в правильности своей политической линии, своих позиций. Без этого качества было бы немыслимо формирование Сталина как крупного политического деятеля в дальнейшем. На это справедливо обращают внимание и некоторые западные биографы Сталина. Так, А. де Ионге, основываясь на истории борьбы молодого Сталина против руководства грузинской социал-демократии во главе с Н. Жордания, замечает, что из картины, нарисованной последним, явствует, что Сталин «уже был блестящим организатором»[230]. В данном случае автор не столько становится на сторону Сталина в его борьбе против Жордания, сколько делает объективный вывод, логически вытекающий из истории противоборства двух течений в грузинской социал-демократии. Именно курс на организацию практической работы в революционном движении, ориентация на наиболее активные, радикальные методы ведения борьбы отличают Сталина на этом раннем этапе его деятельности.

Кульминацией его пропагандистской и организаторской активности явилась массовая первомайская демонстрация, проведенная в апреле 1901 года в Тифлисе, которая вызвала не только общекавказский, но и общероссийский резонанс. Это была первая такого рода демонстрация на всем Кавказе. Она была тщательно продумана и хорошо спланирована, хотя о ее подготовке стало известно полиции. Участник этой демонстрации С. Аллилуев вспоминал об этой демонстрации и роли Сталина в ее организации и проведении: «Шёл тысяча девятьсот первый год… Сосо Джугашвили и Виктор Курнатовский готовили рабочий класс Тифлиса к первомайской демонстрации. Как ни конспиративно проводилась подготовка, о предстоящей маёвке всё же узнала полиция…

С пением «Варшавянки» мы двинулись к центру. Откуда-то прискакали казаки. Завязалась борьба. Нашу группу рассеивали в одном месте, мы смешивались с гулявшей публикой и вмиг появлялись в другом. Так продолжалось несколько минут.

Полиция, казаки и дворники, налетевшие со всех сторон, заполнили проспект. Они стали теснить и избивать демонстрантов, разгонять гуляющих. Небольшими группами мы пробивались сквозь цепь и окольными путями направлялись на Солдатский базар, куда, по договорённости, мы должны были прибыть после демонстрации на проспекте.

На Солдатском базаре по случаю воскресного дня, как обычно, собралось много народу. Но покупатели в тот день были необычные. Они подходили к лавкам, приценялись и, ничего не купив, отходили. Лишь в полдень торговцы поняли, что за «покупатели» собрались на базаре. Когда с арсенала грянул пушечный выстрел, над площадью раздалось:

— Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!

В ту же минуту полицейские с обнажёнными шашками бросились на знаменосца. Знамя перехватили, и оно пошло по рукам рабочих. Там, где полицейские особенно наседали, знамя опускалось, чтобы тотчас же взвиться в другом месте. Произошло кровавое побоище. Засвистели казачьи нагайки, засверкали шашки. Рабочие отвечали камнями и палками. Схватка была отчаянная. Многие рабочие были ранены. Досталось и полицейским.»[231]

Б. Вольф, автор серьезной книги «Трое, которые сделали революцию», компетентный знаток истории русской революции, в таких словах дал оценку этого периода деятельности Кобы: «Не принимая официозные и официальные версии, согласно которым молодой Джугашвили делает все, руководит всем, находится всюду сразу, мы можем быть уверены в том, что двадцатидвухлетний профессиональный революционер принимал активное участие, насколько это было в его силах, в бурных стачках и демонстрациях, потрясших спящий Батум вскоре после его прибытия туда.»[232] Хотя данное замечание и относится к батумскому периоду деятельности Сталина, его без всякой натяжки можно приложить и к более раннему — тифлисскому периоду.

Демонстрация в Тифлисе явилась первым по-настоящему боевым крещением для молодого революционера. Именно во время этой демонстрации молодой революционер выступил с публичной политической речью. То, что она закончилась побоищем, — вина отнюдь не его участников или организаторов. Хотя упоминавшийся ранее И. Иремашвили пишет в своей книге, что в начале мая Сосо приехал в Гори и в беседах с ним говорил, что в будущем году будет организована еще более мощная демонстрация. «Я понял, что кровь, пролитая во время этой демонстрации, опьянила его.»[233], — утверждает Иремашвили. По его словам, «полиция искала Кобу как одного из руководителей (майской демонстрации), но он ускользнул от ареста, и полиция безуспешно в течение недель искала его. Он сбежал в свой родной город Гори. Он не мог оставаться у своей матери, так как это было бы первым местом, где полиция искала бы его, поэтому он скрывался где-то еще в Гори. Тайно поздно ночью он часто посещал меня в моей квартире.»[234]

Еще накануне первомайской Джугашвили оказался в поле пристального внимания полиции. В ночь с 21 на 22 марта 1901 года полиция нанесла серьезный удар по социал-демократическому движению: были арестованы активные и видные деятели социал-демократического движения и среди них Курнатовский, Франчески, Джибладзе, Жордания, Цулукидзе и другие. Но Джугашвили среди арестованных не было.


3. Переход на нелегальное положение

21 марта 1901 года в Тифлисской обсерватории, где жил Сталин, был произведен обыск. Поскольку этот эпизод является первым в жизни Сталина непосредственным соприкосновением с полицией, представляется интересным привести некоторые детали, рассказанные впоследствии одним из товарищей Сосо по революционной работе. Вот что он рассказал: «21 марта 1901 года, когда жандармерия производила обыск в наших комнатах, товарища Сталина дома не было.

Я в тот день после дневного дежурства пришел к себе в комнату и, усталый, не раздеваясь, прилег на кушетку.

Это было уже после десяти часов вечера. Во сне слышу сильный стук в дверь. Проснулся, спрашиваю:

— Кто там? Грубо отвечают:

— Отворите немедленно!

Я повторяю вопрос и слышу — говорят: «Из жандармского управления». Отворив дверь, вижу, стоит целая свора полицейских и жандармов. А перед ними подавленная фигура нашего сторожа, дежурившего в тот день вместе со мной.

Ворвались, спросили, кто я такой, кто еще тут живет, приступили к обыску. Обыскали сперва мою комнату, забрали и опечатали кое-какие легальные книги марксистского направления, составили протокол и дали подписаться. Потом вошли в комнатку товарища Сталина. Перевернули все вверх дном, шарили по углам, перетряхнули постель, но ничего не нашли. Книги товарищ Сталин после прочтения всегда возвращал, не держал дома, а нелегальные брошюры мы прятали между черепицами, у самого берега Куры. В этом отношении товарищ Сталин был очень осторожен.

После обыска второй комнаты снова составили протокол. Ушли ни с чем.

Я страшно волновался после их ухода — не знал, как предупредить, как дать знать товарищу Сталину об обыске.

Оказывается, во время обыска, как потом рассказывал товарищ Сталин, обсерватория была окружена снаружи полицейскими агентами. Агенты были в штатском, но узнать в них филеров наблюдательному глазу было нетрудно.

Все это бросилось товарищу Сталину в глаза, когда он проезжал на конке. Заметив на остановке такую необычайную картину, товарищ Сталин не сошел, конечно, и, как ни в чем не бывало, поехал дальше.

Сойдя у вокзала, он долго ходил по улицам в разных направлениях, чтобы только убить время и потом уже узнать, в чем дело.

Наконец, пройдя на Михайловскую улицу, товарищ Сталин заметил, что агенты по-прежнему наблюдают за обсерваторией. Пришлось снова уйти от места оцепления.

Долго ходил товарищ Сталин по городу, и, когда вторично подошел к зданию, никого вокруг уже не было. Но все же он не поверил внешним признакам и прошел во двор не как обычно — через калитку, с улицы, — а окружным путем, по берегу Куры. Войдя в комнату, товарищ Сталин расспросил меня о случившемся. Я ответил, что были незваные гости»[235].

Приведенный выше рассказ дает объяснение причин того, почему Сталин не был арестован вместе с другими видными социал-демократами. Он же служит аргументом против голословного утверждения Э. Смита о том, что «…Если бы Сосо не был предупрежден своими начальниками из полиции о предстоящих арестах, то он 21 марта 1901 года разделил бы тюремную камеру со своими товарищами по революционному движению. Его карьера до 1917 года отмечена аналогичными эпизодами»[236].

Сейчас я не стану полемизировать с такого рода утверждениями, поскольку не имеет никакого смысла чисто умозрительно, не располагая никакими весомыми фактами и доводами, делать столь категорические выводы, как это делает Смит. Вопрос о «сотрудничестве» Сталина с органами полиции будет рассмотрен в отдельной главе, причем не на базе каких-то сомнительных предположений, а в контексте всей его политической карьеры. Думается, что именно такой подход, базирующийся на почве фактов, а не спекулятивных гипотез, позволяет убедительно опровергнуть измышления относительно службы Сталина в качестве агента-провокатора царской охранки.

Да и вынесенное на другой же день после обыска постановление жандармского управления говорит само за себя: «…привлечь названного Иосифа Джугашвили и допросить обвиняемым — по производимому мною в порядке положения о государственной охране исследованию степени политической неблагонадёжности лиц, составивших социал-демократический кружок интеллигентов в г. Тифлисе»[237].

Но вернемся к основному сюжету нашего повествования. Обыск в обсерватории положил конец легальной жизни Сталина. Он вынужден был перейти на нелегальное положение, на котором находился вплоть до победы Февральской революции в 1917 году. В Краткой биографии этот важный во всей его дальнейшей политической жизни шаг излагается следующим образом: «21 марта 1901 года полиция произвела обыск в физической обсерватории, где жил и работал Сталин. Обыск и ставшее потом известным распоряжение охранки об аресте заставляют Сталина перейти на нелегальное положение. С этого момента вплоть до Февральской революции 1917 года он ведёт в нелегальных условиях напряжённую, героическую жизнь профессионального революционера ленинской школы.»[238]

Довольно красочно, хотя и с явной аффектацией, в своей апологетической книге о Сталине описал «прелести» нелегальной жизни французский писатель А. Барбюс в середине 30-х годов. Надо отметить, что он лично встречался с вождем и, вероятно, многие факты почерпнуты им непосредственно из бесед со Сталиным. (В скобках в интересах объективности надо заметить, что, по оценке Троцкого, «текст книги Барбюса состоит, главным образом, из ошибок»). Вот что он писал: «Займешься этим ремеслом, и куда ни глянь — на горизонте четко вырисовываются тюрьма, Сибирь да виселица. Этим ремеслом может заниматься не всякий.

Надо иметь железное здоровье и всесокрушающую энергию; надо иметь почти беспредельную работоспособность. Надо быть чемпионом и рекордсменом недосыпания, надо уметь перебрасываться с одной работы на другую, уметь голодать и щелкать зубами от холода, надо уметь не попадаться, а попавшись — выпутываться.»[239]

Собственно, именно такая перспектива была наиболее вероятной картиной будущей жизни Сталина, посвятившего себя карьере профессионального революционера. О том, что на этом поприще он добился определенной известности, говорит факт его избрания в ноябре 1901 года в состав Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии.

В интересах справедливости необходимо заметить, что по поводу избрания Сталина в состав Тифлисского комитета бытуют и другие версии. Так, Э. Смит в своей книге о молодом Сталине, пишет, что 11 ноября 1901 года состоялось заседание, на котором был сформирован Тифлисский комитет РСДРП, руководителем которого, согласно воспоминаниям Н. Жордания, был избран С. Джибладзе. Он же утверждает, что «нет никаких свидетельств, что Сосо был избран членом комитета», он стал, мол, самоназначенным делегатом конференции. «Вскоре после этого Тифлисская социал-демократическая организация исключила его из партии и изгнала из города.» При этом Смит ссылается на грузинское социал-демократическое издание «Эхо борьбы» («Брдзолис Кхама») за № 3,1930 год (издавалась в Париже в 30-е годы).

Вот как выглядит эта версия в изображении указанного издания (дается в переводе с английского): «С самых первых дней деятельности среди рабочих он (Сталин — авт.) привлек внимание своими интригами, направленными против подлинного руководителя социал-демократической организации С. Джибладзе. Ему выносили предупреждения, но он не внял им и продолжал распространять клеветнические измышления, направленные на дискредитацию авторитетных и признанных представителей социал-демократического движения, пытаясь таким путем стать во главе местной организации. Его привлекли к партийному суду чести и признали виновным в клевете на Джибладзе. Единодушным голосованием он был исключен из тифлисской социал-демократической организации.»[240]

Разумеется, достоверность данной версии по прошествии целого столетия одинаково трудно как опровергнуть, так и подтвердить. Соответствующих документальных материалов нет, да и их, по всей вероятности, и не могло быть, учитывая конспиративный характер работы социал-демократической организации в условиях царской России. Обычно столь деликатные внутрипартийные, а тем более персональные вопросы, не оставляли каких-либо следов в партийных архивах. Появление такого рода сведений позднее можно объяснить в значительной степени соображениями идейной борьбы со стороны грузинских меньшевиков против Сталина и его режима. А то, что грузинские меньшевики были наиболее непримиримыми и яростными противниками сталинского режима, сомневаться не приходится.

Что же касается самой возможности исключения молодого Джугашвили из организации социал-демократов, то она не представляется чем-то невероятным. Если этот факт и действительно имел место, то он как раз достаточно убедительно говорит о том, что молодой Сталин не был «серой лошадкой» в движении. Он, несомненно, имел свои представления о характере, стратегии и методах деятельности организации и отстаивал последовательно свои позиции. И вполне естественно допустить, что на этой почве у него были серьезные столкновения со своими оппонентами из умеренного крыла Тифлисской организации. Сводить дело к якобы присущей Сталину такой черте характера, как интриганство, стремление всячески опорочить своих соперников на партийном поприще, мне представляются недостаточно убедительными. На первом плане были, конечно, принципиальные идейные расхождения, что подтверждается и всем дальнейшим развитием отношений между большевистским и меньшевистским крылом Российской социал-демократической рабочей партии, и в особенности, ее кавказским звеном.

Во всяком случае именно в тот период, о котором идет речь, Сталин покидает Тифлис и направляется в Батум. Официальная биографическая хроника объясняет этот переезд тем, что Тифлисский комитет направил его в Батум для проведения работы по созданию там социал-демократической организации. Скорее всего, так это и было, хотя существовали и другие причины для того, чтобы на время распрощаться с Тифлисом. Иосиф Джугашвили стал объектом пристального внимания со стороны полиции, и чтобы избежать ареста, необходимо было сменить место проживания. Выбор пал на Батум, очевидно, в силу того, что он тогда представлял для революционных социал-демократов бесспорный интерес как перспективный очаг разрастания массового рабочего движения. В городе имелись значительные по тем временам промышленные предприятия, где можно было развернуть революционную агитацию. Сама обстановка там отличалась повышенной социальной напряженностью, что, по мнению грузинских революционеров, открывало благоприятные перспективы в плане активизации всех форм их деятельности.

Некоторые биографы Сталина, в частности Р. Такер, рассматривая причины, побудившие его покинуть Тифлис, в качестве вполне правдоподобной рассматривают еще одну версию. Согласно этой версии, не лишенной правдоподобия, причиной переезда, — пишет Р. Такер, — явились разногласия по вопросу о том, следует ли в Тифлисский комитет наряду с профессиональными партийными работниками (то есть в большинстве своем представителями интеллигенции) избирать рабочих. Джугашвили безуспешно пытался воспротивиться положительному решению, выдвигая такие аргументы, как конспиративные соображения, неподготовленность и несознательность рабочих. Эта версия изложена в работе по истории закавказской социал-демократии, изданной сперва в 1910 г. в Женеве, а затем — в 1923 г. в Москве. Автор — Аркомед С.Т. (настоящая фамилия — Г.А. Караджян) — сам был избран в Тифлисский комитет в то же самое время, что и Джугашвили), будучи социал-демократом, участником указанных событий, прямо не назвал Джугашвили. Он лишь написал, что включению рабочих в комитет воспротивился один молодой интеллигент, позиция которого якобы мотивировалась личными причудами и жаждой власти. Потерпев в ходе голосования в комитете поражение, этот молодой человек выехал из Тифлиса в Батум[241].

Сталин прибыл в Батум в конце ноября 1901 г. С собой он привез оборудование для небольшой подпольной типографии для печатания листовок и прокламаций. Он резко критиковал местных социал-демократических деятелей батумской организации.

А там преобладали сторонники умеренного крыла, ориентировавшиеся в основном на легальные методы работы и чисто экономические требования; в их числе находились Н. Чхеидзе и И. Рамишвили. (Н. Чхеидзе, как и И. Рамишвили, стали впоследствии видными деятелями меньшевистской партии. Н. Чхеидзе в качестве председателя Петроградского совета приветствовал В.И. Ленина по возвращении того из эмиграции в апреле 1917 года на Финляндском вокзале.) Коба, со свойственной ему прямотой и радикализмом, указывал на то, что батумские рабочие мирно спят и призвал их следовать примеру тифлисских рабочих[242].

В Батуме Коба провел подпольную конференцию, на которой была создана руководящая группа, действовавшая фактически как Батумский комитет РСДРП искровского (т. е. ленинского) направления. По предложению и при прямом участии Кобы была организована подпольная типография, где печатались листовки и прокламации с призывами к забастовочной борьбе. В городе социальная напряженность нарастала с каждым днем. Забастовочные комитеты на заводах Манташова и Ротшильда под руководством Сталина организуют забастовки, одна из которых заканчивается победой рабочих: их требования администрация завода согласилась удовлетворить. Видимо, этот частичный успех способствовал дальнейшему нарастанию забастовочной борьбы. Со своей стороны хозяева и власти принимают жесткие меры, прежде всего репрессивного порядка. Ряд активных участников забастовки подвергается аресту. Создалась такая ситуация, когда, по убеждению Кобы, появилась возможность придать забастовочной борьбе характер политического выступления.

По его инициативе и под его непосредственным руководством 9 марта 1902 года была проведена, как указывается в его официальной биографической хронике, грандиозная политическая демонстрация рабочих батумских предприятий с участием более 6000 человек. Главным требованием демонстрантов было освобождение 300 рабочих-манифестантов, арестованных полицией накануне. Полиция произвела новые аресты. Тюрьма была переполнена. Арестованных размещали даже в бараках. У казарм, где размещались арестованные, состоялось ожесточенное столкновение с полицией. В итоге 15 рабочих было убито и 54 ранено, около 500 человек арестовано[243]. Масштабы этого выступления были действительно впечатляющими, особенно для такого небольшого городка, как Батум.

Сама демонстрация и события, связанные с ней, несомненно стали одним из значительных этапов в ранней революционной деятельности Сталина. Вместе с тем они оказали немалое воздействие на дальнейшее его формирование как решительного сторонника активных боевых, а не паллиативных действий. Позиция и поведение молодого Сталина во время батумской демонстрации могут расцениваться как своего рода пролог его позиции и действий в дальнейшем, когда он почти всегда оказывался в лагере тех, кто стоял за наиболее решительные шаги. В этом смысле батумский эпизод как бы отложил свой отблеск на облик будущего Сталина, продемонстрировав характерные для него черты — решительность и радикализм.

О характере и значении подпольной работы Кобы в Батуме красноречиво говорит донесение помощника начальника кутаисского губернского жандармского управления по Батумской области. В нем сообщалось: «Осенью 1901 г. Тифлисский комитет РСДРП командировал в гор. Батум для пропаганды между заводскими рабочими одного из своих членов — Иосифа Виссарионовича Джугашвили, бывшего воспитанника 6-го класса Тифлисской духовной семинарии. Благодаря деятельности Джугашвили… стали возникать на всех батумских заводах социал-демократические организации, вначале имевшие главой Тифлисский комитет. Плоды социал-демократической пропаганды уже обнаружились в 1902 г. в продолжительной забастовке в гор. Батуме на заводе Ротшильда и в уличных беспорядках»[244].

Вполне естественно, что позиция Кобы, приехавшего из Тифлиса и развернувшего в Батуме бурную деятельность, не могла не вызвать и вызвала рост разногласий в местном партийном комитете, где преобладали сторонники «мягкой», умеренной линии. Деятельность Кобы, вне всяких сомнений, подверглась ожесточенной критике как проявление авантюризма и т. д. Касаясь этого эпизода в жизни Сталина, один из ранних биографов Сталина Б. Суварин писал в своей книге, посвященной истории его жизни следующее: «Недавние аресты главных партийных функционеров привели к созданию в тот момент благоприятной обстановки. Сталин использовал создавшуюся возможность для подстрекательства безоружных рабочих к нападению на тюрьму-авантюры, стоившей жизни нескольким нападавшим. Рабочие Батума никогда не простили это бесполезное пролитие крови своих товарищей»[245].

Согласно такой логике вообще всякая революционная деятельность, неизбежно сопряженная с жертвами, ставится под сомнение. Ведь выступление батумских рабочих произошло, если оценивать его беспристрастно, отнюдь не благодаря какому-либо подстрекательству. Для столь массовых акций одного подстрекательства было явно недостаточно. В массах накопился такой заряд недовольства, что он с неизбежностью должен был вылиться наружу. К тому же, нельзя сбрасывать со счета действительно провокационные действия властей, поставивших своей целью жестокими репрессиями подавить нараставшее революционное брожение. События в Батуме стали одним из переломных моментов в развитии революционного движения в Грузии и в Закавказье в целом. Нашли они отклик и в других частях обширной Российской империи. Так что негативно оценивать этот эпизод в ранней деятельности Сталина — профессионального революционера — нет оснований.


4. Первые арест и ссылка

С Батумом связан и первый в жизни Сталина арест, положивший начало его непосредственному знакомству с правоохранительной системой царской России. Он был арестован 5 апреля 1902 года на заседании батумской руководящей партийной группы и заключен в батумскую тюрьму. В этой тюрьме Коба просидел чуть больше года — с 5 апреля 1902 по 19 апреля 1903 года, когда он был переведен в Кутаисскую тюрьму. О его поведении в тюрьме имеется ряд свидетельств как откровенно апологетического, так и не менее критического свойства, принадлежащих разным людям. Мне представляется любопытным привести высказывания обоего рода.

Свидетельства авторов периода культа личности Сталина преследовали цель показать, что и в тюрьме Сталин вел энергичную революционную работу. Так, в книге Л. Берия констатируется: «Товарищ Сталин и в кутаисской тюрьме, так же как в батумской, ведёт большую политическую работу среди заключённых, устанавливает связь со всеми камерами политических заключённых, проводит среди них пропаганду ленинско-искровских идей, резко разоблачает оппортунизм большинства «Месаме-даси», газеты «Квали» и Ноя Жордания, пропагандирует идеи гегемонии пролетариата и необходимость пролетарского руководства крестьянским движением.»[246]

А вот другое свидетельство, принадлежащее человеку, критически, если не откровенно враждебного относившемуся к Сталину на протяжении всего времени. Речь идет о Г. Уратадзе. В своей книге он пишет: «Кобу (Сталина) я видел первый раз в жизни и не подозревал даже о его существовании. На вид он был невзрачный, оспой изрытое лицо делало его вид не особенно опрятным. Здесь же должен заметить, что все портреты, которые я видел после того, как он стал диктатором, абсолютно не похожи на того Кобу, которого я видел в тюрьме первый раз, и ни на того Сталина, которого я знал в продолжении многих лет потом. В тюрьме он носил бороду, длинные волосы, причесанные назад. Походка вкрадчивая, маленькими шагами. Он никогда не смеялся полным открытым ртом, а улыбался только. И размер улыбки зависел от размера эмоции, вызванной в нем тем или иным происшествием, но его улыбка никогда не превращалась в открытый смех полным ртом. Был совершенно невозмутим. Мы прожили вместе в кутаисской тюрьме более чем полгода, и я ни разу не видел его, чтобы он возмущался, выходил из себя, сердился, кричал, ругался, словом, проявлял себя в ином аспекте, чем в совершенном спокойствии. И голос его в точности соответствовал его «ледяному характеру», каким его считали близко его знавшие.

Потом, в продолжение многих лет, я встречался с ним в разных областях общественной жизни, главным образом в революционной работе, и я до сих пор не могу найти объяснения всему тому, что произошло с этим человеком в его жизненной карьере.

Говорят и пишут, что история не знает такого примера. Это верно, но это не объяснение факта, а только его констатация. Как будто ничего не предвещало ему такого восхождения! Биография его, до его головокружительного восхождения, совсем не сложна. Даже можно сказать: до этого он — человек без биографии.»[247]

Тема — Сталин в тюрьме — сама по себе представляет несомненный интерес по целому ряду соображений: и в чисто психологическом ключе, и в плане того, как тюремное заключение сказалось на его политических воззрениях, в каком направлении оно повлияло на его дальнейшую судьбу. Попутно надо не упускать из виду тот общепризнанный факт, что к тому времени, когда он впервые очутился в тюрьме, в России «наличествовали все элементы полицейского государства.»[248]

Прежде всего представляется, что для молодого Иосифа арест и тюрьма не явились событием, потрясшим его сколько-нибудь серьезным образом. В каком-то смысле он всей своей предшествующей жизнью в семинарии, где царил суровый режим и семинаристы находились чуть ли не в условиях заключения, был подготовлен к довольно легкому и вполне естественному восприятию тюремной обстановки. Он безусловно в чисто психологическом плане был вполне подготовлен, чтобы без особых потрясений пережить свое первое тюремное заключение. В этом отношении он находился в более выгодном положении, нежели другие революционеры, оказывавшиеся за решеткой. К тому же, следует учесть и его вполне уже сформировавшийся характер, отличавшийся твердостью и большой силой воли, что играет первостепенную роль при соприкосновении с проблемами, неизбежно возникающими при лишении человека свободы.

Таковы общие выводы, которые кажутся мне достаточно обоснованными. Хотя бы с чисто логической точки зрения. Однако имеется один весьма любопытный документ, который рисует поведение Кобы в тюрьме, мягко выражаясь, не совсем в благоприятном для него свете. В архивах сохранилось его прошение на имя главноначальствующего гражданской частью на Кавказе князя Г.С. Голицына. Вот его текст:

«Нижайшее прошение.

Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже 12 лет и видящей во мне единственную опору в жизни — заставляет меня второй раз обратиться к Канцелярии главноначальствующего с нижайшей просьбой освобождения из-под ареста под надзор полиции. Умоляю канцелярию главноначальствующего не оставить меня без внимания и ответить на мое прошение. Проситель Иосиф Джугашвили. 1902 г., 23 ноября».

19 января 1903 г. с подобным же, но исполненным достоинства прошением к князю Г.С. Голицыну обратилась мать Сталина Е.Г. Джугашвили[249].

Если попытаться как-то прокомментировать это прошение, то можно усмотреть в нем несколько моментов. Во-первых, оно могло быть продиктовано как болезненным состоянием, так и настойчивыми просьбами со стороны матери, надеявшейся с помощью такого рода прошений облегчить судьбу единственного сына. Довольно сомнительно, что сам Коба мог считать доводы, изложенные в прошении, основательными для того, чтобы добиться своего освобождения. Обвинения, по которым он проходил, носили серьезный характер и на снисхождение властей надеяться едва ли имелись какие-либо основания. Все это представляется мне достаточно логичным. Хотя сам стиль и вся тональность, в котором было написано прошение, как-то не вяжутся с обликом и характером молодого Кобы. Не исключено, здесь скрывалась и ставка на случай: авось, власти и откликнутся в позитивном духе.

Я привел данный эпизод опять-таки в интересах истины, помня слова Цицерона: «Первый закон истории — бояться какой бы то ни было лжи, а затем — не бояться какой бы то ни было правды»[250].

В целом же в литературе сохранилось довольно скудное количество информации, которая могла бы пролить свет на жизнь Сталина и его поведение в тюремной обстановке. Не сохранилось протоколов его допросов (если таковые вообще велись), по которым можно было бы судить, как он себя вел по отношению к органам дознания. Однако априори, зная уже кое-что о характере Кобы и его манере поведения, можно составить себе довольно правдоподобную картину его возможного поведения. Кстати, даже такой яростный противник Сталина, как Троцкий, касаясь этого сюжета, пишет: «Нет оснований сомневаться, что в тюремных конфликтах Коба занимал не последнее место и что в отношениях с администрацией он умел постоять за себя и за других»[251]. Эта оценка логически вытекает из понимания характера Сталина и в устах Троцкого звучит едва ли не как комплимент.

В своей книге о Сталине Троцкий приводит воспоминания одного из тех, кто соприкасался с Кобой в период его пребывания в кутаисской тюрьме. По словам некоего Каланадзе, «в тюремной жизни он установил распорядок, вставал рано утром, занимался гимнастикой, затем приступал к изучению немецкого языка и экономической литературы… Любил он делиться с товарищами своими впечатлениями от прочитанных книг…»[252]

С нескрываемым сарказмом Троцкий комментирует это свидетельство следующим образом: «Совсем не трудно представить себе список этих книг: популярные произведения по естествознанию; кое-что из Дарвина; «История культуры» Липперта; может быть, старики Бокль и Дрэпер в переводах семидесятых годов; «Биографии великих людей» в издании Павленкова; экономическое учение Маркса в изложении русского профессора Зибера; кое-что по истории России; знаменитая книга Бельтова об историческом материализме (под этим псевдонимом выступил в легальной литературе Плеханов); наконец, вышедшее в 1899 году капитальное исследование о развитии русского капитализма, написанное ссыльным В. Ульяновым, будущим Н. Лениным, под легальным псевдонимом В. Ильина. Всего этого было и много и мало. В теоретической системе молодого революционера оставалось, конечно, больше прорех, чем заполненных мест. Но он оказывался все же недурно вооружен против учения церкви, аргументов либерализма и особенно предрассудков народничества.»[253]

Оставляя сарказм и иронию Троцкого в стороне, следует признать, что Коба совсем неплохо вписался в атмосферу тюремной жизни и использовал свое заключение для пополнения знаний, расширения связей и знакомств с участниками революционного движения самых различных направлений. Последнее обстоятельство играло важную роль, поскольку открывало для него возможность как бы изнутри изучить цели и методы работы других революционных партий и групп. Без таких знаний было трудно, если вообще возможно, строить и собственную партийную политику, особенно в той части, которая касалась взаимоотношений РСДРП с другими участниками общего революционного процесса.

Контакты с людьми, жизненные наблюдения за поведением заключенных, наконец, неизбежное общение со своими тюремщиками, в том числе и с администрацией, надо полагать, дали большую пищу для размышлений молодого революционера. Можно сказать, что тюрьма стала своеобразной школой жизни для Кобы, и как это ни прозвучит парадоксально, значительно расширила его кругозор. Да и вообще в то время, о котором идет речь, почти каждый человек, считающий себя настоящим революционером, почитал чуть ли не своеобразной доблестью, своего рода знаком революционности, побывать хотя бы раз в тюремных застенках. Тогда считалось, что степень революционности определяется чуть ли не числом и сроками приговоров полицейских властей. Так что первый арест Сталина стал чем-то вроде продолжения его революционной практики.

Полицейское расследование дела о батумском столкновении с полицией, по которому наряду с другими и был арестован Коба, приняло довольно затяжной характер. Видимо, в этом деле имелось немало обстоятельств, вызывавших настороженность и опасения со стороны полицейских властей в случае, если оно будет рассмотрено в гласном судебном разбирательстве. Ведь как-никак речь шла об убийстве и ранении многих людей, вина за что полиции неизбежно вскрылась бы в ходе открытого суда. Кроме того, власти, очевидно, опасались, что подсудимые будут вести себя на суде дерзко, и история кровавого побоища приобретет еще большую известность, вызовет нежелательные разговоры в обществе и т. д. Словом, у полицейских властей имелись веские причины опасаться гласного суда над арестованными. Хотя согласно действовавшему законодательству, состав предъявляемых обвиняемым преступлений требовал именно судебного разбирательства.

Власти пошли по другому, весьма распространенному тогда пути — по пути вынесения приговора Особым совещанием. Это Особое совещание состояло из четырех достаточно высоких чиновников от министерства внутренних дел и министерства юстиции, и оно имело право заочно выносить приговоры в отношении обвиняемых, которые подлежали утверждению министра внутренних дел. Такая упрощенная процедура имела, по мнению властей, многие преимущества, по крайней мере, давала возможность выносить достаточно суровые приговоры, не обременяя себя издержками судебного разбирательства и не рискуя потерять лицо в случае провала открытого процесса.

Приговор Особого совещания и был той мерой наказания, которое выпало на долю Кобы в начальный период его революционной деятельности. В дальнейшем ему придется еще не раз столкнуться с царской Фемидой. Первый же приговор был, хотя и не столь суровым, но и не мягким. Джугашвили в числе других участников дела был в июле 1903 года приговорен к высылке под гласный надзор полиции в Восточную Сибирь на срок в три года.

Приговоренных из кутаисской тюрьмы переводят осенью того же года в батумскую тюрьму, где в течение некоторого времени формируется группа для этапа в ссылку. Местом первой ссылки Сталина было село Новая Уда в Иркутской губернии. Путь от Батума до места ссылки занимал немало времени, учитывая тогдашние средства передвижения, а также необходимость формирования и переформирования этапов в местах пересылки. Наконец, 27 ноября 1903 года, как гласит официальная биографическая хроника, Сталин прибыл в место назначения.

Со временем его пребывания там связано одно значительное событие в его жизни, которое повлияло на всю его дальнейшую судьбы. Как он сам позднее рассказывал, именно в этот период произошло его заочное знакомство с Лениным. Вот что он поведал по этому поводу: «Впервые я познакомился с Лениным в 1903 году. Правда, это знакомство было не личное, а заочное, в порядке переписки. Но оно оставило во мне неизгладимое впечатление, которое не покидало меня за всё время моей работы в партии. Я находился тогда в Сибири в ссылке. Знакомство с революционной деятельностью Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901 года, после издания «Искры», привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина человека необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах простым руководителем партии, он был её фактическим создателем, ибо он один понимал внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии. Когда я сравнивал его с остальными руководителями нашей партии, мне всё время казалось, что соратники Ленина — Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие — стоят ниже Ленина целой головой, что Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а руководитель высшего типа, горный орёл, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперёд партию по неизведанным путям русского революционного движения. Это впечатление так глубоко запало мне в душу, что я почувствовал необходимость написать о нём одному своему близкому другу, находившемуся тогда в эмиграции, требуя от него отзыва. Через несколько времени, будучи уже в ссылке в Сибири, — это было в конце 1903 года, — я получил восторженный ответ от моего друга и простое, но глубоко содержательное письмо Ленина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с моим письмом. Письмецо Ленина было сравнительно небольшое, но оно давало смелую, бесстрашную критику практики нашей партии и замечательно ясное и сжатое изложение всего плана работы партии на ближайший период… Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению.

С этого времени началось мое знакомство с Лениным.»[254]

В связи с рассказанным выше эпизодом в мемуарной литературе о Сталине высказываются различные суждения. Одни ставят под сомнение сам факт возможности такой переписки. К их числу в первую очередь относится Троцкий. В обоснование своего утверждения он приводит целый ряд доводов, которые, на первый взгляд, выглядят логически безупречными. Но беспристрастный анализ всей аргументации, на которую опирается Троцкий, все же не позволяет признать ее убедительной. И прежде всего, то, что сам факт такой переписки не нашел своего подтверждения в архивных источниках, отнюдь не свидетельство того, что обмена письмами не было и такой обмен вообще не мог быть. Очевидно, что не только этот, но и бесчисленное множество других фактов не нашли в силу ряда различных причин своего закрепления и отражения в архивах как социал-демократического движения, так и царской полиции. Чисто логический, а скорее умозрительный метод доказательства или опровержения подобного рода фактов едва ли приемлем в историческом исследовании. Аналогичную аргументацию использовал и Э. Смит, который безапелляционно утверждает, что Сталин не посылал Ленину никакого письма и не получал такового от Ленина, поскольку, мол, данный факт не нашел отражения в архивах российских полицейских властей, в ленинских документах, в сочинениях самого Сталина. К тому же, по мнению Смита, Ленин был в это время чрезвычайно загружен подготовкой и проведением съезда партии и ему было не до того, чтобы заниматься перепиской с неизвестным ему ссыльным[255].

Некоторые другие биографы прямо обвиняют Сталина в фальсификации, указывая на то, что последний якобы в своих честолюбивых политических целях сознательно пошел на «фабрикацию» данного факта, чтобы подчеркнуть свою близость к Ленину с той еще поры, когда партия только-только создавалась. В частности, И. Грей пишет по этому поводу: «Маловероятно, чтобы Коба получил письмо, адресованное ему в Новую Уду, где он находился очень недолго. Неправдоподобно, чтобы Ленин, находившийся тогда в Швейцарии, слышал в то время что-нибудь о Кобе или Джугашвили. Эта история с письмом, по-видимому, была преднамеренным вымыслом; причем, столь торжественный случай и обращение к имени Ленина использовались для того, чтобы доказать, что Сталин является верным преемником Ленина…

Однако эта история в своей сущности представляется верной. В октябре 1904 года Коба из Кутаиси написал своему другу Давиташвили в Лейпциг, выражая горячую поддержку ленинским идеям. Тот показал письмо Ленину, который благосклонно прокомментировал письмо «пламенного колхидца»…»[256]

Мне кажется, что для серьезной и предметной полемики здесь фактически нет никакой почвы. Ни подтвердить, ни опровергнуть слова Сталина сейчас нет никакой возможности. Да, собственно, не столь уж важны сами детали их заочного знакомства. Они имели определенный смысл в 20-х годах, в период ожесточенной внутрипартийной борьбы, когда апелляция к авторитету Ленина и демонстрация реальной или мнимой близости к нему приобретали подчас серьезное значение в качестве аргумента в этой внутрипартийной борьбе. Для объективной же оценки становления Сталина как политического деятеля данный эпизод имеет скорее иллюстративный, нежели принципиальный характер. К тому же, нет никаких убедительных мотиваций ставить под сомнение факт переписки между Лениным и Сталиным в тот период.

С моей точки зрения, принципиальное значение имели не те или иные детали и обстоятельства их вступления в личный контакт, тем более что они затерялись в потоке времени. Важно иное — понимание и объективная оценка той роли, которую сыграл Ленин в политическом становлении Сталина, в превращении его в последовательного сторонника большевизма, что, разумеется, включало в себя признание не только теоретических основ большевизма, но и целостной политической философии, методов реализации поставленных целей, словом, всего того, что можно было бы определить как систему ценностей ленинизма.

И если мы под этим углом зрения обратимся к данной теме, то придем к совершенно определенному, не допускающему никаких сомнений заключению: Сталин с самого начала видел в Ленине образец революционного борца нового типа, человека, готового к решительной и бескомпромиссной схватке с режимом, того, кто, не отказываясь от оружия критики, все же предпочитает критику оружием. Всему складу ума и психологического облика Сталина импонировали именно такие черты. Добавим к этому его восхищение и почти преклонение перед Лениным как теоретиком, труды которого играли роль компаса для определения политического курса новой рождавшейся партии.

В подтверждении сказанного сошлемся на письмо, написанное Кобой из Кутаиса, найденное среди материалов переписки Ленина и Крупской (жена Ленина занималась поддержанием связей и перепиской с партийным подпольем) с большевистскими организациями России. Датируется письмо сентябрем — октябрем 1904 года. В нем Коба пишет: «Человек, стоящий на нашей позиции, должен говорить голосом твердым и непреклонным. В этом отношении Ленин — настоящий горный орел… Заключение (практический вывод) отсюда таково: возвысим пролетариат до сознания истинных классовых интересов, до сознания социалистического идеала, а не то чтобы разменять этот идеал на мелочи или приспособить к стихийному движению. Ленин установил теоретический базис, на котором и строится этот практический вывод. Стоит только принять эту теоретическую предпосылку, и никакой оппортунизм не подступит к тебе близко. В этом значение ленинской идеи. Называю её ленинской, потому что никто в русской литературе не высказывал её с такой ясностью, как Ленин.»[257]

Но вернемся к предмету нашего изложения. В ссылке Коба с самого начала не собирался отбывать свой срок. Этот вид наказания не был сопряжен с чрезмерной опекой со стороны жандармских властей. Да и вся обстановка в стране в это время характеризовалась подспудным ростом социальной напряженности, что непосредственно стимулировало развитие революционных выступлений. Россия стояла на пороге войны с Японией, которая со всей очевидностью обнажила коренные пороки правящего в стране режима. Явные признаки приближавшейся революционной бури, конечно, ощущались и молодым Иосифом. Обретенный им к тому времени опыт подпольной деятельности, навыки конспирации, к которой он проявлял особую склонность, давали ему основание надеяться на успешное осуществление побега из места ссылки. Как вполне авторитетно свидетельствует Троцкий (на счету которого тоже имеется побег из Сибири): «К началу 1904 года ссылка успела окончательно превратиться в решето. Бежать было, в большинстве случаев, не трудно: во всех губерниях существовали свои тайные «центры», фальшивые паспорта, деньги, адреса. Коба оставался в селе Новая Уда не больше месяца, т. е. ровно столько, сколько нужно было, чтобы осмотреться, найти необходимые связи и выработать план действий.»[258]

Действительно, Сталин пробыл в ссылке чуть больше месяца с 27 ноября 1903 по 5 января 1904 года. Это согласно официальной хронике. Некоторые мемуаристы, в частности, будущий тесть Сталина С. Аллилуев в своих воспоминаниях приводит следующие подробности его побега: «Пробыв всего несколько дней в ссылке, он пытался бежать, но у него не было тёплой одежды. Сосо в дороге обморозил лицо и уши и вынужден был прервать побег. Но мысль о побеге не покидала его. Пятого января побег был осуществлён.»[259]


5. Снова на Кавказе

Путь его лежал на Кавказ. Да и трудно себе представить, чтобы он, не обладая необходимыми связями и личными знакомствами с подпольщиками в Петербурге и в Москве, рискнул бы отправиться в одну из двух столиц. Этот момент, на котором некоторые биографы Сталина акцентируют свое внимание, стремясь таким способом подчеркнуть провинциальный масштаб революционной деятельности Кобы в тот период, на мой взгляд, не заслуживает особого внимания. Реальная и объективная оценка его деятельности к моменту побега из ссылки не позволяет причислить его к партийным функционерам (выражаясь современным стилем) общероссийского масштаба. Но это обстоятельство не может служить оправданием для всяческих обвинений его в политическом провинциализме. Активная деятельность в рамках Кавказа не может и не должна противопоставляться более масштабной революционной работе в общероссийских рамках. Собственно, это был период созревания, обретения необходимого опыта, без которого и работа в центре также была бы немыслима.

В чисто психологическом плане, для более глубокого понимания личности Сталина и всего хода его эволюции в дальнейшем как деятеля общероссийского, а потом и мирового масштаба, несомненный интерес представляет и вопрос о том, что первая ссылка в Сибирь, во время которой он впервые попал в собственно Россию, вышел за пределы своего привычного кавказского круга, во всей своей наглядности раскрыла перед ним всю необъятность страны. Можно по-разному называть это ощущение, но оно не могло не оказать сильного воздействия на молодого революционера, И, видимо, со времен первой ссылки у Сталина появилось, а затем и окончательно сформировалось чувство собственной сопричастности к судьбам России. На этот счет нет никаких исторических подтверждений. Однако, мне представляется, что этот чисто психологический фактор, сыгравший в дальнейшем столь существенную роль в его биографии, возник именно в период его пребывания в ссылке.

Однако, видимо, не только чувство революционного долга, или назовем его жаждой подпольной деятельности, звало его к себе на родину. Есть основания предполагать, что немалую роль сыграли и обстоятельства личного свойства. Примерно в это время или несколько позднее он через своих товарищей по революционной деятельности познакомился с Екатериной Сванидзе, ставшей впоследствии его первой женой. Вот что об этом пишет автор наиболее полного жизнеописания Сталина Р. Такер. Он специально оговаривается, что подробных сведений относительно первого брака Иосифа в распоряжении историков нет, поэтому приходится опираться в основном только на воспоминания И. Иремашвили. Со своей будущей женой Иосиф познакомился, очевидно, через ее брата Александра, который учился вместе с ним в Тифлисской семинарии и был участником одного из революционных кружков, руководимых Сосо. Хотя Иремашвили утверждает, что бракосочетание состоялось в 1903 г., оно произошло гораздо позже.

Упоминавшийся уже Р. Макнил в своей книге пишет, что они поженились в 1905 году. Иосиф обвенчался с ней в церкви. Последнее было сделано, чтобы угодить его матери, отличавшейся, как уже было отмечено выше, особым чувством религиозности. Ограничиться так называемым гражданским браком — значило бы проложить непроходимую пропасть между матерью и сыном. Сама Екатерина Сванидзе родилась в 1882 году в семье, члены которой стали впоследствии довольно видными и активными участниками революционного движения[260]. Ее отец — Семен Сванидзе работал на железной дороге и был социал-демократом. Сама она была далека от революционных идей своего отца и брата, ее интересовали лишь семейные дела. В этом смысле она являла собой пример типичной грузинской женщины того времени.

Приведенные выше свидетельства Р. Макнила в действительности не соответствуют фактам. Проведенное российским историком А.В. Островским исследование на базе архивных материалов рисует следующую картину первого брака Сталина. К средине 1906 года стало очевидно, что у Екатерины Сванидзе будет от Кобы ребенок. Естественно, возникла необходимость официально оформить их отношения. Но сделать это было непросто, поскольку Коба находился в розыске и в Тифлисе проживал нелегально. Найти священника, который бы согласился их обвенчать в церкви, было трудно. В конце концов с помощью друзей удалось разрешить эту проблему. Однокурсник Сосо по семинарии — один из священников церкви Святого Давида — согласился обвенчать их, но в церкви нужно было появиться в один или два часа пополуночи и с небольшим числом участников свадебной процедуры. «Так и было сделано. Венчание в церкви Святого Давида состоялось в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. Из метрической книги этой церкви следует, что обряд венчания был совершен священником Христисием Тхинвалели, а свидетелями при венчании были «по женихе тифлисский гражданин Давид Мотосович Монаселидзе, Георгий Иванович Елисабедашвили, по невесте: Михаил Николаевич Давидов и Михаил Григорьевич Цхакая». Обвенчавшись, Екатерина Сванидзе не только сохранила свою девичью фамилию, но и не стала делать отметки о браке в паспорте.

В эту же ночь на улице Крузенштерна состоялась свадьба, на которой присутствовало немногим более десяти человек. Кроме жениха и невесты, а также их свидетелей, это были Васо и Георгий Бердзеношвили, Арчил Долидзе, Александра и Михаил Монаселидзе, С.А. Тер-Петросян.

Чем на протяжении почти полутора месяцев после этого события занимался И.В. Джугашвили, мы не знаем. Известно лишь, что в конце лета 1906 г. он принял участие в подготовке партийной конференции закавказских организаций РСДРП.»[261]

Первая жена Иосифа имела такое же имя, какое было у его матери, причем она во многом, и не только чисто внешне, походила на его мать. Екатерина Сванидзе происходила отнюдь не из интеллигентной среды и не разделяла революционных взглядов своего брата Александра. Она была простой грузинской женщиной, для которой обязанности жены составляли всю суть жизни. Как и Екатерина Джугашвили, она была глубоко религиозна и, по словам Иремашвили, даже молилась ночами о том, чтобы муж отказался от кочевой жизни профессионального революционера и занялся чем-то более основательным. Напоминала она старшую Екатерину и абсолютной преданностью Иосифу, на которого «глядела… как на полубога». Где супруги жили во время редких встреч — неизвестно. Вполне возможно, что в какой-то части дома родителей Екатерины Сванидзе, который, как считают, находился в селении Диди-Лило близ Тифлиса, на родине далеких предков Джугашвили (здесь Р. Макнил, не располагая никакими фактами, пускается в догадки и предположения, не имеющие под собой какой-либо почвы.) Между тем имеется свидетельство тестя Сталина — С. Аллилуева, который в своих воспоминаниях описал такой эпизод: «В конце июля (очевидно, 1907 года — Н.К.) по совету товарищей я направился к Кобе. Коба с женой жил в небольшом одноэтажном домике. Я застал его за книгой. Он оторвался от книги, встал со стула и приветливо сказал:

— Пожалуйста, заходи.

Я сказал Кобе о своём решении выехать в Питер и об обстоятельствах, вынуждающих меня предпринять этот шаг.

— Да, надо ехать, — произнёс Коба. — Житья тебе Шубянский (градоначальник Баку — Н.К.) не даст.

Внезапно Коба вышел в другую комнату. Через минуту-две он вернулся и протянул мне деньги. Видя мою растерянность, он улыбнулся.

— Бери, бери! — произнёс он, — попадёшь в новый город, знакомых почти нет. Пригодятся… Да и семья у тебя большая.»[262]

Некоторые детали, уточняющие хронологию событий, приводит в своей книге о Сталине Р. Макнил. Еще раз повторим, что он ссылается при этом на данные, которые сообщил ему грузинский профессор Табагуа на основе архивных изысканий. Согласно этим данным, Екатерина 22 марта 1907 года (а не в 1908 г. как обычно утверждается в некоторых публикациях) родила сына Якова. Во время проживания в Баку она заболела.

Обстоятельства, связанные со смертью первой жены Сталина, на основе архивных материалов воспроизводит в своей книге А.В. Островский. Я приведу полностью соответствующий фрагмент: «В Баку, — вспоминал М. Монаселидзе, — Като тяжело заболела. В октябре 1907 г. больную Като Сталин привез в Тбилиси, а затем опять вернулся в Баку». Через «две-три недели болезни Е.С. Сванидзе скончалась».

«22 ноября, — писал М. Монаселидзе, — Като скончалась. Сталин в это время был в Тбилиси. Като скончалась у него на руках. У гроба Като была снята фотография членов семьи и близких. Среди которых был и товарищ Сталин»

Сообщение о смерти Като было опубликовано в №№ 22,23 и 24 газеты «Цкаро». Оно гласило: «С сердечной скорбью извещают товарищей, знакомых и родных о смерти Екатерины Семеновны Сванидзе Джугашвили Иосиф — своей жены, Семен и Сефора — дочери, Александра, Александр и Марико — своей сестры. Вынос тела в Колоубанскую церковь 25 ноября в 9 часов утра, Фрейлинская, 3».

Похоронена была Е.С. Сванидзе на Кукийском кладбище святой Нины.»[263]

Любивший ее Джугашвили был глубоко опечален. Иремашвили, ставший уже меньшевиком и, таким образом, политическим противником, тем не менее пришел, чтобы выразить свое соболезнование и присутствовать на панихиде в церкви, которую отслужили в соответствии с последней волей покойной и пожеланиями семьи Сванидзе. Когда небольшая процессия достигла кладбища, рассказывал Иремашвили, «Коба крепко пожал мою руку, показал на гроб и сказал: «Сосо, это существо смягчало мое каменное сердце; она умерла и вместе с ней последние теплые чувства к людям». Он положил правую руку на грудь: «Здесь внутри все так опустошено, так непередаваемо пусто»[264].

В свою очередь Троцкий также ссылается на Иремашвили, рисуя картину постепенного превращения Кобы в подобие некоего монстра, в характере которого на первый план выступают черты отъявленного мизантропа. «Начиная с того дня, когда он похоронил свою жену, — цитируется Иремашвили, — он утратил последний остаток человеческих чувств. Его сердце наполнилось невыразимо злобной ненавистью, которую уже его безжалостный отец начал сеять в детской душе сына. Он подавлял сарказмом все более редко подымавшиеся моральные сдержки. Беспощадный по отношению к самому себе, он стал беспощадным по отношению ко всем людям.»[265]

Что ж, описание Иремашвили весьма впечатляет искренней сентиментальностью! Однако оно как-то уж слишком контрастирует с тем портретом Кобы, который в других местах своей книги рисует тот же Иремашвили. Не очень верится в сентиментальность Кобы даже в такой для него трагический час. Невольно начинаешь думать, что весь смысл данного пассажа сводится к тому, чтобы оттенить одну единственную мысль — утрату Кобой последних теплых чувств к людям вообще. Именно доказательству его черствости и полного равнодушия к людям подчинено все повествование, связанное с данным эпизодом.

Вот почему свидетельства подобного рода не хочется воспринимать на веру как бесспорные факты, верно отражающие обстоятельства личной жизни молодого Сталина. К тому же они в целом не укладываются в общую конфигурацию его чрезвычайно сдержанного, далекого от порывов сентиментальности и приступов отчаяния, характера. Конечно, может быть, он глубоко и искренне любил свою первую жену и испытывал чувство большой утраты с ее смертью. Однако не может не вызывать отторжения намерение через этот эпизод представить Кобу как законченного и даже патологического мизантропа. Общую картину отнюдь не меняет и то, что некоторые биографы, как бы нехотя признают то, что Иосиф любил свою первую жену, но, мол, это было чем-то неестественным, точнее противоестественным для него. Ведь в сущности и любовь к своей первой жене не могла изменить его натуру человеконенавистника, который не знал и не ведал, что такое истинная любовь к людям.

Такова логика подобных умозаключений и логических построений. Однако, и это достаточно общепринятый постулат, одной из главных побудительных причин, толкающих человека на путь революционной борьбы, как раз и является любовь к людям, стремление освободить их от эксплуатации, несправедливости и угнетения. И в этом более широком контексте постулат о мнимом равнодушии Сталина, в том числе и в молодом возрасте, к людям вообще, кажется мне, мягко говоря, не вполне убедительным.

Но вернемся непосредственно к деятельности Сталина после совершенного им побега из сибирской ссылки. По свидетельству С. Аллилуева, едва Коба вернулся из ссылки, как снова весь ушёл в революционную работу. Прямым подтверждением этого служит следующее донесение начальника тифлисского охранного отделения в Департамент полиции: «Джугашвили Иосиф Виссарионов, крестьянин села Диди Лило Тифлисской губернии, разыскивается циркуляром Департамента полиции за № 5500 от 1 мая 1904 г. В 1902 г. привлекался обвиняемым при Тифлисском губернском жандармском управлении, последствием чего была высылка под гласный надзор полиции на 3 года в Восточную Сибирь (предложение Департамента полиции 17 июля 1903 г. № 4305), откуда 5 января 1904 г. скрылся. По указанию агентуры, проживает в городе Тифлисе, где ведет активную преступную деятельность»[266].

Он участвует в работе Кавказского союзного комитета РСДРП, пишет листовки и прокламации, выступает на конспиративных собраниях и многочисленных дискуссиях[267]. В центре тогдашней внутрипартийной жизни оказались принципиальные разногласия между большевиками и меньшевиками, наиболее выпукло проявившиеся в ходе II съезда РСДРП (1903 г.), который фактически и зафиксировал существовавший в латентном виде раскол партии на два диаметрально противоположных крыла. С этого времени борьба двух течений в российской социал-демократии стала основной осью, вокруг которой развивались все внутрипартийные события.

Существо этих разногласий хорошо известно, как известны и конечные результаты этой многолетней политической борьбы. В мою задачу не входит рассматривать и анализировать весь спектр вопросов, различный подход к которым и проложил непреодолимую пропасть между большевиками и меньшевиками. Кто его знает, может быть, не будь этих разногласий, судьба русской революции и пути ее развития имели бы совершенно иной характер и иную направленность. Но как известно, сослагательное наклонение — единственное, неприемлемое для истории, точнее для характеристики исторического процесса и его результатов.

В официальной партийной историографии, как во времена Сталина, так и после него, противостояние между большевиками и меньшевиками трактовалось как альфа и омега всей партийной деятельности до революции. Думается, что до определенной степени так это и было. Однако при освещении конкретных этапов истории РСДРП место и роль этого исторического противостояния, на мой взгляд, сознательно или в силу укоренившихся в мышлении шаблонов явно преувеличивались в ущерб правде жизни. Каковы бы ни были степень и острота противоборства двух фракций единой тогда партии, все-таки у них существовала и общность по многим принципиально важным вопросам. В конце концов перед ними был общий враг — царское самодержавие, и над ними висела одна и та же опасность, которая, как известно, сплачивает, куда сильнее, чем многие другие политические и иные узы.

Памятуя об этом, думается, можно определить и верный ракурс для оценки партийной деятельности Сталина в тот период. С самого начала следует отбросить, как откровенно упрощенный, постулат, согласно которому стержнем всей партийной работы Сталина в Закавказье в тот период была непримиримая и неустанная борьба против меньшевиков. Разумеется, такая борьба имела место и этот факт находит красноречивое отражение в опубликованных работах Сталина, относящихся к тому времени. Более того, Сталин, в силу ряда свойственных его натуре черт характера, был более, чем другие, склонен выступать против концепций политической борьбы, отстаиваемых меньшевиками. Ему органически претили их умеренность и осторожность в выборе средств борьбы, акцент на экономические требования в ущерб методам боевой и наступательной тактики. Сталинский менталитет чуть ли не инстинктивно отторгал политическую философию меньшевизма, которую кратко, хотя и упрощенно, можно выразить ставшей крылатой фразой — «медленным шагом, робким зигзагом» — идти к цели. (Отнюдь не случайно, что автором этой емкой формулы был один из виднейших лидеров меньшевизма Ю. Мартов)

Вполне естественно, что в такой обстановке в среде закавказских социал-демократов развернулась борьба за преобладающее влияние на рабочие организации, за руководство ими. В известном смысле можно говорить в данном контексте и о борьбе за лидерство. Причем в силу ряда объективных исторических причин позиции меньшевиков в рабочем движении Кавказа, как и вообще во всем спектре антиправительственных сил, были гораздо более сильными, чем позиции большевиков. Поэтому феерическая картина непрерывных побед Сталина и большевиков над меньшевиками, которая красочно рисовалась официальной партийной историографией, конечно же, далека от реально существовавшей в то время[268]. Кобу, как явствует из воспоминаний современников, мало волновали или тревожили соображения, что меньшевики составляли тогда бесспорное большинство в социал-демократических организациях, да и среди рабочих они пользовались безусловным первенством в сравнении с большевиками. Фактор численного большинства был в его понимании отнюдь не решающим в политической борьбе. Вся его последующая деятельность служит как бы иллюстрацией такого отношения к понятию большинства.

А. Барбюс приводит следующий любопытный эпизод:

«Однажды рабочий Долибадзе сказал Кобе:

— Но ведь меньшевики, товарищ Сосо, — это, черт возьми, все-таки большинство партии!

Этот рабочий до сих пор помнит, что ответил ему Сосо.

— Большинство-то это, положим, что и не большинство, — это я говорю тебе в смысле качества революционеров. А в общем, ничего: придет время и ты узнаешь— кто был прав и кто не прав.»[269]

Конечно, эта ремарка Кобы говорит о его, мягко выражаясь, весьма своеобразном толковании известного постулата марксистской диалектики о соотношении количества и качества и переходе количества в качество. Но это все-таки еще и не откровенно жульническое понятие, получившее распространение в хрущевские времена. Я имею в виду понятие «арифметическое большинство», пущенное в обиход в интересах шельмования политических противников.

С оговоркой такого свойства, как мне представляется, и следует характеризовать деятельность Сталина в тот исторический отрезок времени. Видимо, следовало бы сделать еще ряд существенных замечаний, касающихся понимания и толкования молодым Сталиным норм, регулирующих внутрипартийные отношения меньшинства и большинства. Сами эти понятия — большинство и меньшинство — разумеется, не статичны, они весьма подвижны: сегодняшнее меньшинство завтра превращается в большинство и наоборот. Реальная картина российской политической сцены в тот период наглядно подтверждала эту простую истину. Но все-таки неоспоримым фактом является то, что меньшевики в Грузии на всем протяжении революционного процесса составляли большинство, а большевики всегда были в меньшинстве. И это предопределяло ход и перипетии всех внутрипартийных баталий. Естественно, данное обстоятельство накладывало и свою неизгладимую печать на формирование всей политической философии Сталина как революционера, на выработку им своих стратегии и методов этой борьбы.

История борьбы между большевиками и меньшевиками не только за влияние на рабочее движение, но и в целом за пути и перспективы развития революционного процесса в России, как мне представляется, сформировала в Сталине-политике сугубо прагматическое отношение к таким понятиям, как большинство и меньшинство. Фигурально выражаясь, большинством он считал тех, кто стоит, по его мнению, на правильных позициях. В своей дальнейшей политической и государственной деятельности он не раз подтверждал это. Вне зависимости от того, как относиться к Сталину-политику, такое псевдодиалектическое толкование понятий большинства и меньшинства, по меньшей мере, отдает откровенным цинизмом. Это — объективный факт и факт бесспорный.


6. Коба и меньшевики

Специального внимания заслуживает еще один довольно пикантный момент в политической биографии Сталина того периода. Речь идет о весьма распространенной среди исследователей жизни Сталина версии, согласно которой в первое время после образования двух течений он примыкал к меньшевикам и лишь впоследствии стал на позиции большевизма. Собственно, единственным аргументом в подтверждении данной версии служит опубликованный 23 декабря 1925 года газетой ЦК компартии Грузии «Заря Востока» документ — справка начальника Тифлисского охранного отделения Карпова, датированная 1911 годом. В ней говорилось, что «с 1902 г. он работал в социал-демократической организации, сначала меньшевиком, а потом большевиком». На него ссылается и Троцкий, который первым более или менее обстоятельно рассмотрел данный вопрос. Будучи сам чужаком среди большевиков (к ним он примкнул лишь летом 1917 года), он в своей книге о Сталине демонстрирует по этому вопросу не столь уж разоблачительный пафос. Видимо, Троцкий сознавал, что одного упоминания в полицейской справке о первоначальной принадлежности Джугашвили к меньшевикам (а само деление на большевиков и меньшевиков возникло не в 1902, а в 1903 году после II съезда партии) явно недостаточно, чтобы делать категорические выводы. Поэтому он счел необходимым подкрепить свое утверждение и доводами, так сказать, чисто психологического порядка. Они достаточно любопытны, поэтому их стоит привести: «…Не все ли равно, в самом деле, примкнул ли Коба к большевизму в середине 1903 года или накануне 1905 года? — ставит вполне справедливо вопрос Троцкий. — Однако этот скромный вывод помимо того, что он раскрывает перед нами попутно механику кремлевской историографии и иконографии, имеет серьезное значение для понимания политической личности Сталина. Большинство писавших о нем принимает его переход на сторону большевизма как нечто естественно вытекающее из его характера и, так сказать, само собой разумеющееся. Такой взгляд нельзя не признать односторонним. Твердость и решительность предрасполагают, правда, к принятию методов большевизма; однако сами по себе эти черты еще не решают. Люди твердого склада встречались и среди меньшевиков, и среди социалистов-революционеров. С другой стороны, не так уж редки были мягкие люди в среде большевиков. Большевизм вовсе не исчерпывается психологией и характером; он представляет прежде всего историческую философию и политическую концепцию.»[270]

С такой логикой рассуждений, конечно, согласиться можно. И тем не менее, предположение о принадлежности Сталина к меньшевикам, пусть и короткое время, мне представляется маловероятным. Как ни пытается Троцкий доказать, что одного характера и твердости Сталина было недостаточно, чтобы примыкать к большевикам, все же именно в силу присущих ему черт не только характера, но и мировосприятия он несомненно находился не в стане меньшевиков с их политической философией постепенности и умеренности. Ведь еще до разделения РСДРП на два крыла он находился в конфликте с умеренными в грузинской социал-демократии (Жордания, Джибладзе, Чхеидзе и другими). Это явствует из их же собственных свидетельств. С какой же стати, когда противостояние двух враждебных течений в движении стало еще более четким и более масштабным, он вдруг очутился в лагере своих непримиримых оппонентов? Что-то здесь не сходятся концы с концами. Имеется гораздо больше оснований упрекать Кобу в чрезмерной непримиримости к меньшевикам, в игнорировании с его стороны необходимости совместной работы с ними, чем в примиренчестве, а тем более принадлежности к ним. И ясно, что не только личные качества Сталина, но и вся его политическая философия как раз и вмещались в русло большевизма.

Косвенным образом такую аргументацию подтверждает и американский биограф Сталина А. Улам. Касаясь данного сюжета, он пишет: «Что убедило Кобу присоединиться к большевикам? Вне всяких сомнений, с самого начала — амбиции. В 1904–1905 гг. быть меньшевиком в Грузии означало следовать за такими признанными лидерами, как Жордания и Джибладзе. Быть большевиком давало, грубо говоря, лучший шанс более быстрого продвижения, не быть затерявшимся в толпе и привлечь к себе внимание за пределами Грузии.»[271] Не исключено, что соображения, скажем так, карьерного порядка и играли какую-то роль в определении Кобой выбора политической ориентации. Но нам представляется, что таковые, если они и имели место, играли более чем второстепенную роль. Всерьез говорить о карьере применительно к профессиональному революционеру пока что провинциального масштаба, по меньшей мере, не очень серьезно. Даже беря в расчет честолюбие, отличавшее Кобу. Гораздо более основательны соображения относительно его принципиальных расхождений с Жордания и Джибладзе. С ними ему было не по пути и раньше. А с образованием двух организационно оформившихся течений в социал-демократии их пути разошлись еще круче.

Однако вернемся к злополучной полицейской справке, породившей столько толков и кривотолков вокруг принадлежности Сталина к меньшевикам. Что касается как бы вскользь промелькнувшего в ней упоминания о его первоначальной принадлежности к меньшевикам, то оно, как мне кажется, не соответствовало действительности. Видимо, не стоит уж слишком преувеличивать осведомленность полицейских чинов во всех деталях политической позиции того или иного деятеля российского революционного движения. Кстати, в этой справке содержится явная несуразность, касающаяся датировки участия Кобы в революционном движении. Как видно из других документов той же охранки, такое его участие зафиксировано с более раннего периода. Вот один из таких фактов. Тифлисское жандармское управление писало 1 июля 1902 г. за № 2040 помощнику начальника Кутаисского жандармского управления в Батумском округе: «По агентурным данным, осенью того же 1901 г. Джугашвили был избран в состав Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии, участвовал в двух заседаниях этого комитета, а в конце 1901 г. был командирован для пропаганды в Батум…»[272]

Одним словом, сведения, приведенные в рассматриваемой справке, не отличаются точностью и, естественно, возникает вопрос в их достоверности. К тому же, принадлежность к большевикам или меньшевикам стала в глазах полиции иметь значение не в момент раскола партии, а значительно позднее, когда выявились принципиальные разногласия между ними в коренных вопросах борьбы против режима. Суммируя сказанное, можно сказать, что Коба, будучи приверженцем наиболее радикальных методов борьбы с царизмом, не мог принадлежать к лагерю меньшевиков. Спекуляции на этот счет, скорее всего, следует отнести к разряду мифов, за которыми нет действительно убедительных фактов.

В эпицентре внутрипартийной борьбы в тот период стоял вопрос о созыве III съезда партии, на чем настаивали большевики, поскольку Центральный Комитет после II съезда оказался под контролем сторонников меньшинства и, по убеждению Ленина и его приверженцев, проводил в корне ошибочную линию в условиях набиравшего все больший размах революционного процесса. Логика развития внутрипартийной борьбы все больше толкала оба течения в российской социал-демократии на диаметрально противоположные позиции, что с закономерной неизбежностью вело в конечном итоге к расколу.

Для Сталина внутрипартийная борьба, а точнее борьба против меньшевиков, стала одним из главных направлений всей его политической деятельности. Можно сказать, что именно этот период заложил в нем свое собственное понимание многих партийных принципов. У него сложилось убеждение, что внутрипартийная борьба, борьба с политическими оппонентами — явление естественное и неизбежное. Еще большее значение, на мой взгляд, приобрел главный вывод, сделанный им на основе опыта внутрипартийных баталий, — с политическими противниками надо искать не компромиссов, общих точек соприкосновения позиций, а вести курс на то, чтобы добиться их полного разгрома. В дальнейшем, когда поле и масштабы политической деятельности Сталина стали неизмеримо большими, такое понимание смысла и методов борьбы со своими противниками он не только сохранил, но и развил чуть ли не до универсального уровня.

Естественно, Коба активно участвовал в политических дебатах, в особенности по вопросу проведения съезда партии. И поскольку сторонники меньшинства противились созыву съезда и решили взамен него провести свою собственную конференцию, большевики взяли курс на проведение собственного съезда. В этой обстановке Коба первостепенное внимание обратил на практические организационные меры по выполнению задач, связанных с проведением съезда. Уже с тех времен, подобно длинному шлейфу, видится его склонность сочетать меры политического и пропагандистского характера с организационными шагами. В дальнейшем это ценное качество и предопределило его успехи в схватках со своими оппонентами, которые, на первый взгляд, располагали огромными преимуществами перед ним. При непосредственном участии Кобы Кавказский союзный комитет и проведенная в ноябре 1904 года конференция кавказских комитетов высказывается за проведение III съезда партии. Акцент при этом делался на то, чтобы местные партийные организации последовательно проводили в жизнь тактические и организационные принципы большевизма.

Неудивительно, что такая линия встретила резкий отпор со стороны меньшевиков, имевших значительный перевес в большинстве партийных организаций Кавказа. Под несомненным воздействием Кобы Кавказский союзный комитет принял решение о роспуске Бакинского комитета (июнь 1904 г.) Коба лично отправился тогда в Баку, чтобы обеспечить выполнение указанного решения. Несколько в иной форме, но по существу то же самое произошло и с Тифлисским комитетом, руководство которого во главе с С. Джибладзе и Н. Рамишвили отказалось подчиниться решению Кавказского союзного комитета и заявило о выходе из кавказского союза РСДРП (нечто вроде федерации партийных комитетов кавказского региона). Вполне в духе бескомпромиссной и наступательной стратегии и тактики, которыми руководствовался Коба, было принято решение и о роспуске Тифлисского комитета. Причем характерно то, что это решение мотивировалось требованиями соблюдения устава партии: «Центральный орган Кавказского союза — союзный комитет по поводу выхода из союза Тифлисского комитета постановил: подобный поступок Тифлисского комитета (выход из союза) нарушает принятые II съездом партийные принципы, союзный устав и этим самым оставляет вне партии теперешних членов Тифлисского комитета; поэтому союзный комитет учреждает новый Тифлисский комитет, который будет подлинным представителем партии в Тифлисе и вместе с другими кавказскими товарищами поведёт нас на борьбу против правительства и буржуазии.»[273]

Примерно к этому периоду относится и установление заочного (письменного) контакта Сталина с Лениным. (Не считая тот, о котором уже шла речь выше). В письме, написанном Кобой из Кутаиси находившемуся в Лейпциге М. Давиташвили он критиковал позицию Г.В. Плеханова как лидера меньшевиков и писал: «Здесь был один приехавший из ваших краев, взял с собой резолюцию кавказских комитетов в пользу экстренного съезда. Напрасно смотришь на дело безнадежно: колебался только Кутаисский комитет, но мне удалось убедить их»[274].

Как пишет А.В. Островский, довольно обстоятельно осветивший данный эпизод из политической биографии Сталина, «это письмо представляет интерес в двух отношениях. С одной стороны, оно свидетельствует о первых известных нам контактах И.В. Джугашвили с эмиграцией, а с другой стороны, интересно тем, что стало известно В.И. Ленину и таким образом произошло их заочное знакомство. Позднее И.В. Сталин сдвинул этот эпизод на год вперед, живописав, как непосредственно обратился к В.И. Ленину с письмом из сибирской ссылки и получил от него ответ.»[275]

Однако вернемся к основной линии нашего сюжета.

Я специально остановился на борьбе молодого Сталина против меньшевиков, чтобы у читателя сложилось основанное на фактах представление о некоторых сторонах его тактики и политических методах борьбы со своими оппонентами. Опыт, приобретенный им в период подполья, в особенности непримиримая, рассчитанная на полную капитуляцию противостоящей стороны борьба, несомненно, стали существенной составной частью его будущей политической стратегии. Пока что это были только первые уроки внутрипартийных баталий, но важно отметить те выводы и уроки, которые извлекал Коба из них, оттачивая свое мастерство в той сфере, которая стала со временем едва ли не основным и главным полем его деятельности. По крайней мере, в те исторические отрезки времени, когда он вел борьбу за утверждение своего лидерства в партии.


7. Первая русская революция

Начало русско-японской войны в январе 1904 года смешало все политические карты в стране. Оно поставило перед основными действующими на общероссийской арене силами ряд новых проблем и дилемм, и выбор между ними был отнюдь не из легких. И одной из главных было отношение к этой войне. В свете целостного портрета Сталина как государственника и патриота, которым он показал себя в годы своего всевластия, несомненный интерес представляет в ретроспективном плане и его позиция по отношению к русско-японской войне. Надо сказать, что его личная точка зрения нашла свое выражение в партийных решениях, и она вполне соответствовала общей позиции большевиков, стоявших на платформе поражения собственного правительства. Они исходили из того, что военные неудачи России приведут к углублению кризиса режима и ускорят падение царизма. В прокламации Тифлисского комитета по поводу войны эта точка зрения сформулирована предельно откровенно: «Пожелаем, чтобы эта война для российского самодержавия явилась более плачевной, чем Крымская война… Тогда пало крепостное право, теперь же, в результате этой войны, мы похороним родное детище крепостничества — самодержавие с его смрадной тайной полицией и жандармами!»[276]

С многомерной исторической дистанции, по прошествии целого столетия, конечно, отношение большевиков к войне и личная позиция Сталина по этому вопросу выглядят отнюдь не столь бесспорными, как им казалось тогда. Если пользоваться марксистской терминологией, то они допускали одну существенную ошибку — узко классовые интересы ставили выше общенациональных. Хотя сами классовые интересы угнетенных являлись лишь составной частью общенациональных интересов, отстаивать и выражать которые взялись большевики. Эта же ошибка была допущена ими и во время первой мировой войны, когда они также заняли пораженческую позицию.

Весьма показательно, как сам Сталин характеризовал русско-японскую войну и поражение в ней царской России спустя 40 лет: «…поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжёлые воспоминания. Оно легло на нашу страну чёрным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня.»[277]

Как видим, через 40 лет оценка Сталиным русско-японской войны претерпела коренные изменения. В 1945 году он выступал как государственник и патриот, апеллировал к народу, подчеркивая, что Япония и в первой войне с Россией выступала в качестве агрессора. Акцент на тяжелых чувствах, порожденных в народе поражением русских войск в той войне, говорит сам за себя. Видимо, и в тот период, когда Сталин и большевики выступали с пораженческой платформой, они не могли не ощущать, что такая их позиция не находила отклика ни в одном сколько-нибудь многочисленном слое российского общества. Однако на первом плане стояли другие соображения и верность определенной политической догме ставилась выше, чем реальности.

К периоду, рассматриваемому нами, относится и первое выступление Сталина по национальному вопросу. Причастность его к теоретическому и практическому решению этого вопроса во многом определила дальнейшую траекторию его политической и государственной карьеры в Советской России после победы Октябрьской революции. Мы еще будем иметь возможность специально остановиться на оценке того вклада, который внес Сталин в разработку национального вопроса. Здесь же хочется заострить внимание на его первом публичном выступлении по проблематике национальных отношений на Кавказе. В первом томе его сочинений помещена статья под названием «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?». Она была опубликована без подписи, но есть все основания считать ее автором Сталина, поскольку содержание, манера письма и характерные стилистические приемы говорят в пользу его авторства. Приведем некоторые принципиальные положения статьи, отражающие его понимание национального вопроса. «Прежде всего необходимо помнить, что действующая в России социал-демократическая партия назвала себя Российской (а не русской). Очевидно, этим она хотела нам показать, что она под своим знаменем будет собирать не только русских пролетариев, но и пролетариев всех национальностей России, и, следовательно, она примет все меры для уничтожения воздвигнутых между ними национальных перегородок, — пишет Сталин.

Далее, наша партия очистила «национальный вопрос» от окутывающего его тумана, придававшего ему таинственный вид, расчленила этот вопрос на отдельные элементы, придала каждому из них характер классового требования и изложила их в программе в виде отдельных статей. Этим она ясно нам показала, что взятые сами по себе так называемые «национальные интересы» и «национальные требования» не имеют особой цены, что эти «интересы» и «требования» достойны внимания лишь настолько, насколько они двигают вперёд или могут двинуть вперёд классовое самосознание пролетариата, его классовое развитие.»[278]

В Краткой биографии Сталина эта статья получила неоправданно завышенную оценку: «В этой статье Сталин выступает как крупный теоретик национального вопроса, мастерски владеющий марксистским диалектическим методом.»[279] Из содержания статьи, носящей скорее характер комментария программных положений большевиков по национальному вопросу, нельзя еще сделать вывод о нем как крупном теоретике.

Но верно другое: в ней заметен его пристальный интерес к национальной проблематике. Здесь, как и в вопросе об отношении к русско-японской войне, снова выплывает доминирующая роль классового фактора, через призму которого рассматриваются все важные аспекты национальной проблемы. И здесь, как и в том случае, видимо, целесообразно отметить известную ограниченность и догматичность трактовки самой сути взаимосвязи между общим и частным, между национальными интересами, взятыми в их общем виде, и классовыми интересами, толкуемыми, опять-таки с позиций весьма далеких от диалектики. Что же касается критической части упомянутой статьи Сталина, то в ней довольно аргументированно разобраны взгляды тогдашних федералистов — социал-демократов. В целом же эта статья не выделяется ни особой глубиной анализа, ни новизной в постановке теоретических проблем. Но она важна в том плане, что в ней автор впервые заявил о себе в качестве специалиста по проблематике национального вопроса. А этот вопрос в тогдашних российских условиях играл первостепенную роль. На Кавказе же его место и значение во всех перипетиях политических баталий были еще более непосредственными и более значимыми, чем в России в целом.

Касаясь эволюции политических воззрений Сталина накануне и в период первой русской революции, следует подчеркнуть, что он последовательно выступал с позиций отстаивания идеи гегемонии рабочего класса на всех этапах развития революции. В данном вопросе он твердо придерживался ленинской линии, которая в известном смысле была новацией в традиционном марксистском понимании и толковании буржуазно-демократической революции. Ведь буржуазно-демократический характер революции как бы логически предполагал, что вождем ее должна быть буржуазия. Такова была общепринятая среди марксистов того времени точка зрения. Однако, отталкиваясь от своеобразия российских условий и учитывая, что сам ход революции с неизбежностью перешагнет ее буржуазно-демократические рамки, большевики сделали свои собственные выводы по этому вопросу. В тогдашней российской обстановке подобная возможность реально существовала. Поэтому активные усилия со стороны большевиков предпринимались для пропаганды и отстаивания тезиса о гегемонии рабочего класса в русской революции. Данный тезис звучит рефреном во многих статьях, принадлежащих перу Кобы.

1905 год явился для российской истории одним из переломных годов — годом первой русской революции, первоначальные успехи которой, а в конечном счете и поражение, по многим параметрам определили историческое развитие страны в начале века. За скобками моей задачи находится рассмотрение хотя бы ключевых моментов развития этого невиданного доселе в российской истории катаклизма. Нас интересует — и то только в своих принципиальных аспектах — участие лично Сталина в этих событиях, а главное — то воздействие, которое оказали на формирование его политической философии как сама революция, так и ее поражение.

Если говорить обобщенно, то к неизбежному наступлению революционного потрясения он был готов и сам активно участвовал в его приближении. В этом легко убедиться, ознакомившись с его печатными произведениями. О них можно сказать, перефразируя крылатое выражение римского сенатора античных времен Катона. О чем бы ни говорил в сенате Катон, он неизменно заканчивал свою речь фразой: «Я считаю, что Карфаген должен быть разрушен!». Примерно так писал и Коба, только место Карфагена у него занимал режим самодержавия. Как явствует из официальной биографической хроники, подкрепленной многими свидетельствами участников событий тех времен, Коба в это время проводит чрезвычайно активную как агитационно-пропагандистскую, так и организационную работу. Главная, если не единственная цель этой работы, — мобилизация сил для антиправительственных выступлений.

При этом на первый план им выдвигается задача вооружения рабочих, что означало практическую подготовку вооруженного восстания. «Что нам нужно, чтобы действительно победить? Для этого нужны три вещи: первое — вооружение, второе — вооружение, третье — еще и еще раз вооружение»[280]. Однако, если для некоторых районов России, в частности для Москвы и Петербурга, такая постановка вопроса была еще в большей или меньшей мере правомерна и подкреплена реально складывавшейся ситуацией, то для Тифлиса, где провозглашалась эта задача, как и в целом для Закавказья, ставить вопрос о вооруженном восстании было несерьезно. Да и последующий ход событий убедительно это подтвердил. Так что радикализм Кобы нередко выходил за пределы реальности, часто он не имел под собой реальной почвы.

Проживая в основном в Тифлисе, он чуть ли не непрерывно разъезжает по различным районам Закавказья (Батум, Чиатуры, Баку, Кутаис и другие города), где выступает на всякого рода митингах, собраниях, дискуссиях. Неизменно в центре его выступлений находится критика позиции и взглядов меньшевиков, и порой даже создается впечатление, что не в царизме, а в них он видит своих главных противников.

Такая политическая аберрация, когда удар нацеливается не против главного противника, а против своих, пусть и ненадежных и непоследовательных союзников, постепенно, шаг за шагом превращается в одну из отличительных черт сталинской политической стратегии. Может быть, в его сознание слишком запал афоризм любимого им поэта Ш. Руставели — «недруга опасней близкий, оказавшийся врагом». Настолько запал, что превратился в некий политический императив, которым он руководствовался во внутрипартийной борьбе. Прямых оснований полагать так, конечно, нет, но объективность требует указать на эту черту политической стратегии Кобы. Впрочем, эта стратегия лежала в русле общей стратегии, проводившейся большевиками. В этом отношении он показал себя последовательным сторонником и проводником большевистской линии, важнейшие принципы которой разрабатывались и обосновывались Лениным.

Если подойти к вопросу о первой русской революции в психологическом ключе, точнее с точки зрения того, верил ли сам Сталин, как и другие участники движения, что им удастся добиться своей цели — свержения царизма, то на этот вопрос следует, пожалуй, дать вполне определенный положительный ответ. Да, они искренне верили в возможность практической реализации своей программы-минимум. Ведь и сам факт того, что при ином, более благоприятном стечении обстоятельств, революция могла окончиться для царского режима крахом не в 1917 году, а гораздо раньше, — уже сам этот факт весомо говорит в пользу того, что программы различных революционных сил тогдашнего российского общества, в первую голову большевиков, были построены отнюдь не на песке.

Впоследствии, когда первая русская революция окончилась поражением, большевики во главе с Лениным подвергли серьезному критическому разбору причины своих, да и других революционных сил, ошибок и просчетов. В мою задачу не входит рассмотрение всех этих вопросов, хотя они и имеют непосредственное касательство к формированию политической философии и политической психологии Сталина. Думается, что генеральная репетиция Октябрьской революции многому научила тех, кто впоследствии выступил в качестве режиссеров и участников грандиозного исторического поворота, коим и стали события 1917 года в России.

Для Сталина участие в бурных процессах 1905 года было большой и чрезвычайно поучительной школой. В политике он уже перестал быть новичком и учеником. Нисколько не преувеличивая его роль и участие в первой русской революции вообще и в революционных событиях того времени на Кавказе, как это делалось в период нахождения Сталина у власти, все же с достаточным основанием можно утверждать: он был активным деятелем революционного потока. Непосредственная вовлеченность в чрезвычайно стремительно развивавшиеся события тех лет значительно расширила его умственный и нравственный горизонт, способствовала закладке более основательного фундамента, необходимого для того, чтобы стать политической фигурой общероссийского масштаба. Во время первой русской революции на политическом горизонте его звезда еще не взошла. Больше того, фигурально выражаясь, такую величину, как Сталин, в то время невозможно было разглядеть в самые мощные телескопы. Пока полем его деятельности был Кавказ. Но накопленный им политический, организационный и интеллектуальный потенциал уже искал выхода на более широкую арену. И первым шагом в этом направлении явилось участие Кобы в конференции большевиков в Таммерфорсе (Финляндия, декабрь 1905 года).


8. Знакомство с заграницей: Таммерфорс, Стокгольм, Лондон

Было бы, однако, неправильным считать, что сам Сталин ставил перед собой непосредственную задачу выйти на общероссийскую политическую арену. Как говорится, одних честолюбивых побуждений, пусть и подкрепленных уже обретенным опытом, было недостаточно. В этом контексте интересен такой факт из его политической карьеры. Большинство биографов Сталина акцентируют внимание на том факте, что Коба не был делегатом III съезда партии (апрель 1905 г.). Из этого факта делается вывод, что он в тот период занимал довольно скромное место и играл столь же скромную роль в большевистской организации. Представителями от Кавказа были Каменев, Невский, Цхакая и Джапаридзе (пятый делегат от Кавказского союза не установлен). Коба в число делегатов не попал. Троцкий объясняет отсутствие Кобы тем, что последний якобы лишь незадолго до съезда примкнул к большевизму, не входил в созданное ноябрьской (1904 г.) конференцией бюро и, естественно, поэтому не мог претендовать на мандат[281].

На проблеме «Сталин и меньшевики» мы уже останавливались выше. Здесь же следует лишь отметить, что объяснение Троцкого не базируется на каких-либо достоверных фактах и носит чисто умозрительный характер. Можно, разумеется, согласиться с тем, что действительная роль и место Кобы в тогдашней кавказской организации большевиков не соответствовали той картине, которая рисовалась историографией в сталинские времена. Однако представляется бесспорным, что он был одним из наиболее активных и видных в кругу деятелей большевистской организации, что подкрепляется многочисленными фактами, в том числе и свидетельствами самой царской полиции. О причинах его неучастия в работе съезда судить сейчас трудно. Оно могло быть вызвано различными причинами, но едва ли теми, о которых пишут некоторые биографы Сталина. Косвенным подтверждением такого вывода явился и факт участия Кобы в конференции большевиков в финском городе Таммерфорс.

Сама эта конференция была первой чисто большевистской конференцией. Значение этой конференции в истории партии и в становлении большевизма нельзя назвать эпохальным. Однако чрезвычайно примечательным был особый упор, сделанный конференцией на культивирование демократических начал в партийной жизни, что уже само по себе рисует большевиков отнюдь не как неких антиподов принципов демократии. Так, в резолюции конференции о реорганизации партии указывалось: «Признавая бесспорным принцип демократического централизма, конференция считает необходимым проведение широкого выборного начала с предоставлением выбранным центрам всей полноты власти в деле идейного и практического руководства, наряду с их сменяемостью, самой широкой гласностью и строгой подотчетностью их действий.»[282]

Если в жизни партии конференция не явилась событием исключительной важности, то именно таковым она стала для Сталина. Объясняется это простым, но имевшим далеко идущие последствия фактом — на ней он впервые встретился с Лениным, между основателем большевизма и бесспорным вождем партии и его будущим преемником впервые был установлен личный контакт. В дальнейшем характер отношений между ними во многом самым существенным образом повлиял на исторические судьбы страны. Но подробнее об этом пойдет речь в соответствующих главах. Сейчас же стоит привести высказывания самого Сталина о том, какое впечатление произвел на него Ленин. К сожалению, история не располагает какими-либо сведениями, касающимися впечатления, произведенного на самого Ленина молодым революционером с Кавказа. Да и говорить об этом не приходится: слишком разновеликими были и роль, и место, и авторитет обоих этих деятелей в тот период.

Вот впечатления Сталина.

«Впервые я встретился с Лениным в декабре 1905 года на конференции большевиков в Таммерфорсе (в Финляндии). Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моём воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было моё разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных…

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причём перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «тсс… тише… он идёт». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было моё разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведёт беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции. Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил…

Замечательны были две речи Ленина, произнесённые на этой конференции: о текущем моменте и об аграрном вопросе. Они, к сожалению, не сохранились. Это были вдохновенные речи, приведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычайная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, — всё это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламентских» ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее. И потом берёт её в плен, как говорят, без остатка.»[283]

Вне зависимости от того, какие непосредственные цели преследовал Сталин в 1924 году, к которому относится приведенный выше отрывок из его речи, бесспорным, на взгляд любого объективного исследователя его деятельности, является тот факт, что Ленин произвел и не мог не произвести на революционера из провинции огромное впечатление. В Ленине Коба увидел человека действия, имеющего ясную и четкую программу революционного преобразования общества. Это не могло не импонировать его представлениям о подлинном вожде партии, настоящем руководителе революционной борьбы рабочего класса. Полностью в духе его собственных представлений лежала и ленинская концепция строительства партии нового типа, в которой он видел инструмент осуществления исторической миссии рабочего движения России.

Сталин в полном согласии с ленинскими идеями обосновывает необходимость строительства партии на новых основах, причем расставляет при этом акценты, в которых уже явственно проглядывает более поздний Сталин. Так, в одной из своих статей он писал: «До сегодняшнего дня наша партия была похожа на гостеприимную патриархальную семью, которая готова принять всех сочувствующих. Но после того, как наша партия превратилась в централизованную организацию, она сбросила с себя патриархальный облик и полностью уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных. А это имеет для нас большое значение. В то время как самодержавие старается развратить классовое самосознание пролетариата «тред-юнионизмом», национализмом, клерикализмом и т. п., когда, с другой стороны, либеральная интеллигенция упорно старается убить политическую самостоятельность пролетариата и добиться опеки над ним, — в это время мы должны быть крайне бдительными и не должны забывать, что наша партия есть крепость, двери которой открываются лишь для проверенных»[284].

Уже здесь ощущаются не только сталинское понимание партии, но даже его лексика, склонность использовать военную терминологию для определения политических целей и понятий. Надо заметить, что в этом отношении он шел далеко впереди Ленина, которому не было свойственно подобное понимание политических процессов.

В свете сказанного нет никаких оснований ставить под сомнение искреннее преклонение Кобы перед Лениным. Конечно, Коба в то время еще не был Сталиным, но, возможно, уже тогда в его сознании мелькнула мысль стать со временем вторым Лениным. Но это, конечно, всего лишь досужее предположение, за которым не стоят никакие факты.

Но вернемся к поездке Кобы в Таммерфорс. Для поездки туда он раздобыл фальшивый паспорт на имя Ивановича. На протяжении некоторого времени Сталин использовал этот псевдоним в своей партийной работе, а также в качестве литературного имени. Разумеется, нелегальная поездка в Финляндию требовала немалых расходов и соответствующей проработки всех деталей, сопряженных с перемещением по территории России (Финляндия, хотя и пользовалась широкой автономией, но все же входила в состав Российской империи). Кое-кто из биографов Сталина задается вопросом: а откуда, собственно, он добывал средства, необходимые для таких поездок. Как ему удавалось обзаводиться нужными документами и успешно проходить через неизбежные в подобных случаях полицейские проверки?

Процедура получения заграничного паспорта, необходимого для поездки, была достаточно сложной, хотя и не такой драконовской, какая была установлена во времена Сталина и при Советской власти вообще. Необходимо было подать письменное заявление на имя губернатора или главы городской власти и получить документ, свидетельствующий о том, что законных оснований для запрещения выезда за границу не имеется. Коба наверняка пользовался фальшивыми документами, которые изготовлялись подпольщиками, или же подлинными, но на чужое имя. Пошлина за паспорт составляла 15 рублей, что равнялось примерно среднему месячному заработку рабочего.

Что можно ответить на эти и другие аналогичные вопросы? Во-первых, большевики, как и другие партии, оппозиционные правительству, располагали определенными суммами, специально предназначенными для таких мероприятий. Это был, так сказать, централизованный фонд, предназначавшийся для финансирования партийных изданий, проведения организационной работы партии (деятельность ЦК, поездки и т. д.) Кроме того, местные организации также имели свои, пусть и скромные, но достаточные средства, чтобы обеспечить своим делегатам поездки на съезды и конференции[285]. Следует помнить, что члены партии в обязательном порядке уплачивали членские взносы, служившие одним из источников партийных средств. Именно эти финансовые средства служили, в частности, для того, чтобы оказывать необходимую материальную помощь и поддержку когорте так называемых профессиональных революционеров, к числу которых принадлежал и Коба. Во-вторых, условия жизни профессиональных революционеров приучили их к умению обходиться самым скромным минимумом житейских благ. Это всецело приложимо и к Сталину. В партии большевиков было немало профессиональных революционеров, не имевших личных источников доходов. И все они так или иначе вели свою трудную и полную неожиданных опасностей жизнь, несли свой «революционный крест»

Недоумение вызывает то, что подобные вопросы и сомнения высказываются почти исключительно в адрес Сталина. Причем делается это опять-таки с единственной целью — посеять сомнения и навести на мысль, что все это он мог делать только с помощью царской полиции, которая якобы и обеспечивала успешное осуществление им этих партийных функций. Разумеется, строго контролируя его действия и получая от него в награду за свои услуги необходимую ей информацию. Упоминавшийся уже Э. Смит именно так интерпретирует первую поездку Кобы на общероссийское партийное мероприятие[286].

Первый политический дебют Сталина на российской политической арене, знакомство с Лениным и другими видными деятелями большевиков оказали на кавказца сильное впечатление. К тому времени он сознавал свое достаточно скромное место в кругу большевиков и никак не претендовал на какие-либо лидирующие позиции. Да и не было к тому достаточных оснований. Определенный свет на это проливают воспоминания самого Сталина, который в 1920 году на торжественном вечере, посвященном 50-летию Ленина, следующим образом передает свои тогдашние впечатления:

«Мне вспоминается, как Ленин, этот великан, дважды признался в промахах, допущенных им.

Первый эпизод — решение о бойкоте Виттевской думы в Таммерфорсе, в Финляндии, в 1905 году, в декабре, на общероссийской большевистской конференции. Тогда стоял вопрос о бойкоте Виттевской думы. Близкие к товарищу Ленину люди, — семёрка, которую мы, провинциальные делегаты, наделяли всякими эпитетами, уверяла, что Ильич против бойкота и за выборы в Думу. Оно, как выяснилось потом, так и было действительно. Но открылись прения, повели атаку провинциалы-бойкотисты, питерцы, москвичи, сибиряки, кавказцы, и каково же было наше удивление, когда в конце наших речей Ленин выступает и заявляет, что он был сторонником участия в выборах, но теперь он видит, что ошибался, и примыкает к делегатам с мест. Мы были поражены. Это произвело впечатление электрического удара. Мы ему устроили овацию.»

Некоторые критики акцент делают на том, что Сталин в юбилейный для Ленина день, выступая с приветственной речью, счел возможным говорить прежде всего об ошибках Ленина и его самокритичности. Однако суть, конечно, не в этой детали, хотя и она в известной мере характеризует Сталина, в тот период не проявлявшего склонности к воспеванию дифирамб в адрес Ленина. Молодого революционера поразил сам факт того, что лидер партии не скрывает своих ошибок и не боится признаться в них в кругу единомышленников. Очевидно, ему импонировала и мысль о том, что по некоторым важным вопросам политической стратегии и тактики делегаты с мест лучше, чем в партийных верхах знают о подлинных настроениях масс. А ведь хорошее знание этих настроений во многом, если не сказать в решающей степени, влияет на выработку курса партии в целом. Так что, говоря обобщенно, первое личное знакомство Кобы с Лениным и другими вожаками большевиков того периода, непосредственное участие в формулировании позиции партии по коренным вопросам ситуации в России, несомненно, явилось чрезвычайно ценной школой большой политики. Можно сказать, что именно там и тогда он впервые соприкоснулся на практике с вопросами большой политики.

Конференция проходила в самый пик первой русской революции. То обстоятельство, что именно в это время Коба побывал в центральной России дало ему возможность своими собственными глазами увидеть размах разраставшейся революционной бури. Впрочем, не только центральная Россия, но и национальные окраины являли собой картину стихийно нараставшего бунта. Недовольство было повсеместным. Оно захватило не только массы трудящегося населения, в первую очередь рабочих, но и почти все круги интеллигенции, в том числе и либерально настроенной. Теснимый буквально со всех сторон, режим вынужден был пойти на существенные уступки, выразившиеся в октябрьском манифесте Николая II. Некоторое ограничение самодержавного всевластия, согласие на созыв Государственной думы, при одновременном отказе согласиться на выработку конституции, чего требовали самые широкие круги общественности, в том числе и социал-демократы, конечно, не были способны стабилизировать ситуацию в стране и остановить дальнейший ход революционной волны.

Различные политические силы по-разному оценивали сложившуюся обстановку. Нас в данном случае интересует позиция большевиков и, конечно, Сталина. Он неоднократно выступал в партийной печати со статьями, анализирующими ключевые вопросы революционной стратегии и тактики, неизменно отстаивая наступательную стратегию и подчеркивая необходимость практической подготовки вооруженного восстания.

На самой конференции Иванович (такой партийный псевдоним тогда носил Сталин) выступил с докладом о работе закавказской организации большевиков, а также с речью в поддержку тактики бойкота Государственной думы. Он был одним из членов комиссии по выработке резолюции, обосновывавшей необходимость бойкота Государственной думы[287].

Как видим, дебют Сталина на общероссийской партийной сцене был удачным. Он проявил активность и решительно поддержал наиболее радикальную линию в предстоявших политических схватках. Такая его позиция логически вытекала из всей его политической философии. При этом стоит особо подчеркнуть, что на первый план он выдвигал идею твердого партийного руководства как важнейшего условия успеха всей борьбы. Среди причин, приведших к поражению революции, он выделял именно отсутствие в тот период единой и сплоченной партии. Вот что он писал в статье «Две схватки»: «Необходима была только сплочённая партия, единая и нераздельная социал-демократическая партия, которая бы возглавила организацию всеобщего восстания, объединила бы революционную подготовку, проводимую врозь отдельными городами, и взяла на себя инициативу наступления. Тем более, что сама жизнь подготовляла новый подъём — кризис в городе, голод в деревне и другие подобные им причины делали со дня на день неизбежным новый революционный взрыв. Беда была в том, что такая партия создавалась только теперь: обессиленная расколом, партия только что оправлялась и налаживала дело объединения.»[288]

За рамки моей главной цели выходит рассмотрение конкретных вопросов развития первой русской революции. Сама эта тематика уже досконально исследована в литературе. Нас проблематика революции интересует прежде всего в плоскости того, какое влияние она оказала на формирование всей политической философии и психологии Сталина. Другой аспект, который привлекает наше внимание, — его личное участие в революции. Хотя последний вопрос и не кажется мне столь уж первостепенно важным и принципиальным. Его значение видится опять-таки через призму первого — с точки зрения становления Сталина как политика. Ведь в конечном счете для ретроспективного взгляда на события, отделенные от нашего времени целым столетием, детали, даже существенные, не имеют определяющего значения.

Общая картина вырисовывается и без таких деталей. Важно только, чтобы эта общая картина верно отражала реальное развитие событий того времени и представляла предмет нашего повествования — Сталина — в его истинном свете. Без прежней лакировки, но и без ставших привычными позднейших искажений, упрощений и даже прямой фальсификации.

Из Финляндии Коба едет к себе на родину. Биограф Сталина Э. Смит утверждает, что «два месяца пребывания Сталина после его возвращения из Финляндии отмечены не политической активностью, а его возможным причастием к убийству, написанием революционных материалов и одним из наиболее противоречивых эпизодов в его карьере — полицейским рейдом на Авлабрскую подпольную типографию в Тифлисе»[289].

История с этой подпольной типографией занимает довольно специфическое место в биографии Сталина. Эта типография была создана в одном из районов Тифлиса — Авлабаре — в 1903 году. Во времена правления Сталина, как в исследовательской, так и мемуарной литературе, появились утверждения, согласно которым Сталин был организатором этой типографии. Каких-либо документальных подтверждений этого не было. Более того, к моменту создания авлабарской типографии Коба находился в тюрьме и, конечно, не мог быть создателем подпольной типографии. Факт участия Сталина в создании типографии не зафиксирован и в его официальной биографической хронике. Типография печатала тысячи листовок и прокламаций, и полиция пыталась выйти на ее след, но безуспешно. Однако в конце концов благодаря чистой случайности типография была раскрыта, полиция произвела аресты лиц, причастных к ее организации и работе. Сталина среди них не оказалось.

Последнее обстоятельство подвигло некоторых критиков Сталина на создание очередного измышления, будто провал типографии произошел из-за предательства Кобы. Довольно детально эту тему «мусолит» в своей книге Э. Смит. Однако все его домыслы (мол, Коба выдал полиции местонахождение типографии, чтобы полиция, в свою очередь, не чинила ему преград для поездки в Стокгольм на съезд партии) не подкреплены никакими фактами или документами и носят чисто спекулятивный, а точнее сказать, явно клеветнический характер. Документально установлено, что провал типографии носил чисто случайный характер: во время обыска один из жандармов нечаянно бросил в колодец горящую бумагу, которая была подхвачена потоком воздуха. Таким образом, был обнаружен потайной вход в типографию и раскрыто ее местонахождение. Тот факт, что на протяжении трех лет полиции не удавалось раскрыть типографию, печатавшую большое количество листовок и пропагандистских материалов, говорит о блестящей конспирации и хорошей маскировке, к которым прибегали подпольщики. Однако обезопасить себя от всяких случайностей они были просто не в состоянии. И такая случайность как раз и сыграла свою роковую роль. 15 апреля 1906 г. состоялся рейд полиции на типографию. Сталин в это время находился в Стокгольме.

Однако возвратимся непосредственно к событиям, связанным с политической деятельностью Сталина. 1906 год был ознаменован объединительными тенденциями в российском социал-демократическом движении. Поражение революции и усиление реакции по всем направлениям более чем все другие обстоятельства убедили и большевиков, и меньшевиков всерьез подумать о преодолении своих разногласий. В практическую повестку дня во весь рост встал вопрос об объединении их в рамках единой партии. Собственно, формально партия и так оставалась единой, но только лишь на бумаге. В жизни существовали фактически две партии, каждая со своими руководящими органами и местными организациями.

Уроки поражения отрезвили как большевиков, так и меньшевиков. Процесс восстановления партийного единства стал доминирующим. Он проходил в важнейших районах страны, где были социал-демократические организации. В феврале 1906 года был создан объединенный тифлисский комитет. В конце марта 1906 года Коба избирается делегатом на IV («Объединительный») съезд РСДРП от тифлисской организации.

Некоторые биографы Сталина, в частности, Б. Суварин, с недоумением задаются вопросом: как мог он быть избран от организации, большинство которой было на позициях меньшевиков[290]. Резон в таком недоумении, конечно, есть. Но гораздо больше резона в другом: обстановка в партии в тот период была такова, что объединительные тенденции были господствующими и с этим не могли не считаться меньшевики и их лидеры. К тому же, какими бы слабыми в сравнении с меньшевиками ни были позиции большевиков, все же за них выступали многие члены организации. На съезде самый видный представитель грузинских меньшевиков Н. Жордания приводил такие цифры: в Тифлисе членов партии насчитывалось всего около 4000, из них большевиков — 300 человек[291]. Так что согласно норме пропорционального представительства делегат от большевиков должен был быть представлен на съезде. Ведь не сам же Коба назначил себя делегатом съезда!

Походя можно добавить, что и на самом съезде вставал вопрос о неправомерном формировании делегации от тифлисской организации. И одним из инициаторов постановки этого вопроса как раз и был Сталин, фигурировавший на съезде под фамилией Иванович. Так что в правомочности участия Сталина в работах объединительного съезда от тифлисской организации сомневаться нет абсолютно никаких оснований. Я же специально затронул эту проблему, чтобы на конкретном факте проиллюстрировать уже издавна бытующую в «сталиноведении» практику наводить тень на плетень даже в вопросах совершенно очевидных, подтвержденных имеющимися документами.

Не вдаваясь в рассмотрение хода съезда и не вникая в существо обсуждавшихся на нем вопросов, позволю себе сделать только несколько самых лапидарных замечаний. На съезде меньшевики находились в большинстве, поэтому резолюции по наиболее важным вопросам в целом отражали их позиции. Мыслившийся в качестве съезда, призванного укрепить единство партии, объединить обе противоборствовавшие части на базе общей платформы, он в действительности превратился в арену серьезного и непримиримого противостояния. Можно сказать, что он сыграл прямо противоположную роль, нежели та, которая на него возлагалась.

В протоколах съезда нашло отражение участие Сталина в его работах. Можно даже сказать, что он был довольно активным делегатом, выступил в прениях одним из первых при обсуждении главного пункта повестки дня — аграрного вопроса. Меньшевики ратовали за решение аграрного вопроса путем муниципализации земли. Большевики не имели единой платформы: Ленин отстаивал идею национализации, некоторые из большевиков выступали за раздел земли среди крестьян, чтобы таким способом привлечь их на сторону рабочего класса. И весьма примечательным является то, что Сталин также высказался в пользу раздела земли среди крестьян, подвергнув критике как идею муниципализации, так и национализации. Вот как он мотивировал свою точку зрения в ходе обсуждения вопроса: «Что касается существа дела, то я должен сказать, что исходным пунктом нашей программы должно служить следующее положение: так как мы заключаем временный революционный союз с борющимся крестьянством, так как мы не можем, стало быть, не считаться с требованиями этого крестьянства, — то мы должны поддерживать эти требования, если они в общем и целом не противоречат тенденции экономического развития и ходу революции. Крестьяне требуют раздела; раздел не противоречит вышесказанным явлениям, — значит, мы должны поддерживать полную конфискацию и раздел. С этой точки зрения и национализация и муниципализация одинаково неприемлемы. Выставляя лозунг муниципализации или национализации, мы, ничего не выигрывая, делаем невозможным союз революционного крестьянства с пролетариатом.»[292] Закончил Иванович свою речь совсем не ортодоксальными по марксистским меркам словами: «Если освобождение пролетариата может быть делом самого пролетариата, то и освобождение крестьян может быть делом самих крестьян». Такой вывод явно противоречил догме, утверждавшей, что освобождение крестьян входит как одна из составных частей в концепцию освобождения рабочего класса. Иными словами, крестьянству предназначалась определенная самостоятельная роль в процессе развития революции.

Как видим, аргументация выглядела убедительной, и по крайней мере, не шаблонной, накатанной в русле господствовавших тогда в партии теоретических установок. Но нас интересуют в данном контексте не тонкости аргументации и оттенки в позиции различных сторон, а то обстоятельство, что Сталин впервые вообще разошелся с Лениным, причем по столь важному вопросу. И мало того, что разошелся, но и публично изложил свою точку зрения, продемонстрировав тем самым отсутствие единства в стане большевиков. Мне представляется, что этот факт красноречиво говорит о том, что к тому времени он стал уже достаточно самостоятелен в политических, да и в теоретических вопросах. Объяснять данный поступок какими-то иными соображениями, вроде того, что Ленин в то время был в меньшинстве, поэтому, дескать, Сталин, как прожженный циник и политический флюгер, уже не счел для себя тактически выгодным ориентироваться на лидера своей партии, на мой взгляд, неправомерно. Подобные домыслы не имеют под собой никакой доказательной базы и не выдерживают серьезной критики.

Но тем не менее примечательным фактом его политической биографии остается то, что он занял принципиально иную, чем Ленин, позицию по такому коренному и актуальному вопросу, как аграрный вопрос. В дальнейшем мы будем еще иметь возможность фиксировать расхождения в позициях Ленина и Сталина по различным проблемам. Из самого факта расхождений, однако, не следует делать каких-то далеко идущих выводов. Политическая практика дает обильное количество примеров разногласий и расхождений даже в среде единомышленников. Это — вполне естественное явление, а отнюдь не какое-то экстраординарное событие. Оно вполне приложимо и к данному случаю.

Тем более, что впоследствии Сталин при подготовке к изданию своих сочинений посчитал необходимым специально отметить приведенный выше факт и признал ошибочность своей позиции в тот период. В предисловии к первому тому он, связав подход к решению аграрного вопроса с более общим вопросом — развития социалистической революции, отметил: «Только спустя некоторое время, когда ленинская теория перерастания буржуазной революции в России в революцию социалистическую стала руководящей линией большевистской партии, разногласия по аграрному вопросу исчезли в партии, ибо стало ясно, что в такой стране, как Россия, где особые условия развития создали почву для перерастания буржуазной революции в социалистическую, — марксистская партия не может иметь какой-либо другой аграрной программы, кроме программы национализации земли.»[293]

В связи с рассмотрением позиции Сталина по аграрному вопросу и, в частности, защитой им принципа раздела помещичьих земель между крестьянами, хочется обратить внимание на одно довольно существенное обстоятельство. Автор одной из авторитетных работ по истории российской революции, написанной под углом зрения анализа личного вклада в нее Ленина, Троцкого и Сталина, Б. Вольф особо отмечает, что взгляды Сталина оказались в конце концов господствующими. В подтверждение своего утверждения он приводит тот факт, что победе большевиков в Октябрьской революции во многом способствовало фактическое принятие лозунга раздела земли, а не ее национализации. Именно это обусловило поддержку крестьянством Октябрьской революции[294].

Оставляя в стороне многие детали проходившей на съезде борьбы, укажем на то, что представляется нам наиболее существенным, опять-таки в контексте процесса созревания Сталина как политической личности, уже имеющей свою точку зрения и свою позицию. Стокгольмский съезд наглядно это продемонстрировал. Об этом же свидетельствуют и печатные выступления Кобы после возвращения со съезда, в которых обстоятельно и в резко критическом духе проанализированы итоги работы объединительного съезда. Речь идет прежде всего о вышедшей в июле — августе 1906 года его брошюре «Современный момент и Объединительный съезд рабочей партии». В ней он по существу поставил под сомнение все важнейшие решения съезда, что вполне отвечало и позиции Ленина и большевиков в целом. Весь запал обращен на критику стратегической линии и программных установок, которых придерживались в то время меньшевики. Знакомство с этой брошюрой свидетельствует о его неизменной враждебности к меньшевизму как политическому течению и платформе практической деятельности. И, надо признать, что основные тезисы, отстаиваемые автором, хорошо аргументированы с точки зрения революционной марксистской теории. Мы уже имеем дело с вполне сформировавшимся деятелем партии, отличительной чертой которого выступает не только желание, но и умение сочетать теорию с практикой. Хотя по-прежнему Сталин, как правило, говорит о себе только как практике. Каких-либо претензий на лавры большевистского теоретика он не выдвигает, несмотря на то, что некоторые его статьи того периода явственно обнаруживают постоянный интерес автора к вопросам теории марксистского учения.

То, что молодому революционеру было явно тесно в рамках его непосредственной практической работы и его постоянно влекло к себе теоретическое поприще, совершенно очевидно. Так, в 1906 — начале 1907 годов Сталин публикует в грузинской печати серию статей, объединенных общим названием «Анархизм или социализм?». Появление их объясняется, видимо, не только тяготением автора к вопросам теории, но и соображениями чисто практического характера. В это время в Грузии анархисты старались укрепить свое влияние среди рабочих, в особенности деклассированных элементов этого класса, и добились определенных успехов. Потребности политической борьбы и вынудили Кобу обратиться к данной тематике.

Я не стану давать исчерпывающую оценку этой публикации. Здесь хочется подчеркнуть лишь следующее. Это была фактически первая работа Сталина, в которой он рискнул вступить на зыбкую почву философии. В ней специально рассматриваются диалектический метод и материалистическая теория, излагаются известные постулаты марксистской философии, причем делается это с присущей автору склонностью все разложить по полочкам и чуть ли не пронумеровать систему своих умозаключений и выводов. В ней уже явственно проглядывает вся позднейшая сталинская методология. Метафорически выражаясь, эту работу можно уподобить яйцу, из которого через три десятилетия вылупилась курица — известный труд Сталина «О диалектическом и историческом материализме».

Но каковы бы ни были достоинства или недостатки первой полуфилософской работы, она показывает, что ее автор достаточно осведомлен не только в марксистских построениях, но и опирается на доводы, почерпнутые из арсенала различных научных теорий, в особенности естествознания. И, конечно же, он оперирует прежде всего положениями, высказанными Марксом и Энгельсом, но не просто опирается на них, а примеряет к конкретным условиям Грузии. Оригинальность и теоретическая ценность данной работы молодого Сталина, разумеется, весьма относительны. Но я рассматриваю ее не в качестве своего рода вклада в марксистскую евангелистику. В данном случае речь идет об оценке личности ее автора, точнее о том, каков был диапазон его теоретических интересов и насколько он был подготовлен, чтобы самостоятельно анализировать серьезные проблемы. Обращает на себя внимание и такая особенность его индивидуального стиля, которая со временем превратилась в характерную черту: он охотно и уместно использует всякие литературные образы и сравнения из русской классики.

Короче говоря, из всего сказанного вывод напрашивается однозначный: мы имеем дело не с полуграмотным семинаристом, как пытаются представить некоторые откровенные недоброжелатели Сталина, а с человеком, который владеет пером, самостоятельно мыслит и умеет ясно, четко, хотя порой и довольно упрощенно и схематично, излагать свои взгляды по сложным проблемам, в том числе и теоретического характера. Если мы примем во внимание, что весь его интеллектуальный багаж был в основном накоплен путем самообразования, то следует признать, что он добился в этом блестящих результатов. По крайней мере на фоне других интеллектуалов, особенно из среды грузинских меньшевиков, кичившихся своими глубокими познаниями в области теории, он не выглядел бледно-серым пятном.

С весны 1907 года в рядах российских социал-демократов развертывается борьба вокруг проведения очередного съезда партии. Соответственно, она сопровождается противостоянием меньшевиков и большевиков в связи с выборами делегатов на съезд. Каждое из течений стремится обеспечить себе большинство, чтобы таким путем предопределить характер и направленность решений высшего форума партии. Коба активно участвует в этой борьбе, и уже совсем неудивительно, что именно его от тифлисских большевиков избирают делегатом на съезд (Правда, на самом съезде он получил лишь мандат делегата с совещательным голосом. Но об этом несколько подробнее мы расскажем ниже). Любопытно отметить, что от тифлисской организации делегатами с совещательным голосом были избраны также будущий главный политический соперник Сталина — Троцкий, бывший тогда в лагере меньшевиков, и писатель А.М. Горький в качестве беспартийного[295].

Пятый съезд партии, проходивший в мае — июне 1907 года в Лондоне, вне всякого сомнения, был значительной вехой в политическом росте Сталина. Он уже не выступал в качестве новичка, имел за своими плечами опыт участия в подобных мероприятиях. Однако его личная активность в работе съезда оказалась более чем скромной. Его фамилия (а он фигурировал опять как Иванович) встречается в протоколах съезда всего три раза, да и то в связи с обсуждением материалов мандатной комиссии. Эта комиссия рассматривала вопрос о выдаче ему мандата делегата с совещательным голосом в связи с тем, что при выборах делегатов от тифлисской организации возникли какие-то недоразумения.

Мне представляется, что определенный интерес имеет эпизод, разыгравшийся на съезде в связи с утверждением мандата Кобы (наряду с тремя другими делегатами). Привожу его в таком виде, как он отражен в протоколах съезда: «Председатель. Поступило предложение мандатной комиссии: «Мандатная комиссия единогласно постановила просить съезд о предоставлении совещательного голоса тт.: Барсову, Ивановичу, Днестровскому и Альбину. Если нет возражения, я считаю это предложение принятым.

Мартов. Я просил бы выяснить, кому дается совещательный голос: кто эти лица, откуда и т. д. (Голоса: «Без объяснений!»)

Председатель. Есть два предложения: Мартова — «дать объяснения», а другое — «без объяснений». Ставлю на голосование предложение Мартова.

Мартов (с места). Ставлю на вид, что нельзя голосовать, не зная, о ком идет дело.

Председатель. Действительно, это неизвестно. Но съезд может довериться единогласному мнению мандатной комиссии.»[296]

Пикантность произошедшего эпизода заключается в одной детали. Председательствующим на заседании был Ленин, и его признание, что действительно неизвестно, о ком идет речь, дало основание или, по крайней мере, повод, для некоторых биографов Сталина утверждать, что Ленин в то время, мол, не знал, кто такой Иванович (Сталин) и что из этого видна вся незначительность роли Сталина в большевистском движении в тот период. Подобное толкование указанного эпизода слишком упрощенно и согласиться с ним нельзя. Ведь в данном случае речь шла не об одном только Ивановиче (да и как можно утверждать, что Ленин непременно должен был знать, какой партийный псевдоним носил в данном случае Сталин), а и других делегатах. Во всяком случае, такие комментарии данного эпизода выглядят довольно натянутыми и тенденциозными.

Неизвестно, по каким соображениям Сталин не выступал на съезде. Домыслы на этот счет могут быть различными. Но опубликованные вскоре после съезда записки делегата Ивановича под названием «Лондонский съезд Российской социал-демократической партии» фактически опровергают представление о том, что Сталин был на нем не более чем сторонним наблюдателем.

В своих заметках он основательно, по многим параметрам, проанализировал результаты работы съезда, охарактеризовал позиции как большевиков, так меньшевиков по всем принципиальным вопросам, стоявшим в порядке дня съезда. Хотя, как показал дальнейший ход событий, в одном, причем главном вопросе, Сталин оказался плохим пророком. Главное значение лондонского съезда он видел в том, что «съезд дал нам не раскол, а дальнейшее сплочение партии, дальнейшее объединение передовых рабочих всей России в одну нераздельную партию.»[297] В действительности же решения съезда не только не способствовали консолидации партии, преодолению разногласий между большевиками и меньшевиками, уж не говоря, о создании одной нераздельной партии, а, наоборот, явились прологом еще большего обострения внутрипартийного противоборства. В конечном счете съезд стал прологом окончательного размежевания этих двух течений в российской социал-демократии, приведшего их в конце концов на разные стороны баррикад в назревавших в стране революционных катаклизмах. Вполне возможно, что первоначальная оптимистическая оценка Сталиным итогов работы съезда была продиктована конъюнктурными соображениями тогдашней ситуации, когда обе стороны клялись в своей решимости отбросить разногласия и единым фронтом выступать против общего противника — царизма. Однако все это не меняет существа дела.

После завершения работы съезда Коба направился в Париж и пробыл там около недели. Об этом свидетельствуют фонды Грузинского филиала института марксизма-ленинизма, среди материалов которого российский биограф Сталина А.В. Островский нашел воспоминания одного грузинского студента, давшего Кобе приют в своей квартире в Париже[298].

Стоит упомянуть еще один эпизод из политической биографии Сталина того периода. В книге А. Барбюса, после изложения событий, посвященных Стокгольмскому съезду, как бы мимоходом говорится: «На следующий год Сталин ненадолго едет в Берлин поговорить с Лениным.»[299] За отсутствием точных данных, на основе только лишь сопоставлений, Троцкий высказал предположение, что во время этой встречи с Лениным, в частности, обсуждался вопрос о подготовлявшейся грузинскими большевиками экспроприации в Тифлисе и способах доставки денег за границу в большевистский центр[300].

Бросая ретроспективный взгляд на события, связанные с Лондонским съездом, стоит, конечно, упомянуть и такую весьма любопытную деталь. На этом съезде впервые встретились (разумеется, на в плане личного знакомства) Сталин и Троцкий. На предыдущем съезде Троцкого не было. В своих заметках Сталин впервые упомянул и имя Троцкого, причем в явно негативном контексте. Чтобы существо дела было более или менее понятным, необходимо хотя бы коротко остановиться на позиции, которую занимал во время съезда Троцкий. Он не примыкал ни к меньшевикам, ни к большевикам, выступал, так сказать, с платформой центризма. В своей речи он довольно резко критиковал меньшевиков, но основной удар нацелил против большевиков. Вот один из пассажей его выступления: «Для вас важна фракционная демонстрация на съезде, а не единство партийного действия в стране. Я говорю вам, товарищи большевики: если для вас дороги те политические задачи, во имя которых вы боретесь, подчините им вашу фракционную нетерпимость, возьмите назад вашу резолюцию, вступите в соглашение с течениями и группами, которые в общем и целом занимают близкую к вам позицию и внесите резолюцию, которая сплотит большинство и создаст для фракции возможность планомерной работы. (Ленин: «Внесите вы!») Да? Вы требуете, чтобы я внес на съезд примирительную резолюцию в то время, как вы всем своим поведением подрываете самую возможность компромисса. Вы хотите торговаться из-за каждого слова на съезде, состоящем из 300 человек, вместо того чтобы сделать искреннюю попытку соглашения в комиссии.»[301]

Такова была позиция Троцкого, которую Сталин в своей статье оценил следующей фразой: «Так называемого центра, или болота, на съезде не было. Троцкий оказался «красивой ненужностью»»[302]. Много лет спустя, эта фраза как бумеранг будет возвращена ее автору, правда, в несколько иных модификациях, вроде такой адресованной Сталину — «самая выдающаяся посредственность в партии» и т. п. Но сейчас не место углубляться в истоки конфликта между этими двумя историческими фигурами, об этом будет идти речь в соответствующих главах. Здесь же нам хотелось привлечь внимание читателя к самому факту зарождения такого конфликта, динамика и формы выражения которого определялись, конечно, не только политическими разногласиями, но и личной неприязнью. А истоки такой неприязни зафиксированы, причем документально, уже в 1907 году.

Об этом писал И. Дойчер, автор ряда биографических книг о Ленине, Сталине и Троцком, в которых не то что сквозит, а прямо-таки вопиет нескрываемая симпатия к Троцкому. Вот что он писал по поводу этой первой встречи двух революционных деятелей, ставших впоследствии смертельными врагами: «В то время оба эти человека — Коба и Троцкий — вообще были звездами различной величины и яркости. Едва ли кому-либо могла прийти в голову мысль о том, что они станут смертельными врагами в самой крупной в истории России вражде. Троцкий уже пользовался тогда известностью в российском и европейском масштабе, тогда как звезда Кобы тускло светилась на узком кавказском горизонте. Но уже с самой первой встречи в лондонской церкви (заседания съезда проходили в здании церкви — Н.К.) Коба не мог не избавиться в своей душе от первых семян неприязни к бывшему председателю Петербургского совета»[303].

В связи со статьей Сталина о съезде, очевидно, стоит затронуть еще один любопытный момент, послуживший поводом для позднейших обвинений его в антисемитизме. В своих заметках он особо остановился на национальном составе делегатов съезда. Не думаю, что сделано это было случайно. Видимо, данному обстоятельству он придавал отнюдь не второстепенное значение, с чем, как мне представляется, вполне можно согласиться. «Не менее интересен состав съезда с точки зрения национальностей, — писал он. — Статистика показала, что большинство меньшевистской фракции составляют евреи (не считая, конечно, бундовцев), далее идут грузины, потом русские. Зато громадное большинство большевистской фракции составляют русские, далее идут евреи (не считая, конечно, поляков и латышей), затем грузины и т. д. По этому поводу кто-то из большевиков заметил шутя (кажется, тов. Алексинский), что меньшевики — еврейская фракция, большевики — истинно русская, стало быть, не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром.

А такой состав фракций не трудно объяснить: очагами большевизма являются главным образом крупнопромышленные районы, районы чисто русские, за исключением Польши, тогда как меньшевистские районы, районы мелкого производства, являются в то же время районами евреев, грузин и т. д.»[304]

Основываясь на приведенном выше фрагменте из его статьи, некоторые авторы с каким-то неистовством обличают Сталина в том, что он уже тогда был откровенно выраженным антисемитом. Странная логика! Вернее, отсутствие всякой логики! Привести фактические данные о национальном составе делегатов съезда, отметить, что во фракции меньшевиков преобладали евреи, а большевиков — русские значит ни больше, ни меньше, как проявить антисемитизм. Как будто уже сама по себе статистика может носить антисемитский характер. Ведь если бы вместо евреев фигурировала какая-либо другая национальность, то никаких разговоров о чувстве неприязни к этой нации, разумеется, не возникало бы. Такова «беспристрастность» и «строгая объективность» некоторых биографов Сталина. Что же касается шутки, автором которой был Алексинский, то приписывать ее Сталину смешно. И тем более смешно на этой фразе строить какие-то далеко идущие предположения, а тем более выводы едва ли не расистского пошиба[305].

Но это все детали. Правда такие, на произвольном истолковании которых порой возводятся целые идеологические концепции. В целом же из приведенных мною фактов вырисовывается вполне определенная картина: Коба не остался в стороне от бурных потрясений первой русской революции. Он был активным и деятельным их участником. Разумеется, в эти годы он не претендовал и не мог претендовать на первые роли, как пыталась изобразить сталинская историография во времена его власти. И если такие попытки надо категорически отвергнуть, точно так же следует поступить и в отношении тех, кто намеренно принижает его участие в первой русской революции. И здесь нельзя не согласиться в определенной мере с Р. Медведевым, который в своей резко критической по отношению к Сталину книге писал:

«Верно, что Сталин не являлся трибуном революции. Он не обладал живостью мысли. Но его неверно называть лишь районным активистом, ибо сферой его деятельности было все Закавказье, и он участвовал в работе Всероссийской партийной конференции в Таммерфорсе в 1905 г… а также IV и V съездов РСДРП — в Стокгольме и Лондоне (в 1906 и 1907 гг.). Одним из главных ораторов на V съезде партии был Л. Троцкий, который писал позднее, что он узнал о присутствии Сталина на первых съездах партии только из биографии последнего, написанной французским автором (Б. Сувариным) и опубликованной в Париже в 1935 г. Это пренебрежительное замечание Троцкого дает скорее повод к нелестной оценке самого Троцкого. В те годы делегатов на партийных съездах было немного (около 150 на IV съезде и около 350 на V съезде). Однако молодой Троцкий уже тогда обладал чрезмерным высокомерием и не желал замечать многих ничем еще не отличавшихся рядовых делегатов, да к тому же еще «с совещательным голосом»

Неверно утверждать также, что революция 1905 г. не «раскрыла» Сталина, что он прошел через нее «как тень», что «Коба и революция не знали друг друга» Нет, революция раскрыла многие стороны сталинской натуры, и он принимал участие во многих важных ее событиях, хотя и предпочитал действовать обычно не на переднем плане.»[306]

Если формулировать общий вывод предельно лаконично и, возможно, несколько упрощенно, то можно сказать так: не столько молодой Сталин делал тогда революцию, сколько революция делала из него революционера. В такой оценке больше правды, чем в спорах о его реальной роли и т. п.


9. Сталин и первый опыт российского парламентаризма

Из широкого круга проблем, связанных с непосредственной революционной деятельностью Кобы в этот период, мне представляется интересным не только с чисто исторической точки зрения, но и в плане формирования его концептуальных политических воззрений, затронуть отношение Сталина к такому противоречивому и сложному явлению, каким был процесс возникновения и эволюции российского парламентаризма. Разумеется, нельзя утверждать, что подлинное отношение Сталина к парламентаризму, каким оно проявилось в годы его правления, вытекало из его позиции по отношению к первым росткам российского парламентаризма в рассматриваемый период. Оно было куда более сложным и не столь однозначным, как может показаться на первый взгляд. В сущности, тогда вопрос о российском парламентаризме для большевиков, и Кобы в том числе, был подчиненным, вернее производным от их общей позиции в революции.

Коротко остановимся на главных вехах, характеризующих общую картину возникновения, становления и упадка российского парламентаризма.

Октябрьская Всероссийская политическая стачка 1905 фактически заставила царя выступить с Манифестом 17 октября 1905, обещавшим, в числе прочего, созыв законодательной Государственной думы, выборы в которую на основании закона от 11 декабря 1905 г. осуществлялись по куриям (землевладельческая, городская, крестьянская, рабочая и др.) Избирательный закон ущемлял элементарные права многих категорий граждан, а сами выборы не были прямыми. Признав за Государственной думой некое подобие законодательной власти, царизм стремился всячески ограничить ее полномочия, для чего высший законосовещательный орган Российской империи — Государственный совет (существовал в 1810–1917 гг.) был преобразован во вторую законодательную палату с правом вето на решения Думы. Согласно законодательству Дума не имела права изменять основные законы. Царь сохранял всю полноту власти по управлению страной через ответственное только перед ним правительство. Фактически дума была безвластна, и само ее рождение лишь с большой натяжкой можно квалифицировать как начало российского парламентаризма.

Для подтверждения такой оценки можно сослаться на мнение крупного американского советолога Р. Пайпса. В своей двухтомной работе о русской революции он пишет: «Октябрьский манифест открывал путь к ослаблению возникшей в отношениях между государством и обществом в России напряженности. Однако цели своей он не достиг. Ведь конституционный строй может успешно существовать лишь при условии, что и правительство, и оппозиция принимают правила игры, в России же к этому не были готовы ни монархия, ни интеллигенция. И та и другая отнеслись к новому порядку как к помехе или отклонению от верного пути, который первая видела в самодержавии, а вторая — в демократической республике. В результате конституционный эксперимент, хотя и имел определенные положительные последствия, в целом провалился — и больше такой возможности России уже не представилось.»[307]

Какова была позиция большевиков, и Кобы в частности, по отношению к выборам в первую Государственную думу (ее называли еще Виттевской, по имени главы царского правительства в тот период С.Ю. Витте)? Они призывали решительно бойкотировать выборы, которые проводились в феврале — марте 1906 года, т. е. в обстановке поражения революции и усиления репрессивных мер со стороны органов власти. Вот что писал сам Коба в марте того же года: «…наша задача — со всей решимостью расстроить планы реакции, смести Государственную думу и тем самым расчистить путь народной революции.

Но что такое Дума, из кого она состоит?

Дума — это ублюдочный парламент. Она только на словах будет обладать решающим голосом, наделе же у неё будет лишь совещательный голос, ибо в качестве цензоров над нею будут стоять верхняя палата и вооружённое до зубов правительство.

В манифесте прямо говорится, что ни одно постановление Думы не может быть проведено в жизнь, если его не одобрят верхняя палата и царь.

Дума не является народным парламентом, это парламент врагов народа, ибо выборы в Думу не будут ни всеобщими, ни равными, ни прямыми, ни тайными. Ничтожные избирательные права, предоставляемые рабочим, существуют только на бумаге.»[308]

Позиция вполне определенная, бескомпромиссная и максималистская. Коба, как и подавляющее большинство большевиков, допустили серьезные просчеты в отношении линии на бойкот Думы. Эти ошибки касались как стратегической, так и тактической линии, и вытекали из коренного порока их позиции в целом — они полагали, что революция находится на подъеме, а она на самом деле катилась к своему поражению. Неверная оценка общей ситуации и предопределила то, что позиция большевиков не нашла сколько-нибудь массовой поддержки среди населения, прежде всего в самом рабочем классе, к которому они апеллировали.

Это было, можно сказать, первое знакомство Сталина с опытом парламентаризма. Не делая каких-либо далеко идущих заключений, тем не менее очевидно, что такому фактору как парламентская деятельность, борьба за голоса избирателей он придавал в тот период более чем второстепенное значение. Разумеется, это вытекало из более общей позиции большевиков, ориентировавшихся на радикальный революционный путь изменения общественного уклада. Но совершенно ясно и другое: пиетета к парламентским формам борьбы он не питал.

В какой-то степени это имело под собой и вполне объективные основания. Царский режим сам не хотел мириться с существованием даже самых ублюдочных форм народовластия, что и наглядно подтвердила участь первой думы: 9 июля 1906 г. был издан царский указ о роспуске Думы. Таким образом, говорить о том, что этот первый опыт российского парламентаризма внес сколько-нибудь существенный вклад в общественное развитие страны и переход ее на рельсы даже урезанного демократизма, отнюдь не приходится. В политической психологии Сталина этот эпизод оставил скорее негативный след.

Не намного более удачливой в смысле ее политической судьбы оказалась и участь второй Государственной думы, функционировавшей немногим более трех месяцев — 20 февраля — 2 июня 1907 года. Большевики сделали соответствующие выводы из уроков своих ошибок и уже не участвовали в бойкоте выборов во вторую Государственную думу, состоявшиеся в начале 1907 года. Реальность жизни порой преподносит удивительные политические результаты: хотя выборы во вторую Государственную думу происходили на волне спада революционного подъема, ее состав оказался гораздо более левым по своей ориентации. Заметим, что именно состав второй Государственной думы фактически предопределил ее судьбу: как образно выразился один из тогдашних политиков, для правительства было трудно разогнать первую Думу, для него трудно было и не разогнать вторую Думу. Достаточно сказать, что только от социал-демократов в Думу было избрано 65 депутатов (из общего числа 518 депутатов), трудовиков — 104, эсеров — З7[309]. Большевики (их было 18) вместе с меньшевиками были в единой фракции социал-демократов, да и партия тоже в тот период формально была единой. И неудивительно, что перманентная борьба этих двух непримиримых течений российской социал-демократии была перенесена и в парламентскую фракцию. Большевики отстаивали тактику создания «левого блока» с трудовиками и максимального использования Думы в интересах развертывания революционной пропаганды. Меньшевики же стояли за сотрудничество с конституционными демократами (кадетами). Разногласия внутри фракции фактически парализовали ее эффективную парламентскую деятельность. Вопрос о линии поведения фракции обсуждался на V съезде РСДРП, который принял резолюцию, в какой-то степени учитывавшую точку зрения большевиков (численный перевес большевиков на съезде был незначительным). В ней, в частности, говорилось: «Непосредственно политическими задачами социал-демократии в Думе является а) выяснение народу полной непригодности Думы, как средства осуществить требование пролетариата и революционной мелкой буржуазии, в особенности крестьянства, б) выяснение народу невозможности осуществить политическую свободу парламентским путем, пока реальная власть остается в руках царского правительства, и выяснение неизбежности открытой борьбы народных масс с вооруженной силой абсолютизма, борьбы, имеющей своей целью обеспечение полноты победы — переход власти в руки народных представителей и созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования»[310]

Однако о практической реализации этой стратегической задачи речь не шла, поскольку дни самой второй Думы уже были сочтены. Правительство приняло решение разогнать ее. Поводом для такого шага послужило сфабрикованное в недрах охранки дело по обвинению фракции социал-демократов в организации военного заговора. В ночь на 3 июня 1907 г. депутаты от социал-демократической партии были арестованы, а затем преданы суду (те из них, кто не успел скрыться в подполье или уехать за границу, по прошествии нескольких месяцев были приговорены к каторжным работам или ссылке). Одновременно с роспуском Думы был обнародован и новый избирательный закон. В соответствии с ним избирательные права, прежде всего трудящихся классов, значительно урезывались и создавались необходимые условия для избрания такого состава новой Думы, который бы обеспечивал абсолютное большинство для представителей правящего режима. События, связанные с роспуском Думы, вошли в российскую историю как третьеиюньский государственный переворот.

Нельзя сказать, что для большевиков этот переворот оказался неожиданным, подобно грому среди ясного неба. Ведь по прошлому опыту они знали, что правительство не желало идти на уступки даже в не самых важных вопросах, стремясь не только сохранить, но и укрепить самовластие режима. Поскольку оно считало, причем небезосновательно, что уже сами уступки приведут не к стабилизации ситуации в стране и снижению уровня общественного противостояния, а, наоборот, лишь ухудшат положение, подтолкнут к усилению уже затухавшей революционной волны. Правильно оценивая цели и стратегию правительственного лагеря, Ленин и большевики в целом допускали серьезный политический просчет, фактически не признавая тот очевидный факт, что революция потерпела поражение. Переворот третьего июня стал как бы хронологической точкой отсчета принципиально нового этапа в развитии ситуации в стране. Поражение первой русской революции было как бы зафиксировано в актах, принятых в ходе третьеиюньского переворота и вслед за ним. Над умонастроениями же большевиков довлела уже исчерпавшая себя к тому времени инерция революционного подъема.

Само собой разумеется, что такое умонастроение было присуще и Кобе. На разгон Думы он откликнулся резко и энергично с присущей ему категоричностью. В газете «Бакинский пролетарий» была помещена его статья, в которой анализировались причины и возможные последствия шага правительства. Конечно, он не жалел ругательных слов в адрес властей, клеймил позором позицию либеральных кругов и т. д. Но мне хочется акцентировать внимание не на этих моментах, вполне естественных для позиции Кобы. Обращает на себя внимание другое обстоятельство: Коба вновь возвращается к мысли о бесплодности деятельности Думы как таковой, считает нужным развеять всяческие иллюзии в отношении перспектив так называемого парламентского пути развития революции. Вот квинтэссенция его рассуждений: «Подумайте только. Была первая Дума. Была и вторая. Но ни та, ни другая не «разрешила» — да и не могла «разрешить» — ни одного из вопросов революции. По-старому остаются: крестьяне без земли, рабочие без восьмичасового рабочего дня, все граждане без политической свободы. Почему? Да потому, что царская власть ещё не умерла, она ещё продолжает существовать, разгоняя за первой Думой вторую, организует контрреволюцию и старается расстроить силы революции, оторвать от пролетариев многомиллионное крестьянство. Между тем, подземные силы революции — кризис в городах и голод в деревнях — продолжают вести свою работу, всё сильнее взбудораживая широкие массы рабочих и крестьян, всё настойчивее требуя разрешения коренных вопросов нашей революции… Ясно, что без свержения царской власти и созыва Всенародного Учредительного Собрания невозможно удовлетворить широкие массы рабочих и крестьян…

Свержение царской власти и созыв Всенародного Учредительного Собрания — вот куда ведёт нас разгон второй Думы.»[311]

Однако такой оптимистический прогноз базировался скорее на благих пожеланиях, нежели объективном учете сложившейся к тому времени ситуации. Справедливости ради следует сказать, что такие революционные иллюзии, продиктованные ошибочной оценкой общей ситуации в стране, своеобразной аберрацией политического зрения, были свойственны не только Кобе с его максимализмом, но и в целом большевизму как идейно-политическому течению в российском революционном движении. Как говорится, он ошибался вместе с партией.

Среди биографов Сталина существуют различные мнения и о его позиции в отношении выборов в третью Государственную думу. Ленин к тому времени на основе анализа новой обстановки в стране пришел к выводу, что прежняя тактика бойкота выборов в Думу была ошибочной. Такой пересмотр позиции встретил, однако, сопротивление со стороны многих большевиков, оказавшихся неспособными гибко реагировать на изменения, которые переживала страна, а вместе с нею и все силы, принимавшие участие в революции. Некоторые наиболее радикально настроенные представители большевизма даже подвергали резкой критике самого Ленина «за его меньшевизм». Сторонники бойкота выборов в новую Думу никак не могли уловить все нюансы изменившейся ситуации, прежде всего того факта, что революция потерпела поражение.

Будучи уже знакомым с радикализмом Кобы, с его непримиримостью ко всякого рода половинчатым решениям, можно было бы предположить, что и он выступал сторонником бойкота выборов, т. е. оказался в стане тех, кто расходился с Лениным, критиковал его за примиренчество. Троцкий пишет без всяких обиняков: «…Коба был в числе бойкотистов. Помимо прямых свидетельств на этот счет, правда, исходящих от меньшевиков, имеется одно косвенное, но наиболее убедительное: ни один из нынешних официальных историков не упоминает ни одним словом о позиции Сталина по отношению к выборам в III Государственную Думу… Можно не сомневаться, что и Коба в тесном кругу не скупился на крепкие грузинские и русские слова (имеется в виду критика в адрес Ленина — Н.К.)»[312].

Прямо оспорить данное утверждение невозможно из-за отсутствия соответствующих документов. Однако имеется одно косвенное доказательство того, что Коба не принадлежал к числу сторонников бойкота и, таким образом, упрек Троцкого в его адрес не имеет под собой достаточных оснований. Этим косвенным доказательством служит написанный им наказ социал-демократическим депутатам III Думы, принятый на собрании уполномоченных от рабочей курии г. Баку в сентябре 1907 года. Этот наказ выдержан полностью в духе сталинского радикализма и в этом смысле не вызывает сомнений его авторство. В нем, в частности, вновь подтверждалась непримиримая позиция в отношении мирной возможности радикальных преобразований общественного строя в России, столь характерная для Кобы тогда и для Сталина в дальнейшем: социал-демократическая фракция «должна сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путём добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе — это путь всенародной борьбы против царской власти… Участвуя в повседневной законодательной и прочей деятельности в Государственной думе, социал-демократическая фракция должна преследовать свои постоянные критические и агитационные задачи, а не цели непосредственного законодательства, выясняя народу всю непрочность и безрезультатность последнего, пока реальная власть находится всецело в руках самодержавного правительства.»[313]

Такова в самых общих чертах картина формирования первоначальных представлений сравнительно молодого тогда Сталина по вопросам парламентаризма в России. Эти представления, конечно, сложились под решающим влиянием общей ленинской концепции, рассматривавшей парламентские методы деятельности партии как побочные, целиком и полностью подчиненные задачам революционной работы среди масс. Кроме того, эти представления по большей части носили прагматический характер, продиктованный потребностями практической революционной деятельности в тот период. Еще, конечно, рано говорить о некоей целостной и вполне сложившейся у Сталина политической концепции отношения к парламентаризму.

Но уже достаточно явственно в его представлениях проглядывают отдельные, причем фундаментальные черты и особенности такой концепции. Везде видны акцент на радикальные революционные методы, предостережения в адрес тех, кто склонен питать иллюзии в отношении возможностей парламентаризма в условиях тогдашней России, да и вообще в условиях буржуазного строя. Оставалось сделать небольшой шаг, чтобы полностью встать на почву решительного осуждения так называемого парламентского кретинизма.

* * *

В качестве своеобразного эпилога рассматриваемых сюжетов хочется затронуть вопрос о том, какое воздействие на молодого тогда Сталина произвела заграница, какой след она оставила в формировании прежде всего его политического сознания. Что пребывание за границей действительно не могло пройти для него бесследно, в этом сомнений нет. Но, мне думается, что фактор, назовем его условно, «иностранного влияния» сыграл в его жизни более чем скромную роль. Косвенным подтверждением такого вывода может служить то, что в своих выступлениях и статьях Сталин чрезвычайно редко ссылался на впечатления, полученные им во время пребывания заграницей. И дело, видимо, было не только в том, что само такое пребывание носило кратковременный характер и не запечатлелось как яркое и незабываемое. В основном во время таких поездок он был занят работой на съездах и различных совещаниях, беседами и обменом мнениями по актуальным проблемам деятельности большевиков со своими товарищами. Но тем не мене какие-то впечатления у него обязательно должны были остаться и запечатлеться в памяти. И здесь напрашивается достаточно однозначный вывод: строго говоря, впечатления, полученные им во время заграничных поездок, несли на себе больше негативный, чем позитивный оттенок.

Но главное, как мне кажется, состояло в другом. Сталин питал внутреннюю антипатию к тем партийным работникам, основное поле деятельности которых развертывалось за пределами России. Это сквозит и в его собственных высказываниях, сделанных им в беседе с немецким писателем Э. Людвигом. Я позволю себе привести довольно обширную выдержку из этой беседы, поскольку она лучше, чем все авторские рассуждения ответит на рассматриваемый вопрос.

Итак:

«Людвиг. Ленин провёл долгие годы за границей, в эмиграции. Вам пришлось быть за границей очень недолго. Считаете ли Вы это Вашим недостатком, считаете ли Вы, что больше пользы для революции приносили те, которые, находясь в заграничной эмиграции, имели возможность вплотную изучать Европу, но зато отрывались от непосредственного контакта с народом, или те из революционеров, которые работали здесь, знали настроение народа, но зато мало знали Европу?

Сталин. Ленина из этого сравнения надо исключить. Очень немногие из тех, которые оставались в России, были так тесно связаны с русской действительностью, с рабочим движением внутри страны, как Ленин, хотя он и находился долго за границей. Всегда, когда я к нему приезжал за границу — в 1906, 1907, 1912, 1913 годах, я видел у него груды писем от практиков из России, и всегда Ленин знал больше, чем те, которые оставались в России. Он всегда считал своё пребывание за границей бременем для себя.

Тех товарищей, которые оставались в России, которые не уезжали за границу, конечно, гораздо больше в нашей партии и её руководстве, чем бывших эмигрантов, и они, конечно, имели возможность принести больше пользы для революции, чем находившиеся за границей эмигранты…

Что касается знакомства с Европой, изучения Европы, то, конечно, те, которые хотели изучать Европу, имели больше возможностей сделать это, находясь в Европе. И в этом смысле те из нас, которые не жили долго за границей, кое-что потеряли. Но пребывание за границей вовсе не имеет решающего значения для изучения европейской экономики, техники, кадров рабочего движения, литературы всякого рода, беллетристической или научной. При прочих равных условиях, конечно, легче изучить Европу, побывав там. Но тот минус, который получается у людей, не живших в Европе, не имеет большого значения. Наоборот, я знаю многих товарищей, которые прожили по 20 лет за границей, жили где-нибудь в Шарлоттенбурге или в Латинском квартале, сидели в кафе годами, пили пиво и всё же не сумели изучить Европу и не поняли её.»[314]

Думается, что ответ, данный Сталиным, с исчерпывающей полнотой отвечает на вопрос о том, какое воздействие на него имело пребывание за границей. Во всяком случае ясно одно: из всей совокупности факторов, под влиянием которых он формировался как политический деятель, данный фактор — пребывание за границей — занимает более чем скромное место. Минимальное значение этого фактора во всей системе сталинского мироощущения и мировосприятия, несомненно, сыграло исключительно важную роль в том курсе, который он проводил, будучи руководителем партии и государства. Над ним никогда не тяготел груз поверхностных познаний заграничной жизни, и если он в частном порядке иногда вспоминал некоторые эпизоды из времен своего пребывания за границей, то в основном эти воспоминания носили оттенок иронии, смешанной с сарказмом[315].

Есть основания утверждать, что отсутствие свойственного многим, в первую очередь выходцам из интеллигенции, чувства преклонения перед Западом явилось серьезной нравственной и идейной составляющей при выработке им в период его руководства государством соответствующего курса во внутренней и внешней политике. В каком-то смысле его пребывание за границей, пусть и кратковременное,  эпизодическое, уберегло его от серьезного для государственного деятеля заболевания, симптомы которого выражаются в недооценке своей собственной страны и переоценке всего заграничного. История России знает немало печальных примеров того, как преклонение перед заграницей с какой-то загадочной закономерностью превращалось в пресмыкательство перед ней. Достаточно обратиться к реалиям сегодняшней жизни, чтобы увидеть и понять, насколько губительной для страны и ее национального духа является культивирование средствами массовой информации так называемых западных ценностей и эталонов жизни. В своем логическом развитии оно неизбежно вырождается в унизительное пресмыкательство перед так называемыми цивилизованными странами. Как будто уровень экономического благосостояния населения и есть главный и единственный критерий цивилизованности!

Как говорят, все познается в сравнении. Оглядываясь в прошлое и сопоставляя его с настоящим, невольно приходишь к выводу, что одним из чрезвычайно ценных качеств Сталина как государственного деятеля и политика было то, что он начисто был лишен чувства преклонения перед «цивилизованным Западом». Кое-кто склонен был усматривать в этом чуть ли не проявление национальной ограниченности и узколобого национализма российского пошиба. Согласиться с этим ни в коем случае нельзя. Как нельзя всерьез полагать, что любой деятель крупного политического масштаба может стать таковым, если будет недооценивать роль и место своей страны среди других стран. Не говоря уже о том, чтобы принижать их значение, пресмыкаясь перед заграницей. Исторические масштабы крупной личности так или иначе, но непременно связаны с масштабами и исторической ролью страны, которую он представляет.


Глава 4
ПОРА ИСПЫТАНИЙ И НАДЕЖД (1907–1911 гг.)


1. Послереволюционная ситуация и расстановка политических сил в стране

Десятилетие, которое отделяет поражение первой русской революции от нового, поистине грандиозного по своим масштабам, размаху и последствиям революционного взрыва в 1917 году, занимает примечательное место в истории нашей страны. Естественно, оно составляет и чрезвычайно важную полосу в политической биографии Сталина. Но прежде чем перейти к непосредственному обзору его жизни и деятельности в этот период, следует, очевидно, хотя бы в самых общих чертах остановиться на некоторых важнейших вехах, запечатлевших в себе облик этого десятилетия. Это важно для понимания обстановки, в которой ему приходилось действовать, и для объективной оценки мотивов, лежавших в основе его поведения на политической сцене. Было бы наивным ожидать от Кобы, что он подвергнет сколько-нибудь радикальной переоценке свои взгляды на перспективы русской революции. Поражение первой русской революции явилось результатом действия и взаимодействия многих как объективных, так и субъективных причин. Я полагаю, что рассмотрение всех этих вопросов выходит далеко за рамки темы, рассматриваемой мною. Хотя несомненно, что неудача, постигшая большевиков, равно как и все революционно настроенные слои российского общества, не могла не отразиться на всей совокупности его политических взглядов, его политической философии в целом. Однако характер и содержание этого воздействия имели прямо противоположную направленность, нежели та, которую выразил виднейший представитель российского демократического лагеря Г.В. Плеханов своими ставшими крылатыми словами: «Не надо было браться за оружие!». Большевики, и Сталин в их числе, восприняли поражение первой русской революции не как финал борьбы, а как промежуточный ее этап. Этап, давший многое в смысле политического и классового воспитания трудящихся, да и других слоев тогдашнего общества. Для любого здравомыслящего наблюдателя было очевидно, что страна стала во многих отношениях иной, нежели она была до первой русской революции. Необходимо было извлечь соответствующие уроки из поражения, определить новые ориентиры дальнейшей политической борьбы.

Царский режим подвергся в годы первой русской революции самым тяжелым испытаниям. Прежний ореол незыблемой устойчивости власти самодержавия сильно потускнел. В самом узком правящем слое не то что царили паника и растерянность, но явственно проявлялись признаки определенной растерянности и нараставшей тревоги. Позиции наиболее реакционной части общества — крупных помещиков — были серьезно подорваны. Сохранявшиеся в стране остатки крепостничества выглядели не только как экономический и политический анахронизм, но и как безрассудный вызов самому времени, ходу истории: ведь на дворе уже стоял двадцатый век! В общественном мнении намечались серьезные сдвиги. Значительные слои господствующих классов, и в первую голову крепнувшая буржуазия, требовали проведения серьезных структурных реформ, без которых они не мыслили продвижение страны по пути экономического и политического развития. Речь шла, в частности об установлении в России конституционного строя буржуазной монархии, еще более мощными были требования радикальных преобразований, выдвигавшиеся представителями трудящихся классов, — прежде всего рабочего класса. Сам факт мощного размаха революционных выступлений 1905–1907 годов наглядно продемонстрировал, что перемены назрели, и что если их не будут проводить сверху, руками самого правительства, то общенациональный кризис будет углубляться, принимая все более острые формы, противодействовать которым с каждым днем становилось бы все труднее. И хотя первая русская революция закончилась поражением, страна тем не менее была беременна новой революцией. Понимали это не только представители революционных сил, но и здравомыслившие представители господствовавших слоев.

И надо сказать, что из сложившейся в стране расстановки социально-классовых сил правящие круги сделали надлежащие выводы. Как и в любой другой стране, в России прибегли к универсальному способу — использованию метода кнута и пряника. С одной стороны, были не просто ужесточены репрессивные меры по подавлению революционных выступлений и вообще всякого недовольства. Они приняли драконовский характер и были особенно разительными в сопоставлении с немалыми демократическими завоеваниями, вырванными из рук царизма в годы подъема первой русской революции. Самые суровые меры властей против попыток ниспровержения и ослабления строя, дополненные целым рядом законодательных актов откровенно репрессивного характера (введение военно-полевых судов и т. д.), показали решимость режима не допустить подрыва своих основ. Тысячи рабочих и крестьян были замучены, расстреляны, повешены. Беспощадно действовали карательные отряды. Царскими судами с 1907 по 1909 год, по неполным сведениям, было осуждено по политическим делам более 26 тысяч человек, в том числе к смертной казни приговорено 5086. В 1909 году в тюрьмах томилось 170 тысяч человек[316]. Наряду с открытыми репрессиями широко практиковались и иные меры — экономического (снижение тарифов, увеличение штрафов, удлинение рабочего дня до 10–12 часов, массовые увольнения), административного (ужесточение всяческих правил и норм проведения общественных мероприятий и т. д.), юридического и иного плана. Надо отметить также и фронтальное наступление на неокрепшие, фактически только создававшиеся в России профсоюзные организации, способные сыграть роль коллективных защитников интересов трудящихся. Число членов профсоюзов сократилось с 245 тысяч в начале 1907 года до 13 тысяч к концу 1909 года. За 1906–1910 гг. власти закрыли 497 профсоюзов и отказали в регистрации 604 профсоюзам[317]. Те демократические завоевания во многих областях общественной жизни, которые были достигнуты в период подъема революции, были ликвидированы царским правительством. Репрессии стали главным инструментом политики режима. Это и был классический метод кнута.

В качестве пряника использовалась целая серия далеко идущих мер, целью которых было укрепление экономических, политических, административных, судебных и иных устоев государственной власти. Не только представители буржуазных кругов, но и многие последовательные сторонники монархии отдавали себе отчет в том, что реформы неизбежны и даже неотвратимы. Что в интересах самой монархии, в интересах землевладельцев, промышленников и торговцев, провести назревшие и уже перезревшие реформы сверху, чем пустить дело на самотек и столкнуться с риском осуществления радикальных общественных преобразований снизу. Иными словами, хотя и революция потерпела поражение, но острота всех нерешенных проблем, поднятых ею, с неотвратимой закономерностью ставила в порядок дня вопрос об осуществлении мер, способных разрядить социально-политическую обстановку, хоть как-то утихомирить страну. Ясно, что рассчитывать на одни репрессии было просто политическим безумием, хотя некоторые защитники режима всерьез уповали на эффективность именно таких методов.

Российская буржуазия, не обладавшая политическим весом, адекватным ее экономической власти, не говоря уже об отсутствии солидного политического опыта и демократических традиций, в качестве своей главной стратегической линии избрала союз с монархией, опору на царизм. Взамен она требовала проведения реформ, способных спустить пары революционного кипения. Ее пугала сама возможность повторения событий 1905 года, перспектива того, что наступление новой революции поставит под вопрос и ее собственные позиции. Иными словами, общность коренных классовых интересов помещиков и буржуазии, а также примыкавших к ним некоторых других слоев состоятельного населения, в конечном счете, и предопределили проведение достаточно широкой в условиях России программы реформ. Их справедливо связывают с именем А.П. Столыпина.

Надо отметить, что еще накануне первой русской революции наиболее дальновидные и широко мыслящие представители российских правящих кругов, в лице прежде всего С. Витте, предлагали комплекс мер различного направления, нацеленных на стабилизацию внутриполитического положения в стране, нейтрализацию революционных выступлений и создание более благоприятных условий для развития российской экономики.(В скобках можно заметить, что в каком-то отдаленном приближении эти меры созвучны с современными прожектами так называемой интеграции «демократической России» в сообщество высокоразвитых западных государств.) Так вот, с приходом А. Столыпина к власти — он был назначен главой кабинета — комплекс довольно масштабных реформ, далеко выходивших за рамки того, что предлагали Витте и другие, был представлен стране. Надо отметить, что в своей основе эти предложения пользовались поддержкой царя, который, хотя порой и выражал свое недовольство, но в сущности отдавал себе отчет в том, что меры, предлагавшиеся Столыпиным, объективно необходимы и без них для России обозначался прямой путь в тупик.

Не вдаваясь в подробности (это — самостоятельная и достаточно хорошо разработанная тема), перечислю лишь кардинальные направления столыпинской политики. Ключевым звеном в экономической сфере, в сфере земельных, а значит и социальных отношений в деревне, была аграрная реформа. Ее цель состояла в ликвидации сохранившихся в деревне пережитков крепостничества путем разрушения общины и насаждения частной крестьянской земельной собственности. Помимо чисто экономических мотивов, правительством двигало стремление создать на селе достаточно многочисленный слой крупных собственников (кулаков), которые стали бы надежной опорой власти в деревне. Пожалуй, в политическом аспекте это и представляло главную цель реформы. Последовавшее затем расслоение крестьян и выделение из их наделов хуторов и отрубов, формирование крепких кулацких хозяйств подтвердили дальновидность стратегических и политических расчетов Столыпина. Таким способом укреплялась социально-классовая база режима. Вместе с тем нельзя не отметить и того обстоятельства, что наряду с укреплением социальной опоры режима в деревне аграрная реформа имела своим следствием и другое — обострение классовых отношений на селе, рост антипомещичьих выступлений, всякого рода «землеустроительных бунтов», сопровождавших проведение столыпинской реформы.

Другим важным компонентом аграрной реформы стало переселение крестьян на казенные земли в малообжитых азиатских районах страны. Наряду с сугубо экономическими целями эта мера преследовала и явно политические — разрядить обстановку в центральной России, переселив прежде всего тех, кто был недоволен своим положением. Динамика социальной напряженности таким способом существенно снижалась.

При всей стратегически продуманной с точки зрения защиты коренных интересов правящих классов концепции реформ они в конечном счете не дали тех результатов, на которые рассчитывали ее инициаторы. Реформы не были последовательными и радикальными, они в значительной степени сохраняли всевластие помещиков. По мере их осуществления все больше всплывали на поверхность ее негативные последствия, обострявшие общую обстановку в Российской империи. Круги либеральной оппозиции постепенно утрачивали веру в способность правительства добиться успешной реализации поставленных целей. Они были недовольны тем, что вместо обещанных политических свобод в стране все больше набирал силу административный произвол и репрессии. С другой стороны, росло и недовольство правых сил, под прямым воздействием которых Столыпин был вынужден пойти на постепенное свертывание своих реформ.

Выражаясь стилем современной лексики, конфликт между властью и обществом не только не получил своего разрешения, что открывало бы перспективу более динамичного развития страны, но и приобрел новые, достаточно острые формы. В качестве иллюстрации характера этого извечного для российской действительности конфликта можно привести слова видного деятеля буржуазной оппозиции, одного из лидеров и идеологов партии кадетов В.А. Маклакова: «Настроение общества определялось нашей историей; оно было расплатой за успехи и заслуги нашей исторической власти. Со времени Петра власть была много выше общества и народа и вела их к их же благу насилием. Успехи власти, за которые ей должна была быть благодарна Россия, народу были непонятны и чужды. И в отношении его к исторической власти существовали долго только две крайности: раболепное послушание или тайное сопротивление. Понятие согласия и сотрудничества с властью было обществу незнакомо. История вырабатывала два крайних типа общественных деятелей — «прислужников» и «бунтовщиков». Независимых, самостоятельных, но лояльных по отношению к власти людей жизнь не воспитывала»[318].

Можно соглашаться или не соглашаться с такой оценкой природы извечного противостояния власти и общества в России, но трудно оспорить сам факт существования такого конфликта. Либеральные круги российского общества стремились найти цивилизованное (выражаясь современной политической терминологией) решение проблемы. Однако как само поле такого решения, так и его методы, лежали в плоскости поисков согласия и сотрудничества с властью. Либеральное крыло российской общественности в сущности не выступало в качестве противника существующего строя и власти. Эту позицию образно сформулировал лидер той же кадетской партии, один из самых ярких ее деятелей на протяжении многих лет П.Н. Милюков. Выступая 19 июня 1909 г. на завтраке у лорд-мэра Лондона, он заявил: «Пока в России существует законодательная палата, контролирующая бюджет, русская оппозиция останется оппозицией его величества, а не его величеству»[319].

Реальную оппозицию правительству составляли лишь партии левого направления, прежде всего социал-демократы. Разумеется, не только и не столько в самой Думе, но и в общественной жизни страны в целом. Несмотря на слабость позиции левых сил в Думе, они все-таки создавали определенные трудности для режима, выступая с резкой критикой правительственных предложений по широкому спектру проблем, обсуждавшимся в ней. В одном из выступлений в Думе глава кабинета министров А. Столыпин, обращаясь к противникам режима, в первую голову социал-демократам, произнес знаменитые слова, вызвавшие большой резонанс в тогдашнем российском обществе: «Противники государственности хотят освободиться от исторического прошлого России. Нам предлагают среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины — чтобы на этих развалинах строить неведомое нам отечество… Им нужны — великие потрясения, нам нужна — великая Россия!»[320]

Эта фраза прочно вошла в политический лексикон и широко использовалась в полемике против левых сил. Кстати сказать, ее частенько вспоминают и сегодня, используя в качестве некоего неотразимого аргумента в идейной борьбе против современных коммунистов. Однако суть противоборства тогда не сводилась к тому, что одни ставили своей целью разрушить Россию, а другие — возвеличить ее. Такая постановка вопроса представляет собой фактическую подтасовку исторической реальности того времени. Революционеры никогда не ставили перед собой задачу уничтожения российской государственности. Речь шла о другом — о свержении царизма, что по убеждению практически всех действительно оппозиционных партий, да и многих либералов, открывало путь для более эффективного развития страны. Красивая и емкая фраза Столыпина сознательно была рассчитана на подмену понятий с тем, чтобы дискредитировать революционное крыло российской общественности, подорвать к ней доверие широких масс населения.

Апеллируя к патриотизму и выступая под флагом последовательной борьбы за укрепление российского государства и его институтов власти, глава правительства рассчитывал расширить базу массовой поддержки своей политики, снизить накал социальной напряженности в обществе и таким путем укрепить режим. Нельзя сказать, что эти усилия были совершенно бесплодны. Они, конечно, принесли свои результаты, но таковые были слишком скромными, учитывая масштабы и остроту стоявших перед Россией проблем.

В кругах революционеров Столыпин снискал себе славу крайнего реакционера, душителя и вешателя. С его именем с полным на то основанием ассоциировалась вся репрессивная политика царизма, появились даже такие выражения, как «столыпинский галстук» (веревка для повешения), «столыпинский вагон» (арестантский вагон) и т. п. Ретроспективный взгляд на исторический отрезок времени, о котором идет речь, не дает серьезных оснований для переоценки репрессивного характера политики, проводившейся Столыпиным. Он был и остался до мозга костей противником революции и революционных преобразований в стране. Но эта, в целом соответствующая реальности, его историческая оценка не должна ставить под вопрос другие важные качества его как государственного деятеля. Я имею в виду его любовь к России, преданность стране, безусловный патриотизм. Впрочем, в истории многих стран часто встречаются государственные и политические деятели, которым невозможно дать однозначную — черно-белую оценку. Это приложимо и к личности Столыпина.

Своеобразный флер подвижничества и жертвенности принесла имени Столыпина и сама его трагическая смерть — в 1911 году он был смертельно ранен эсером Д. Богровым (настоящее имя — Мордехай Гершков). К убийству Столыпина была причастна и охранка, преследовавшая свои политические цели. Гибель Столыпина — инициатора и проводника наиболее крупных преобразований в Российской империи в начале XX столетия — символизировала собой в какой-то мере и крах этих реформ, их половинчатость, неадекватность общественным потребностям страны в тот период.

Повторяясь, можно сказать, что Россия была беременна революцией, а реформы режима ставили своей целью совершить своеобразный исторический аборт, чтобы избавить ее от этого нежелательного плода. Наиболее дальновидные, обладавшие чувством реальности и предвидения, представители правящих классов, не могли не понимать, что поражение первой русской революции отнюдь не снимало с повестки дня коренные вопросы, без решения которых страна не могла успешно двигаться вперед. Узел противоречий, в тисках которых находилась Российская империя, оказалось не под силу разрешить комплексом половинчатых реформ, инициированных Столыпиным. Фигурально выражаясь, этот узел противоречий нельзя уподобить «гордиеву узлу» который мог бы быть разрублен мечом репрессий или мечом половинчатых реформ. И хотя эти реформы дополнялись мерами чисто репрессивного характера, однако и это столь излюбленное сочетание методов кнута и пряника не могло принести в тогдашних российских условиях желаемого успеха. Стабильность государства и устойчивость режима не были гарантированы. Причины, приведшие к первой русской революции, остались, и именно это предопределяло важнейшие тенденции развития страны в ближайшей исторической перспективе.

Для того, чтобы хотя бы в самой общей форме представить развитие послереволюционной ситуации в России в тот период, обстановку, в которой развертывалась деятельность Сталина, думается, целесообразно вкратце остановиться на вопросе о расстановке политических сил на российской арене. Речь идет об основных политических партиях, в той или иной форме противостоявших большевикам[321]. Сталину так или иначе приходилось соприкасаться в своей деятельности с представителями различных политических сил, действовавших в стране. Излишне подчеркивать, что выработка принципиальной стратегической и тактической линии по отношению к этим силам составляла важнейшую предпосылку успешного осуществления того курса, который проводили большевики.

Но прежде хотелось бы сделать одно существенное замечание. Система политических партий, в своем сперва зародышевом виде, стала возникать в России лишь в третьей части XIX века. Вообще до отмены крепостного права само понятие политические партии было для российского общества чем-то не только чуждым и малопонятным, но и малознакомым. Опыт западноевропейских стран в сущности не оказывал серьезного влияния на общественность страны в этом плане, хотя, конечно, наиболее передовые слои общества были с ним знакомы и проявляли к нему определенный интерес. Причины коренились в самой российской действительности, в социально-классовой структуре общества, в исторических традициях и т. д. Капитализм, с наступлением которого принято связывать возникновение и расцвет системы политических партий, в России только делал первые шаги и о наступлении его господства в масштабах всей страны говорить не приходилось. Это была одна из главных, если не главная причина того, что политическая система России носила в известном смысле архаический характер. Другой причиной, как мне представляется, был тот факт, что режим царского самодержавия играл роль своеобразного заменителя системы политических партий. Он выражал и защищал коренные интересы всех господствующих классов общества, отдавая, естественно, приоритет защите интересов класса помещиков. Другими словами, царизм защищал и интересы нарождавшегося класса буржуазии. Но что было еще более важным, он отнюдь небезуспешно претендовал на то, чтобы быть выразителем и защитником общенациональных интересов страны в целом. Царское самодержавие в каком-то смысле подменяло и заменяло собой систему политических партий, которые, как справедливо считается, отражают и выражает интересы отдельных классов и социальных групп. Это своеобразие российского политического ландшафта накладывало на протяжении многих лет свою печать на развитие социально-политических процессов в Российской империи. Но чем менее была развита система политических партий в стране, тем большую скорость и динамику обрела она после возникновения самих этих партий. Что вполне вписывается в законы политической борьбы.

Итак, каков же был в тот период общий расклад главных политических сил в стране? Каковы были программные цели и основополагающие политические установки этих сил? Каков был их удельный вес в общеполитическом балансе?

На крайне правом крыле находился «Союз русского народа», основанный в ноябре 1905 в Петербурге. В конце 1907 — начале 1908 гг. в «Союз» входило примерно 350 тыс. чел. из приблизительно 410 тыс. членов всех черносотенных организаций. Его социальный состав был довольно пестрым. Подавляющее большинство членов были крестьянами, значительно меньше ремесленников, мелких торговцев, наемных рабочих. В то же время верхушку «Союза» составляли представители интеллигенции, государственные служащие, купцы, землевладельцы, духовенство. К 1907 году «Союз» превратился в крупную общероссийскую партию, выступавшую в качестве серьезной опоры царского режима, незыблемости самодержавия. Он последовательно высказывался за единство и неделимость России, против предоставления национальным регионам права на самоопределение в любой форме, подчеркивал, что «русская народность как собирательница земли русской и устроительница русского государства есть народность державная, господствующая и первенствующая.» Идеология «Союза русского народа» была пронизана антисемитизмом, причем одним из программных пунктов его было «воспрепятствование порабощению русского народа» со стороны евреев. Примечательно, что «Союз» отстаивал необходимость принятия комплекса мер по ограничению прав еврейского населения в России и одновременно провозглашал поддержку сионизма, обещая через своих представителей в Государственной думе поставить перед другими странами вопрос о создании собственного еврейского государства в Палестине и содействие выселению туда евреев, каких бы материальных жертв такое выселение ни потребовало от русского народа. Так что задолго до знаменитой декларации министра иностранных дел Великобритании лорда Бальфура (ноябрь 1917 г.) об образовании «еврейского национального очага» в Палестине представители «Союза русского народа» выступали с подобной идеей. Социально-экономическая часть программы «Союза» фактически сводилась к закреплению незыблемости существовавшего положения, недопущению серьезных аграрных преобразований (характерно, что даже реформы Столыпина подвергались определенной критике с откровенно правых позиций). В широком политическом контексте деятельность «Союза» преследовала цель, используя темноту широких масс населения, спекулируя на патриотических лозунгах, отвлекать их от участия в революционной борьбе. Нельзя сказать, что эта деятельность оказалась полностью безуспешной и что она не нанесла существенного урона развертыванию революционной борьбы трудящихся масс. Однако узость самой социальной базы, ставка на самые отсталые слои населения в конечном счете и предопределяли то, что эта организация оказалась на обочине политического развития страны и не смогла завоевать сколько-нибудь прочных позиций в массовом движении России.

«Союз 17 октября», октябристы. Это была политическая партия, названная в честь Манифеста от 17 октября 1905 г., знаменовавшего, по мнению октябристов, вступление России на путь конституционной монархии. В 1906 г. в России действовало свыше 260 отделов «Союза 17 октября», включая 23 примкнувших к нему родственных местных политических организаций общей численностью около 80 тыс. чел. В последующие годы численность «Союза 17 октября» упала. Социальный состав — чиновники, помещики, крестьяне, торгово-промышленная буржуазия. Октябристы выступали за установление в России конституционно-монархического строя на основе Манифеста от 17.10.1905 с сохранением за монархом титула «самодержец», с двухпалатным народным представительством, формируемым на основе двухстепенных цензовых выборов; за введение демократических свобод (совести, слова, печати, собраний, союзов) и гражданского равенства без различия пола, национальности и вероисповедания. В связи с существованием в партии многочисленных противников равноправия евреев в мае 1907 года была принята резолюция, признававшая невозможность «немедленного и безусловного разрешения еврейского вопроса». Выступая под лозунгом сохранения единства и нераздельности Российского государства, октябристы отрицали возможность предоставления автономии отдельным частям империи (кроме Финляндии).

В аграрном разделе программы партии утверждалась необходимость уравнять крестьян в правах с другими гражданами, облегчить им выход из общины и закрепить землю в их полную собственность. Предлагалось принудительное отчуждение части частновладельческих земель с обязательным вознаграждением владельцев. В такой сфере, как рабочее законодательство, октябристы высказывались за свободу рабочих организаций, союзов и собраний, за свободу стачек «на экономической почве», учреждение примирительных палат для разрешения споров с работодателями, организацию государственного страхования рабочих и др. Программа октябристов содержала требования введения бессословного независимого суда, расширения компетенции суда присяжных, а также принятия ряда мер в области экономики и финансов, народного образования, местного самоуправления и т. д. Выход страны из революционного кризиса они видели в немедленном созыве законодательной Думы. В дни декабрьского вооруженного восстания 1905 г. в Москве октябристы поддержали карательные действия царизма, возложив ответственность за братоубийства на революционеров. Критика действий революционных партий составляла главное содержание агитации и пропаганды октябристов. Они высказались в поддержку учреждения военно-полевых судов для борьбы с революцией и из оппозиционной стали правительственной партией. Вместе с правыми они предлагали Думе осудить революционный террор, солидаризировались с аграрной политикой правительства, выступали против законопроектов, исходивших от левого крыла Думы.

Председателями Думы последовательно были октябристы Хомяков (до марта 1910 г.), Гучков (до марта 1911 г.) и Родзянко. Октябристский «центр», попеременно блокируясь с умеренно-правыми и (с 1909 г.) с кадетами, обеспечивал правительству послушное большинство в Думе. Резкие выпады лидеров октябристов в адрес правительства или его отдельных членов в целом не меняли стремления партии действовать в русле столыпинской политики. Кризис третьеиюньской системы[322] вызвал некоторое «полевение» октябристов, часть из них стала выступать за переход к «решительным» действиям (в рамках парламентской тактики) с тем, чтобы заставить правительство пойти по пути умеренно-либеральных реформ. Разногласия по поводу стратегии и тактики партии привели к расколу сначала парламентской фракции, а затем и самой партии. Вне Думы партия к 1915 году прекратила свое существование.

Конституционно-демократическая партия (кадеты). Одна из наиболее влиятельных политических партий, представлявшая левое крыло российского либерализма. Организационно партия оформилась в декабре 1905 года. Кадеты выступали за реформирование общественно-политической системы во всех ее ключевых звеньях. Они исходили из необходимости разделения законодательной, исполнительной и судебной властей, ставили задачу обеспечения законодательного характера народного представительства, избранного всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием.

Партия выступала за создание правительства, ответственного перед Государственной думой, демократизацию местного самоуправления, гражданское и политическое равноправие, введение демократических свобод. Ориентируясь на западные образцы парламентского строя, кадеты стремились к укоренению в России норм правового государства. В области национальных отношений кадеты, являясь противниками принципа федерализма, отстаивали лозунг культурно-национального самоопределения. Для Польши и Финляндии кадеты добивались признания автономии «в пределах империи». В социальной области основное внимание уделялось аграрному вопросу, решение которого предусматривалось путем наделения землей безземельных и малоземельных крестьян за счет государственных, монастырских и иных владений, а также путем частичного принудительного отчуждения помещичьей земли с компенсацией их владельцев за счет государства по «справедливой (нерыночной) оценке» В сфере рабочего вопроса программа включала либерализацию взаимоотношений рабочих и предпринимателей, в частности, предоставление рабочим права собраний, стачек, создания союзов, а также содержала ряд требований по социальной защите труда: постепенное введение 8-часового рабочего дня, сокращение сверхурочных работ, запрет на привлечение к ним женщин и подростков. Кадеты приветствовали октябрьский Манифест, однако оговаривали необходимость созыва Учредительного собрания, которое бы обеспечило конституционное закрепление провозглашенных в Манифесте свобод, а также выдвигали требование дальнейшего реформирования общественно-политических и экономических отношений. Программный пункт о форме государственного строя России сформулирован в пользу конституционной и парламентской монархии. Кадеты заявили о внеклассовости своей партии, подчеркивая, что ее деятельность определяется не интересами какой-либо социальной группы, а общими потребностями развития страны. В соответствии с этим они стремились к созданию своих ячеек среди различных слоев населения. Облегченные условия приема (зачастую требовалось лишь устное заявление желающего вступить в ряды кадетов), привлекательность умеренно-радикальной программы партии вызвали рост рядов этой партии: к апрелю 1906 г. в стране функционировало более 360 местных организаций, а численность партии достигла 70 тыс. чел. Социальный состав партии был неоднороден. В нее входили прежде всего интеллигенция, часть либерального дворянства, средняя городская буржуазии. В 1906–1907 гг. в ее низовые организации вступали также служащие, приказчики, рабочие, учителя и др. Необычайно высок был интеллектуальный потенциал ее руководящего звена. В него входили видные ученые, профессора столичных университетов, известные адвокаты, общественные деятели, публицисты. Партию отличал разноликий национальный состав: кроме, естественно, русских, в рядах партии были евреи, поляки, немцы, армяне, грузины, татары и др. Платформа партии не исключала возможности осуществления политической революции в том случае, если власть упорствует в своем нежелании проводить неотложные реформы. Однако предпочтение отдавалось мирным формам борьбы, предполагавшей использование рычагов парламентаризма, поискам разумного компромисса с самодержавным режимом.

Перечисленные выше партии, если учитывать не только их программные декларации (а они более чем часто существенным образом отличались от реальной практики), но и действительные их цели, можно отнести к разряду тех, о которых принято говорить, что они были сторонниками правящего режима. По крайней мере в одном, а это принципиально важно, они неизменно выступали единым фронтом — это борьба против революции, отрицание необходимости коренной ломки социально-экономических основ общества. В этом смысле они были опорой режима, несмотря на многочисленные конфликты и столкновения с ним по самым различным вопросам. Конечно, в политических платформах этих партий имелись различия, иногда весьма существенные, но для революционного лагеря эти различия имели второстепенное значение. Поэтому они в целом клеймились большевиками как пособники царизма и неизменная его опора. Это отчетливо видно по публикациям, с которыми выступал Сталин, и которые отражены в его собрании сочинений.

Партия социалистов-революционеров (эсеры). Учредительный съезд партии состоялся в конце декабря 1905 г. — начале января 1906 г. Идеологическая основа деятельности партии эсеров была довольно расплывчата и противоречива. Признавая успехи марксизма как теоретического учения, воспринимая во многом его терминологию, эсеры вместе с тем не считали марксизм для России почвенным явлением, не соглашались они и с тем, что путь России к социализму предписан только этим учением. Для них, как и для старых народников, основополагающей чертой была вера в особый для России путь к социализму. В то же время они требовали существенных корректировок этого пути с учетом изменений, происшедших и происходивших в российской действительности. В целом исходный пункт их программы представлял собой концепцию утверждения в России демократического социализма на основе особого пути к нему. Эсеровская партийная программа включала в себя четыре основных блока, содержащих соответственно характеристику тогдашнего капитализма, противостоящего ему международного социалистического движения, своеобразие условий развития российского социалистического движения и обоснование конкретной программы этого движения с последовательным изложением пунктов, касающихся всех основных сфер общественной жизни: государственно-правовой, хозяйственно-экономической и культурной.

В экспроприации капиталистической собственности и реорганизации всего производства и общественного строя на коллективистских началах эсеры видели свою конечную цель. Важнейшая особенность эсеровского социализма заключалась в теории социализации земледелия. Исходная идея этой теории заключалась в том, что социализм в аграрной стране, сохранившей общинные традиции, должен был начать произрастать раньше всего в деревне. Необходимой предпосылкой для социализма и органической его формой считались политическая свобода и демократия. В программе партии провозглашались цели — установление демократической республики, свободы слова, печати, собраний, совести, союзов, стачек, всеобщего и равного избирательного права для всех граждан, достигших 20-летнего возраста без различия пола, религии и национальности при прямой системе выборов и тайном голосовании, а также пропорционального представительства в выборных органах и прямого народного законодательства. В вопросе о государственном устройстве России эсеры заявляли себя сторонниками федерации: широкой автономии для отдельных областей, а также для национальных регионов с признанием за ними права на самоопределение. В центре экономической программы-минимум находилось требование социализации земли, означавшее отмену частной собственности на землю без выкупа, превращение ее не в государственную собственность, а в общенародное достояние без права купли-продажи и передачу всей земли в заведование центральных и местных органов самоуправления. Таким образом, политическая демократия и социализация земли представляли квинтэссенцию эсеровской программы-минимум, ее реализация должна была создать необходимые предпосылки и обеспечить условия для мирного, эволюционного перехода России к социализму.

По своей численности и масштабам влияния в массах населения партия социалистов-революционеров значительно уступала социал-демократам. К началу первой русской революции в стране действовало свыше 40 организаций, объединявших около 2–2,5 тыс. членов. Основной костяк партии состоял из студентов и учащихся, представителей интеллигенции; рабочие и крестьяне составляли не более четверти ее состава. В дальнейшем, особенно в период подъема революции, численность и классовый состав партии претерпели серьезные изменения: число членов партии возросло до 50–60 тыс. человек, причем рабочие и крестьяне стали составлять около 90 % ее членов.

Однако вес и известность партии в российском обществе определялись совершенно иными факторами, прежде всего ее террористической деятельностью. Именно благодаря этому она в довольно широких кругах обрела, выражаясь современным политическим жаргоном, имидж партии действия, а не слов. Жертвами эсеровского террора стали: министр внутренних дел Д.С. Сипягин (смертельно ранен 27.4.1902 С.В. Балмашевым) и В.К. Плеве (убит 15.7.1904 Созоновым); губернаторы: харьковский — князь И.М. Оболенский (ранен 29.6.1902 Ф.К. Качурой), и уфимский — Н.М. Богданович (убит 6.5.1903 О.Е. Дулебовым). 4.2.1905 в Кремле, бомбой, брошенной Каляевым, был убит московский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович. В период первой русской революции эсерами совершено от 200 до 220 террористических актов[323].

Своеобразие эсеровской концепции российской революции заключалось прежде всего в том, что они не признавали ее буржуазной. Отрицалась также способность буржуазии стать во главе революции и даже быть одной из ее движущих сил. По-своему решался эсерами и вопрос о власти. Они отказались от народовольческой бланкистской идеи «захвата власти» революционерами-социалистами. Мнение, что после свержения самодержавия власть должна перейти к буржуазии, преобладало. Используя политические и гражданские свободы, эсеры надеялись путем демократических выборов получить большинство сначала в органах местного самоуправления, а затем и во всей стране, т. е. в общенациональном представительном органе — Учредительном собрании, которое должно было определить форму государственного правления и стать высшим законодательным органом.

Большой урон престижу партии был нанесен разоблачением (1909 г.) провокаторства Азефа, который являлся одним из лидеров партии и руководителем ее боевой организации. Этим разоблачением был фактически похоронен индивидуальный террор. Кризис партии эсеров усугублялся также столыпинской аграрной реформой, которая, разрушая общину, укрепляя чувство собственности у крестьян, подрывала основы эсеровского аграрного социализма. Эсеровские призывы бойкотировать реформу, не выделяться из общины, не покупать и не закладывать землю, не принимать участия в землеустроительных комиссиях, поступать как с изменниками с теми крестьянами, которые откликнутся на реформу, не находили сколько-нибудь серьезного отклика в деревне.

В конечном счете партия социалистов-революционеров оказалась не то что на обочине глубинных социально-экономических и политических процессов, потрясавших Россию, но не смогла уловить главных тенденций общественного развития, и поэтому не сыграла роль серьезной революционной силы. И все это при том, что ее костяк состоял из волевых, решительных и последовательных борцов против царского режима. Моральные качества ее руководителей были бесспорными, но одних только этих качеств оказалось явно недостаточно, чтобы обеспечить успех партии. И тем не менее, оглядываясь назад, можно сказать, что вклад социалистов-революционеров в общероссийский освободительный процесс был ощутим. И хотя большевики, и Сталин в частности, выступали в качестве политических соперников и противников эсеров, их идеология и методы работы, несомненно, оказали весьма значительное воздействие на формирование политической стратегии и тактики большевиков, особенно после их прихода к власти. Но об этом речь пойдет в соответствующих главах.

Партия меньшевиков — Российская социал-демократическая партия (меньшевиков), РСДРП (м), фракция Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), организационно оформившаяся после 2-го съезда партии и получившая название по результатам выборов в центральные органы партии. Наиболее видными деятелями меньшевизма были Ю.О. Мартов, П.Б. Аксельрод, Ф.И. Дан, Г.В. Плеханов, А.Н. Потресов, Н.Н. Жордания, И.Г. Церетели, Н.С. Чхеидзе. Во фракции отсутствовало жесткое организационное единство и единоличное лидерство. Меньшевики постоянно распадались на группы, занимавшие различные политические позиции и ведшие между собой острую борьбу. Важнейшей задачей меньшевики считали организацию рабочих на широкой классовой основе. С началом русско-японской войны 1904-05 гг. меньшевистская «Искра» выдвинула лозунги борьбы за немедленное заключение мира и созыв Учредительного собрания. В основе их тактики в период 1905-07 гг. лежали взгляды на буржуазию как на движущую силу революции, которой надлежит возглавить освободительное движение в стране. По мнению меньшевиков, пролетариат не должен стремиться к власти, поскольку объективные условия для этого еще не сложились. Они считали, что революция в России развивается по образцу западноевропейских буржуазных революций: «…меньшевизм не видел для пролетариата иной возможности плодотворного участия в данном кризисе, кроме содействия буржуазно-либеральной демократии в ее попытках оттеснить от государственной власти реакционную часть имущих классов» (Мартов).

В соответствии со своими основополагающими взглядами меньшевики рассматривали первую русскую революцию как буржуазную по своему социально-экономическому содержанию. Однако, в отличие от большевиков, они заявляли, что всякое отстранение буржуазии от революционного движения приведет к его ослаблению. На их взгляд, в случае победы революции пролетариат должен поддержать наиболее радикальную часть буржуазии. Меньшевики предостерегали рабочих от возможной попытки захвата власти, которая, как они заявляли, стала бы трагической ошибкой. Захватив власть, рабочий класс вынужден был бы «делать» социалистическую революцию, для которой ни Россия, ни сам пролетариат не подготовлены. Узловым пунктом меньшевистской концепции революции было противопоставление буржуазии крестьянству, которое, по их мнению, хотя и способно «двигать» революцию, но сильно осложнит достижение победы своим стихийным бунтарством и политической несознательностью.

Решение аграрного вопроса меньшевики видели в муниципализации земли: они предлагали узаконить частную собственность на принадлежавшие крестьянам наделы при передаче помещичьих земель во владение органов местного самоуправления (муниципалитетов). Меньшевики считали, что победа революции может быть достигнута не только в результате народного восстания, возможность которого они допускали, но и в результате действий какого-либо представительного учреждения, которое бы выступило с инициативой созыва всенародного Учредительного собрания. Второй путь казался им предпочтительнее. Весной 1905 г. влияние меньшевиков было наиболее значительным в западных и южных губерниях Европейской России, а также на Кавказе, где был создан местный меньшевистский центр — Кавказское бюро РСДРП.

Осенью 1905 года разногласия между меньшевиками и большевиками несколько сгладились: большевистская тактика, основанная на идее гегемонии пролетариата в демократической революции была принята «как неизбежный факт действительности». В декабре 1905 года во время вооруженных восстаний меньшевики действовали совместно с большевиками в Москве, Харькове, Екатеринославе, Ростове-на-Дону, Красноярске (впоследствии они оценили тактику РСДРП в этот период как ошибочную и опасную для пролетариата). В конце декабря 1905 года на паритетных началах был создан Объединенный ЦК РСДРП, который подготовил 4-й (Объединительный) съезд РСДРП. Меньшевики были на съезде в большинстве (62 решающих голоса против 46). Свои политические надежды они связывали прежде всего с деятельностью Государственной думы. По их мнению, конфликты Думы с правительством могли стать исходной точкой для широких народных движений и в конечном итоге привести к свержению самодержавия. Меньшевистская резолюция ориентировала пролетариат на поддержку Думы, которая признавалась общенациональным политическим центром революции. Несмотря на сопротивление большевиков, съезд принял решение об образовании думской с.-д. фракции, а также меньшевистскую резолюцию по аграрному вопросу. После съезда ЦК и ЦО (центральный орган) РСДРП перешли под контроль меньшевиков. В с.-д. фракции меньшевиков было в два раза больше, чем большевиков, они руководили деятельностью фракции, стремились создать блок всех революционных и оппозиционных сил, включая кадетов. На 5-м съезде РСДРП доминировали большевики и ЦК перешел под контроль ленинцев.

С окончанием революции завершилось окончательное становление меньшевизма как политического и организационного течения в российском революционном движении. Сложился комплекс идей, определявших политическое поведение меньшевиков в последующие годы. Главные теоретические и политические установки можно было бы свести к следующим положениям: общенациональная революция, в которой пролетариат играет авангардную роль, но в случае победы уступает власть буржуазии; ориентация на коалицию трех сил — рабочего, либерального и крестьянского движений; концепция трансформации «интеллигентской» РСДРП в «широкую рабочую партию», в которой роль профессиональных революционеров должна быть сведена к минимуму; отказ от стремления полностью управлять революционным процессом и перенос центра тяжести партийной работы в массовые рабочие организации — профсоюзы, Советы, кооперацию и др.; признание равноценности думской и внедумской деятельности партии.

Стремление меньшевиков ценой отказа от революционных лозунгов превратить РСДРП в реформистскую партию западноевропейского типа выразилось в т. н. ликвидаторстве. «Ликвидаторы» выступали за свертывание нелегальной партийной деятельности, ликвидацию нелегальных партийных организаций.

Особые надежды меньшевики связывали с Государственной думой. В 3-й Государственной думе, куда было избрано 19 социал-демократов (в т. ч. 12 меньшевиков), они стремились возродить «общенациональную оппозицию», настаивали на сотрудничестве с кадетами во всей законодательной работе. По настоянию меньшевистских депутатов с.-д. фракция вынесла решение о своей независимости от ЦК партии. Предлагалось вообще ликвидировать ЦК, превратив его в «информационный центр». В 1908 г. в Москве, Петербурге и ряде др. городов начало оформляться течение «меньшевиков-партийцев», выступавших за сохранение нелегальных структур партии. Их поддержал Плеханов. Лидеры меньшевистской эмиграции — Мартов, Дан, Мартынов — не всегда соглашались с идеями открытых «ликвидаторов». Они заявляли, что не исключают возможности новой революции и не отрицают необходимости сохранения РСДРП. Их опорой были заграничные группы содействия РСДРП и их Центральное бюро. Наиболее прочными были позиции меньшевиков в Грузии. Жордания и его единомышленники стремились создать легальную реформистскую партию, не разрушая имевшуюся организацию, а постепенно перестраивая ее. Кампанию за примирение всех фракций и течений в РСДРП вел Троцкий, издававший в 1908-12 гг. в Вене внефракционную газету «Правда». Меньшевики отказались участвовать в созванной в январе 1912 года большевиками Пражской конференции.

С началом первой мировой войны меньшевизм раскололся на «патриотическое» и интернационалистское течения. С патриотических позиций выступал Плеханов, утверждавший, что войну ведет не правительство, а народ, борющийся за независимость России. Он считал, что сотрудничество со странами Антанты создаст более благоприятные условия для «европеизации» России, а поражение в войне с Германией, напротив, замедлит ее экономическое развитие, и тем самым повредит «делу народной свободы». Действовавшие в России меньшевики во главе с Потресовым выдвинули формулу «непротиводействия войне» которая в процессе пропагандистской работы превратилась в лозунг «самозащиты». Они считали войну империалистической и выдвинули лозунг «ни побед, ни поражений».

После февральской революции 1917 года меньшевизм стал одной из наиболее влиятельных сил в стране, его представители играли ведущую роль во многих Советах рабочих депутатов, занимали министерские посты во Временном правительстве; значительно увеличилась численность меньшевистских организаций. С февраля по декабрь 1917 года меньшевистскую политику определяли лидеры центристского направления (Дан, Либер, Церетели, Чхеидзе), которые после свержения самодержавия провозгласили себя «революционными оборонцами».

Меньшевики оказались по разные стороны баррикад с большевиками. Они решительно и безоговорочно осудили Октябрьскую революцию и вступили на путь непримиримой борьбы с новой властью в России. В конечном итоге они оказались фактически в стане своих бывших идейных и политических противников, поддержав фактически белое движение и попытки свергнуть Советскую власть. Логика исторического противоборства провела резкую разграничительную линию между теми, кто когда-то входил в единую партию и в целом выступал за практическую реализацию идеалов социальной справедливости.

БУНД Всеобщий еврейский рабочий союз. Партия еврейских ремесленников и промышленных рабочих, сформировалась на базе просветительских кружков и стачечных касс, возникших в начале 1890-х годов в западных областях Российской империи.

Марксизм бундовцы трактовали применительно к традиционным представлениям об особой миссии еврейского народа, ими была выдвинута идея о специфике еврейского пролетариата. В 1897 г. состоялся Учредительный съезд представителей групп еврейской с.-д., который основал Бунд. В 1898 г. Бунд участвовал в подготовке и проведении 1-го съезда РСДРП, вошел в ее состав как организация, автономная в вопросах, касающихся еврейского пролетариата. Одновременно лидеры Бунда начали пересмотр национальных требований. В 1901 г. съезд Бунда принял резолюцию, в которой признавалось, что будущим государственным устройством России должна стать федерация национальностей с полной национальной автономией каждой из них, независимо от занимаемой территории. В 1903 г. Бунд выдвинул в качестве ультимативного пункта требование признания его «единственным представителем еврейского пролетариата» 2-й съезд РСДРП отклонил это требование, и делегация Бунда покинула съезд, заявив о выходе Бунда из РСДРП. В дальнейшем национальная программа Бунда неоднократно обсуждалась и уточнялась на его съездах и конференциях. 6-й съезд Бунда в программе по национальному вопросу зафиксировал основные положения: полное гражданское и политическое равноправие евреев; для еврейского населения употребление родного языка в сношениях с судом, государственными учреждениями и органами местного и областного самоуправления; национально-культурная автономия.

В период революции 1905-07 гг. Бунд имел 274 организации, объединявшие около 34 тыс. членов. В тактических установках до ноября 1906 г. Бунд приближался к позиции большевиков. В марте 1906 г. Бунд высказался за объединение с РСДРП и снял требование признания Бунда «единственным представителем еврейского пролетариата». На 4-м съезде РСДРП Бунд вошел в РСДРП.

Спад революционной волны вызвал поворот Бунда на меньшевистские позиции. (Меньшевики считали, что бундовская концепция «культурно-национальной автономии» не противоречит национальной программе РСДРП). Численность Бунда к 1910 г. составляла около 2 тыс. человек. В июле 1912 г. Бунд выдвинул лозунги образования «ответственного министерства», свободы коалиций, отмены «черты оседлости», права празднования субботы. Бунд вновь поставил вопрос о сочетании классовых и национальных интересов, развернул пропаганду австро-марксизма, добивался от меньшевиков-ликвидаторов на Августовской конференции 1912 г. признания, что национально-культурная автономия не противоречит программе РСДРП. 1-я мировая война вызвала раскол в Бунде на организации франкофильского и германофильского толка. Еврейская общественность твердо придерживалась российской ориентации. Деятельность в легальных общественных организациях (таких, как комитеты обороны, бюро труда, рабочие столовые, культурно-просветительские общества, филантропические организации и пр.) помогла Бунду изжить внутренний кризис, укрепить связи с массами. Февральская революция расширила влияние Бунда; его численность выросла до 34 тыс. чел., представители партии были широко представлены в Петроградском, Московском и провинциальных Советах рабочих и солдатских депутатов, бундовские лидеры выдвинулись на руководящие роли в общероссийском меньшевистском движении, поддерживали Временное правительство (последнее в марте 1917 г. отменило все 140 законов и распоряжений, ограничивающих евреев во всех сферах общественной жизни). Бунд вел политический диалог с кадетами, но от сотрудничества с большевиками отказывался, т. к. отрицал возможность немедленного перехода к социализму и считал более предпочтительной для страны буржуазно-демократическую альтернативу. Октябрьскую революцию бундовцы встретили отрицательно, считая приход к власти большевиков «узурпацией народной воли» Стратегия Бунда была направлена на непризнание и свержение власти большевиков.

«Активистское» крыло партии считало допустимым военные действия против большевиков. Вместе с тем значительная часть бундовцев высказалась за переговоры с коммунистами. 8-й съезд Бунда (дек. 1917 г.) принял установку на парламентский, демократический путь борьбы с большевиками, полагая, что Учредительное собрание отстранит их от власти. После разгона Учредительного собрания, подписания Брестского мира (март 1918 г), Бунд сделал ставку на свержение Советской власти (в мае 1918 в партии возобладала более умеренная линия — «борьба с большевизмом в Советах и путем Советов»). К концу 1918 г. в Бунде определились три течения: левое — сторонники участия в работе Советов для борьбы за созыв Учредительного собрания; правое — сторонники активной борьбы с большевиками и непризнания власти Советов; и центристское — сторонники «парламентской оппозиции» в Советах.

Гражданская война и еврейские погромы привели к крушению надежд лидеров Бунда на буржуазно-реформистский путь развития России. В марте 1919 г. Бунд провозгласил признание Советской власти, оговорив, однако, что бундовцы «не берут целиком ответственности за ее политику, остаются на платформе тактической оппозиции». Большевики не препятствовали стремлению бундовцев сохранить некоторую самостоятельность организации. В Белоруссии левым бундовцам был предоставлен статус автономной организации и создана Еврейская коммунистическая партия. На Украине левые бундовцы объединились в Коммунистический Бунд. Раскол Бунда завершился в апреле 1920 г., когда было принято решение о выходе Бунда из меньшевистской партии, признании программы РКП(б) и присоединении к Коминтерну. Отвергая нажим большевиков, бундовцы пытались сохранить свою организационную автономию. Но в конечном итоге Бунд вынужден был заявить о присоединении к РКП(б) на условиях, предложенных Коминтерном. Не признавшие этого решения правые бундовцы объединились в Социал-демократический Бунд и разделили общую судьбу меньшевиков. Часть их руководителей эмигрировала, создав за границей «представительство ЦК Бунда» В 20-е-30-е гг. многие члены и руководители бывшего Бунда были репрессированы. В марте 1921 г. на территории России Бунд самоликвидировался, часть членов его была принята в РКП(б).

Краткий обзор расстановки основных политических сил в России в период между двумя российскими революциями, конечно, дает лишь самое общее представление о главных партиях того времени, их программных целях и политической стратегии и тактике. Но мне кажется, что даже такое беглое знакомство важно для правильной оценки процесса формирования взглядов Сталина в этот период, для понимания его позиции по конкретным вопросам того времени. В особенности это касается критики Сталиным позиции Бунда по национальному вопросу, которая подробно проанализирована в ряде его работ предреволюционного периода.


2. Участвовал ли Сталин в экспроприациях?

Вопрос об участии Сталина в так называемых экспроприациях (как тогда говорили, в «эксах»), несомненно, представляет бесспорный интерес. И суть дела не только в самой исторической достоверности или недостоверности такого рода участия, но и в том, как подобное участие вписывалось в систему его политических воззрений. Иными словами, отвечало ли участие в организации актов экспроприации основополагающим ценностям политической философии, которую он исповедовал? Ответ на этот вопрос в косвенной форме может пролить дополнительный свет на характер его позднейших действий уже в качестве главного руководителя Советского государства.

Но прежде чем перейти к рассмотрению данного вопроса, необходимо в интересах истины провести необходимое разграничение его политических и моральных аспектов. Для Сталина как приверженца марксистского мировоззрения на первом плане, безусловно, стояли мотивы политического порядка. В переводе на язык политической стратегии и тактики речь шла о том, способствовали ли такого рода экспроприации достижению основных революционных целей рабочего класса и (что также существенно важно) насколько такие действия помогали развертыванию борьбы против царского самодержавия? Морально-этические соображения, видимо, также играли свою роль, но они подчинялись соображениям политического и стратегического порядка.

Однако было бы недопустимым упрощением сводить все к умозрительному и чисто абстрактному сопоставлению, а тем более противопоставлению, политических и морально-этических мотиваций, лежавших в основе так называемых эксов. Ведь от чисто уголовных актов грабежа чужой собственности эксы отличались прежде всего тем, что они не преследовали каких-то корыстных или личных целей обогащения. К тому же, саму государственную и крупную частную собственность (а именно она была прежде всего объектом действий по экспроприации) те, кто прибегал к эксам, рассматривали как незаконную, нажитую посредством самой жестокой эксплуатации трудящихся. Поэтому обращение части этой экспроприированной собственности на непосредственные нужды революционной борьбы не могло, по мнению участников эксов, рассматриваться как сугубо аморальное деяние, несовместимое с революционными принципами. В таком подходе как бы уже содержалось моральное оправдание актов экспроприации.

Имея уже некоторое представление о политической философии, исповедовавшейся Сталиным, можно со значительной долей уверенности утверждать, что каких-то моральных угрызений в отношении эксов он не испытывал и априори не мог испытывать. Более того, в силу многих черт своего характера и особенностей политического мышления он, видимо, рассматривал такого рода действия в качестве оправданных и допустимых. Поэтому наивно было бы полагать, что его всерьез могли беспокоить абстрактные этические соображения на этот счет. И, уверен, не в силу того, что ему якобы было присуще полное пренебрежение к системе морально-этических ценностей вообще, а по причине того, что сама эта система морально-этических ценностей базировалась не на абстрактно-отвлеченных понятиях, а на интересах классовой борьбы. Выражая интересы подавляющего большинства трудящегося населения, такая система с неизбежностью входила в противоречие со многими общепринятыми в обществе принципами, отражавшими в первую очередь интересы господствующих классов.

Другой существенно важный вопрос касается того, как и в какой мере такая системы морально-этических воззрений революционных кругов вписывалась в систему общепринятых морально-этических принципов, выработанных человечеством и закрепленных в религии, общественной морали и этике, в народных традициях, да и в обыденной жизни вообще. Но этот вопрос требует специального исследования, выходящего за рамки нашего непосредственного предмета разговора. В той или иной форме и в той или иной степени его мы будем касаться на протяжении рассмотрения всей политической биографии Сталина. Сейчас же ограничимся тем, что было сказано выше.

К этому можно добавить, что в западной историографии, посвященной фигуре Сталина, вопрос о его причастности к экспроприациям вот уже много десятилетий занимает довольно видное место. Достаточно сказать, что Исаак Дон Левин — один из первых западных авторов объемистой биографии Сталина, вышедшей еще в 1931 г., один из разделов своей книги так и озаглавил «Бандит или революционер?»[324] Сама работа Левина не блещет ни глубиной, ни широтой постановки проблем, ни документальной базой. Его выводы и характеристики поверхностны, хотя и подаются с претензией на глубину. Исторические параллели, которыми изобилует книга, зачастую искусственны и малоубедительны. Но тем не менее, эта работа, как одна из первых достаточно солидных западных биографий Сталина, заслуживает внимания. Автор затрагивает в ней и рассматриваемую нами проблему. Однако ничего нового, как с точки зрения аргументации, так и с точки зрения анализа, в книге, по существу, нет.

Но возвратимся к предмету нашего исследования.

Думается, что для Сталина в вопросе об экспроприациях гораздо большее значение имели соображения политического порядка. А порой и чисто прагматического плана, т. е. как использовались добытые средства для осуществления финансирования подпольной деятельности партии, издания газет, закупок оружия и т. п. Здесь можно сослаться на самого Сталина, который в одной из своих статей писал: «Да, справедливо ругали нас, когда говорили: деньги берете, а оружия не видно.»[325]

Что же касается соображений политического плана, то возникавшие здесь коллизии разрешались отнюдь не легко и просто. Основное противоречие заключалось в том, что марксизм как политическая философия отвергал индивидуальный террор в качестве орудия классовой борьбы не только по причине того, что он в сущности не мог обеспечить достижение целей рабочего движения. С точки зрения революционной стратегии террор скорее играл на руку господствующим классам, нежели наносил им сколько-нибудь серьезный урон. Он отвлекал массы трудящихся от участия в широком революционном движении и сеял иллюзии, будто кардинальные социально-экономические и политические проблемы могут быть разрешены столь простым способом. Не в меньшей степени такой подход относился и к актам экспроприации, которые с марксистской точки зрения также не могли рассматриваться в качестве дозволенного инструмента политической борьбы. Более того, они скорее способствовали дискредитации революционного движения, как бы ставя на одну доску простые уголовные грабежи и акты экспроприации в интересах материального обеспечения различных форм революционной деятельности.

Суть дела состояла не только, а, возможно, и не столько в неэффективности таких методов для достижения целей рабочего движения, но прежде всего в неадекватности этих методов благородным целям самого движения. Кроме того, путь террора, всякого рода экспроприаций и других действий аналогичного рода подрывал авторитет революционных организаций в глазах общественного мнения страны, вредил делу достижения фундаментальных целей рабочего движения. Негативные побочные последствия, сопряженные с осуществлением экспроприаций, значительно перевешивали тот положительный результат, на который могли рассчитывать организаторы действий такого характера. Мне представляется, что именно эти два соображения политического свойства и предопределяли принципиальную позицию Сталина в вопросах осуществления «эксов» в рассматриваемый период. Присущие ему твердость и приверженность к активным и решительным действиям, несомненно, говорили за то, что к актам экспроприации он внутренне не мог относиться отрицательно. Но свойственные же ему прагматизм и способность к тщательному взвешиванию плюсов и минусов всякого политического действия не могли не породить в нем сдержанного отношения к эксам. Уже на этом этапе своей политической деятельности Сталин на практике осваивал сложную и трудную диалектику взаимосвязи и соподчинения главных и промежуточных задач любой акции. Если формулировать мысль несколько упрощенно, то можно, пожалуй, выразить ее так: как радикально настроенный революционер, как человек, склонный к решительным, а не половинчатым мерам, Сталин в принципиальном плане едва ли был противником экспроприаций, но как политик, как приверженец марксистского мировоззрения, он не видел в них серьезного средства для развертывания революционной борьбы. Прямым подтверждением тому может служить следующее его высказывание, относящееся примерно к этому же периоду: «Нам не пристало пугать буржуазию отдельными набегами из-за угла — предоставим заниматься такими «делами» известным налётчикам. Мы должны открыто выступать против буржуазии, мы должны всё время, до окончательной победы, держать ее под страхом! А для этого требуется не экономический террор, а крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу.»[326]

Поэтому действительно объективная и взвешенная оценка его позиции по данному вопросу должна базироваться на учете указанных двух моментов, на необходимом разграничении чисто прагматического и общего политического подхода. Конечно, в таком разграничении присутствует определенная двойственность, но она как раз и отражает сложность и двойственность тогдашней действительности.

Следует, очевидно, затронуть хотя бы в самом общем виде вопрос о том, каково было общее отношение политических партий, и прежде всего социал-демократов, к так называемым партизанским выступлениям и экспроприациям в особенности. Более или менее объективной оценка такого отношения может быть дана не с позиций сегодняшнего дня, а с учетом реальной социально-политической ситуации, существовавшей тогда в России. Партии левого толка подходили к этому вопросу не с позиций абстрактной морали, главным критерием для них служило то, насколько такие действия соответствуют интересам развертывания революционного движения масс и способствуют ли они самому процессу вовлечения широких слоев населения в революционную борьбу с самодержавием В этом смысле их позицию можно определить как сугубо прагматическую, продиктованную соображениями политической и стратегической целесообразности. Ленину приписывают почти крылатую фразу: «Мы должны заставить царя платить за своих революционеров.»[327] Фраза, конечно, довольно циничная, но в ней содержится и доля истины, вполне адекватно отражающая настроения, господствовавшие тогда в революционных кругах. Причем надо заметить, что в различные периоды развертывания революционного процесса, на различных его этапах отношение к актам революционного террора и экспроприациям было неодинаковым. В разгар бурного роста революционных выступлений это отношение было скорее позитивным, нежели негативным, поскольку такие действия как бы стимулировали революционную энергию масс, придавали ей большую активность, решительность и наступательный дух[328]. Такая общая оценка приложима не только к позиции большевиков, но и с известными оговорками и меньшевиков, не говоря уже об эсерах. По мере того как революция шла на убыль, изменялось и принципиальное отношение различных партий, прежде всего социал-демократов, к экспроприациям.

Это нашло свое отражение в соответствующих резолюциях Стокгольмского и Лондонского съездов РСДРП. Так, в резолюции Стокгольмского съезда говорилось, что необходимо:

«а) бороться против выступлений отдельных лиц или групп с целью захвата денег под именем или с девизом социал-демократической партии;

б) избегать нарушений личной безопасности или частной собственности мирных граждан, за исключением тех случаев, когда это является непроизвольным результатом борьбы с правительством или, как, например, при постройке баррикад, вызывается потребностями непосредственной борьбы. Съезд отвергает экспроприацию денежных капиталов в частых банках и все формы принудительных взносов для целей революции…

г) капиталы Государственного банка, казначейства и других правительственных учреждений не захватывать, кроме как в случае образования органов революционной власти в данной местности и по их указанию; при этом конфискация народных денег, собранных в казенных учреждениях, должна происходить гласно и при полной отчетности.»[329]

На следующем, Лондонском съезде, позиция РСДРП по этому вопросу была еще более ужесточена. В резолюции по этому вопросу отмечалось:

«1) партийные организации должны вести энергичную борьбу против партизанских выступлений и экспроприаций, разъясняя рабочим массам всю несостоятельность этих средств в борьбе за политические и экономические интересы рабочего класса и весь их вред для дела революции;

2) какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях и экспроприациях или содействие им воспрещается членам партии.»[330]

Довольно любопытна интерпретация, которую дал Сталин этой резолюции в своей статье, написанной вскоре после завершения съезда. В ней отчетливо выражено его подлинное отношение к данной резолюции, дающее все основания считать, что он рассматривал занятую съездом позицию как сугубо формальную и чисто компромиссную. «Из меньшевистских резолюций, — писал он, — прошла только резолюция о партизанских выступлениях, и то совершенно случайно: большевики на этот раз не приняли боя, вернее не захотели довести его до конца, просто из желания «дать хоть раз порадоваться тов. меньшевикам»[331]

Негативное отношение Сталина к резолюции, резко и категорически осуждавшей практику экспроприаций, вполне вписываются в его общеполитическую и, можно сказать, мировоззренческую философию. Это со всей очевидностью следует как из его слов, так и из его принципиальных подходов к таким явлениям тогдашней действительности, какими были экспроприации. Справедливости ради надо заметить, что обоснование позиции, занятой большевиками по данному вопросу, данное Сталиным, не соответствовало действительности. Об этом писали многие его биографы. Суть проблемы заключалась не в том, что большевики якобы не хотели давать бой меньшевикам, а в том, что практика экспроприаций уже исчерпала себя, стала приносить больше вреда, чем пользы, наносила ущерб авторитету партии в общественном мнении, в том числе и среди рабочих. В рядах самих большевиков уже сформировалась серьезная оппозиция в отношении экспроприаций, и Ленин, который до этого в целом благожелательно относился к подобным акциям, пришел к выводу, что от прежней позиции необходимо отказаться.

Сталин, видимо, полагал, что столь резкая перемена позиции не служит интересам революционного дела и может обескураживающе подействовать на тех, кто принимал участие в экспроприациях или готовил новые такие акции. А что такие акции готовились, он наверняка знал. Поэтому он и выбрал столь обтекаемую форму в оценке принятой съездом резолюции. Он не хотел связывать руки ни себе, ни тем, кто участвовал непосредственно в актах экспроприации. Как пишет Б. Вольф в своей книге о роли Ленина, Троцкого и Сталина в истории российской революции (и на, мой взгляд, достаточно обоснованно), Коба «хотел внушить своим решительным сторонникам — Цинцадзе[332], Камо и членам их группы — пренебрежение к резолюции съезда, подавая это решение как принятое «совершенно случайно» и в силу смехотворной причины — «дать хоть раз порадоваться тов. меньшевикам»»[333].

Теперь коснемся вопроса о личном участии Сталина в акциях такого характера. Надо сказать, что находящиеся в распоряжении историков документы и факты не позволяют сделать достаточно объективных и вполне обоснованных выводов относительно личного участия Сталина в акциях по экспроприации. В не меньшей степени это приложимо и к выводу о том, что он был непричастен к таким акциям. На этот счет имеются лишь косвенные свидетельства и предположения. Поэтому мне кажется, что изложенный выше гипотетический вариант отношения Сталина к актам экспроприации может быть полезен при рассмотрении данного вопроса.

Нет оснований придавать вопросу об участии Сталина в экспроприациях какого-то исключительного, чрезмерно преувеличенного значения. В конечном счете имели ли место такие факты или нет — лишь эпизод во всей его насыщенной политической биографии. Ответ на этот вопрос — как положительный, так и отрицательный, — не вносит каких-либо принципиальных коррективов в общую картину его политической жизни. Но все-таки он существенен с точки зрения понимания его психологии, отношения к методам политической борьбы, оценке того, ставил ли он строго определенные морально-этические границы допустимости тех или иных действий в достижении определенных целей. Иными словами, значение этого отдельного эпизода в политической карьере Сталина для нас обретает определенное значение, если его рассматривать в плоскости генезиса сталинизма как системы политических воззрений, как совокупности методов достижения поставленных целей. Именно под таким углом зрения, в таком контексте данный эпизод обретает свое подлинное звучание и заслуживает того внимания, которое ему уделяют исследователи жизни Сталина.

Начнем с того, как сам Сталин ответил на поставленный в косвенной форме вопрос о его участии в такого рода актах. Упоминавшийся уже Э. Людвиг в своей книге о Сталине, которая в немалой степени основывалась на его беседе с ним, пишет по этому поводу следующее:

«Поскольку вся эта история замалчивалась в официальной биографии Сталина, хотя и было достаточно определенно установлено, что он имел прямое отношение к ограблению, я спросил его об этом, ожидая, что он многословно будет отрицать данный факт, но что я способен уловить истину, следя за выражением его лица. «В Европе, — сказал я ему, — вас изображают как кровавого царя или как грузинского бандита»

Сталин начал тихо смеяться, несколько раз моргнул и встал, впервые за все наше трехчасовое интервью. Он прохаживался своей неторопливой походкой и взял написанную на русском языке свою биографию, но, конечно, в ней ничего не было по вопросу, который я поставил.

«Здесь вы найдете всю необходимую информацию,» — сказал он».

Людвиг далее пишет: «Вопрос об ограблении банка был единственным, на который он не ответил… Его манера уклоняться от ответа по-новому высветила мне его характер. Он мог бы отрицать это; мог бы признать это; он мог бы изобразить все это дело как легенду. Но вместо этого он действовал как настоящий азиат…»[334]

В данном случае речь шла о знаменитом акте экспроприации, совершенном 13 июня 1907 года на Эриванской площади в Тифлисе. Его осуществила группа боевиков во главе с легендарным большевиком Камо, уроженцем Гори, тесно связанным с Кобой еще с юношеских лет. Обстоятельства этого ограбления достаточно детально описаны в соответствующей исторической литературе. Приведу лишь некоторые наиболее существенные моменты. Вот что значится в первом официальном протоколе по поводу этого происшествия:

«ПРОТОКОЛ

1907 года, июня 13 дня, гор. Тифлис.

Я, околоточный надзиратель 4-гоучастка Светлаков, составил настоящий акт в следующем: сего числа, в 11 часов злоумышленники, пользуясь общей паникой публики и невозможностью дать сопротивление конвоя и среди поднявшегося от взрывов дыма и удушливых газов, схватили мешки с деньгами, которых, по заявлению кассира Курдюмова, было 250 тысяч рублей, открыли в разных концах площади револьверную стрельбу и вместе с деньгами скрылись. От взрывов снарядов выбиты все стекла домов и магазинов по всей Эриванской площади.

Из дальнейшего производства дознания и опроса установить личность злоумышленников и по какому направлению побежали злоумышленники с похищенными деньгами ввиду полного отсутствия показаний не удалось. Найденные на площади доска от фаэтона, железные части разорвавшихся снарядов при сем препровождаются».[335]

Прокурор Тифлисской судебной палаты докладывал министру юстиции: «Никто из очевидцев не в состоянии был точно определить число нападавших лиц, место, откуда были брошены бомбы, и направление, по которому скрылись злоумышленники… Из находившихся на площади воинских и полицейских чинов только один солдат произвел выстрел, тогда как остальные не успели даже рассмотреть злоумышленников. Момент похищения денег также остался незамеченным».

Жандармский подполковник Бабушкин — директору департамента полиции:

«Нет данных считать преступление делом политических партий».[336]

В дальнейшем, по ходу расследования обстоятельств дела, выдвигались различные предположения относительно действительных организаторов и исполнителей этого дерзкого и хорошо организованного нападения, в результате которого были 13 человек (главным образом из состава конвоя) убиты и около 50 человек ранены, в основном легко. В полиции на первых порах даже полагали возможным, что налет в Тифлисе был организован самими чиновниками, а не революционной партией. В числе партий и групп, организовавших это ограбление, фигурировали анархисты, армянские националисты, эсеры и т. д. Но в конечном счете следствие все же установило, что этот акт был совершен большевиками.

Об этом эпизоде (а он вызвал исключительно широкий резонанс в России и за границей, не говоря уже о среде самих большевиков) писала и Н.К. Крупская в своих воспоминаниях. Я приведу довольно обширную выдержку из ее воспоминаний, посвященную знаменитому «эксу», поскольку это позволяет получить наглядное представление как о самом этом акте, так и о фуроре, вызванном его проведением. «В июле 1907 г. была совершена экспроприация в Тифлисе на Эриванской площади. В разгар революции, когда шла борьба развернутым фронтом с самодержавием, большевики считали допустимым захват царской казны, допускали экспроприацию. Деньги от тифлисской экспроприации были переданы большевистской фракции. Но их нельзя было использовать. Они были в пятисотках, которые надо было разменять. В России этого нельзя было сделать, ибо в банках всегда были списки номеров, взятых при экспроприации пятисоток. Теперь, когда реакция свирепствовала вовсю, надо было устраивать побеги из тюрем, где царское правительство мучило революционеров, надо было, для того чтобы не дать заглохнуть движению, ставить нелегальные типографии и т. п. Деньги нужны были до зарезу. И вот группой товарищей была организована попытка разменять пятисотки за границей одновременно в ряде городов. Как раз через несколько дней после нашего приезда за границу была сделана ими попытка разменять эти деньги. Знал об этом, принимал участие в организации этого размена провокатор Житомирский. Тогда никто не знал, что Житомирский провокатор, и все относились к нему с полным доверием. А он уже провалил в это время в Берлине т. Камо, у которого был взят чемодан с динамитом и которому пришлось долго сидеть потом в немецкой тюрьме, а затем германское правительство выдало Камо России. Житомирский предупредил полицию, и пытавшиеся произвести размен были арестованы…

Швейцарские обыватели были перепуганы насмерть. Только и разговоров было, что о русских экспроприаторах. Об этом с ужасом говорили за столом в том пансионе, куда мы с Ильичом ходили обедать. Когда к нам пришел в первый раз живший в это время в Женеве Миха Цхакая, самый что ни на есть мирный житель, его кавказский вид так испугал нашу квартирную хозяйку, решившую, что это и есть самый настоящий экспроприатор, что она с криком ужаса захлопнула перед ним дверь.»[337]

Говоря о практической пользе тщательно подготовленной и умело осуществленной экспроприации, следует признать, что она не дала никакого ощутимого результата. Полученная в ходе этой акции крупная сумма денег, в которых испытывали острую нужду большевики, фактически оказалась бесполезной. Более того, при попытке обмена купюр за границей были арестованы видные представители большевистского движения, в частности, будущий нарком иностранных дел Литвинов, будущий нарком здравоохранения Семашко и некоторые другие.

Однако вся сложность и противоречивость ситуации с тифлисским «эксом» и деньгами, полученными таким путем, не исчерпывалась невозможностью их обмена на иностранную валюту. Этот эпизод стал одним из серьезных источников противостояния между большевиками и меньшевиками, которые формально состояли в одной партии. Началась серия взаимных обвинений и партийных разбирательств, учреждение комиссий по расследованию всего дела. Все это приняло затяжной характер и продолжалось несколько лет, и в конечном счете не завершилось чем-то путным. Б. Вольф в своей книге, ссылаясь на архивные источники, оказавшиеся в США, а также на личные беседы с рядом лиц, имевших непосредственное касательство ко всем этим межпартийным разбирательствам, пишет, что расследованием дела занимались три специально созданные комиссии. Эти комиссии особое внимание уделяли выяснению роли Кобы в данном деле. Конечным результатом явилось якобы исключение его из партии[338].

На вопросе об исключении Сталина из партии, якобы имевшем место в тот период, я остановлюсь несколько позже. Сейчас же завершим разговор о некоторых моментах, связанных непосредственно с тифлисским делом. Следует заметить, что сами по себе пикантные обстоятельства этого дела отступают на задний план, поскольку нас в данном случает интересуют не они, а участие — прямое или косвенное — Сталина в подготовке, организации и осуществлении данного акта. Как уже отмечалось, сам Сталин не пожелал дать ни положительного, ни отрицательного ответа на поставленный Э. Людвигом вопрос о его причастности к эксу в Тифлисе. Чем мотивировалась такая его позиция, сказать трудно. На этот счет можно строить лишь догадки и гипотезы с различной степенью их достоверности. Возможно, он действительно не имел отношения к тифлисскому эксу, что кажется мне наименее вероятным вариантом. Можно допустить, что посчитал неприличным, нереспектабельным для себя в его положении фактического лидера государства признавать свою причастность к такому, мягко выражаясь, деликатному инциденту.

Троцкий и его сторонники в 20—30-е годы также подвергали анализу этот эпизод из политической биографии Сталина. Согласно их версии, мотивы, которыми руководствовался Сталин, умалчивая о своем участии в организации налета на Эриванской площади, носили политический подтекст. Так, в издании «Бюллетень оппозиции», выпускавшимся за границей Троцким и его сторонниками, в статье «К политической биографии Сталина» говорилось: «В 1907 году Сталин принимает участие в экспроприации тифлисского банка. Меньшевики, вслед за буржуазными филистерами, немало негодовали по поводу «заговорщицких» методов большевизма и его «анархо-бланкизма». У нас к этому негодованию может быть только одно отношение: презрение. Факт участия в смелом, хотя и частичном ударе по врагу делает только честь революционной решимости Сталина. Приходится, однако, изумляться, почему этот факт трусливо устранен из всех официальных биографий Сталина? Не во имя ли бюрократической респектабельности? Думаем все же, что нет. Скорее по политическим причинам. Ибо, если участие в экспроприации само по себе отнюдь не может скомпрометировать революционера в глазах революционеров, то ложная политическая оценка тогдашней ситуации компрометирует Сталина как политика. Отдельные удары по учреждениям, в том числе и «кассам» врага совместимы лишь с массовым наступлением, т. е. с подъемом революции. При отступлении масс, частные, отдельные, партизанские удары неизбежно вырождаются в авантюры и ведут к деморализации партии. В 1907 году революция откатывалась, и экспроприации вырождались в авантюры. Сталин во всяком случае показал в этот период, что не умеет отличать отлива от прилива.»[339]

Разумеется, и такое объяснение нельзя игнорировать без всякой мотивации. Однако наиболее убедительной выглядит, на мой взгляд, такая версия. В свое время, уже после установления Советской власти (об этом подробно речь пойдет ниже) он решительно и категорически отрицал в суде то, что исключался из партии за причастность к актам экспроприации. Поэтому, естественно, не мог позже опровергать сам себя, признавая прямое или косвенное участие в тифлисском эксе. Ведь с точки зрения политического престижа для большевика участие в таких дерзких акциях выглядело отнюдь не позорным и преступным деянием, а, наоборот, как шаг, оправданный интересами служения делу революции, а потому достойный не осуждения или порицания, а как проявление преданности делу революции, как демонстрация мужества и решительности. Но что делало честь большевику-подпольщику, не могло украшать государственного деятеля. Было уже совершенно иное время и имели силу совершенно иные ценностные критерии. Поэтому нельзя сбрасывать со счета морально-этические мотивы, которыми руководствовался Сталин, уклоняясь от ответа на вопрос Э. Людвига. Суммируя, можно предположить, что именно эти оба соображения и объясняют уклончивость Сталина в его беседе с немецким писателем.

Следует отметить, что в официальных публикациях (сочинения Сталина, его краткая биография, другие партийные документы) нет никаких упоминаний о его причастности к этому делу. Более того, в биографической хронике, относящейся к этому периоду его деятельности, нет ссылок на то, что он именно в этот период ездил в Германию для конспиративной встречи с Лениным, во время которой, как считают некоторые исследователи, и обсуждались план и детали предстоявшего акта экспроприации[340]. Между тем, сам Сталин в той же беседе с Людвигом и в некоторых других случаях говорил о своей поездке в Германию. Так что неясностей и недоговоренностей на этот счет достаточно. Здесь имеется большое поле для различных спекуляций и предположений.

Одну из них изложил И. Дойчер в своей политической биографии Сталина. Она заслуживает того, чтобы на ней остановиться более подробно. И. Дойчер пишет: «роль Кобы во всем этом была важной, хотя она никогда так и не прояснилась. Он действовал как своего рода связной между Кавказским бюро большевиков и боевыми отрядами. В этом своем качестве он никогда не был вовлечен в эти акции. Скорее всего он давал или не давал одобрение осуществлению запланированных акций, высказывал свои советы, обеспечивал «тылы» при проведении крупных операций и наблюдал за их реализацией издалека. Царская полиция в своей охоте на преступников никогда не подозревала Кобу в связи с ними. Его искусство маскировки было так превосходно, что эту его роль удалось тщательно скрыть даже от глаз партии.»[341]

Как можно прокомментировать такой вывод? Конечно, боевые операции, в том числе и по экспроприации денежных средств, имели весьма специфический характер, требовали тщательной конспирации, в их подготовку и осуществление вовлекался строго проверенный и ограниченный круг лиц. Вполне возможно, что о них не имели никакого представления не только рядовые члены партии, но и даже многие члены соответствующих комитетов. Хотя в принципе трудно допустить, что подобные акции вообще могли осуществляться без участия, а тем более одобрения надлежащих партийных комитетов. В этом смысле у большевиков была строгая дисциплина, которая скрупулезно соблюдалась членами партии, и отступления от нее сурово карались в соответствии с партийными нормами. В данном случае логично предположить, что соответствующую санкцию на подготовку и проведение операции Коба и другие ее участники получили от центрального партийного органа большевиков в лице Ленина. Естественно, что разглашать, а тем более афишировать механизм и детали принятия решений по таким деликатным вопросам было бы чистым идиотизмом. В конце концов именно здесь коренится причина того, что сам тифлисский экс, как и ряд других акций подобного свойства, а также участие Сталина в их проведении, оказались покрыты завесой неизвестности. В биографической литературе о Сталине фигурируют несколько версий его причастности к тифлисской экспроприации. Одна из них говорит о том, что именно он бросил бомбу с крыши сумбатовского дворца, которая послужила первым актом и сигналом к осуществлению всей акции[342]. Другая заключается в том, что Коба организовал доставку захваченных денег в здание обсерватории, где у него были хорошие нелегальные связи. Третья версия сводится к тому, что он был разработчиком и главным руководителем всей операции[343].

В связи с тифлисской экспроприацией нельзя обойти молчанием один момент. Бывший довольно крупный советский номенклатурный работник Г. Беседовский, в годы правления Сталина перешедший на положение невозвращенца и написавший там книгу о сталинском термидоре, приводит отрывок из письма Ленина, которое будто бы содержало инструкции относительно организации всего этого дела. В нем Ленин якобы писал: «надо все это устроить так, чтобы ответственность ни в коем случае не падала на нашу партию. Организуйте отдельный отряд боевиков-экспроприаторов и поставьте во главе его вполне надежное лицо, человека, который скорей умрет, чем откроет правду в случае ареста. Если отряд провалится, мы от него отречемся и объявим, что отряд действовал самозванно и самочинно, без нашего разрешения. Иначе мы действовать не можем, так как вся эта меньшевистская слякоть съест нас живьем в случае провала»[344].

Каких-либо ссылок и пояснений к данному письму у Беседовского нет. Скорее всего, оно является откровенной подделкой. Хотя само содержание и вся тональность подобного рода письма вполне укладывается в рамки ленинского подхода к данному вопросу. Таким образом, подвергая сомнению не столько достоверность существования самого письма, сколько возможность доступа к нему Беседовского, я склоняюсь к мысли, что между Лениным и Сталиным был контакт по вопросу организации экса в Тифлисе.

Анализ различных версий причастности Сталина к экспроприации в Тифлисе, приводит меня к заключению, что наиболее приемлемым и по логическим, и по фактическим основаниям, является вывод, который содержится в книге А.В. Островского. Суть его вывода такова: «…Не следует забывать, что И.В. Джугашвили занимал такое положение в большевистской организации, которое исключало возможность его непосредственного участия в событиях на Эриванской площади.

Но занимая в большевистской организации руководящее положение, он не мог не быть посвящен в подготовку самого «экса». Имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют о том, что он не только был в курсе его подготовки, но и имел к ней самое непосредственное отношение, а 13 июня находился в Тифлисе и полностью был в курсе происходящего.»[345]

Разумеется, можно представить и некоторые иные варианты развития событий, связанных с осуществлением ограбления на Эриванской площади и роли Кобы во всем этом деле. Однако по прошествии почти целого века со времени этого события рассчитывать на точное установление истины едва ли приходится. Заслуживает внимания еще одно существенное обстоятельство: соответствующие власти царской России, расследовавшие это дело, ни в прямой, ни в какой-либо косвенной форме не связывали его с именем Кобы. Это также должно приниматься в расчет, когда речь идет о роли Сталина в тифлисском эксе. Видимо, есть все основания сделать следующий вывод: трудно рассчитывать, что историки смогут когда-либо дать исчерпывающий и абсолютно достоверный ответ на все вопросы, касающиеся знаменитого тифлисского ограбления, которое так или иначе сопрягается с именем Сталина.

Но вернемся к политической стороне проблемы, связанной с предполагаемым участием Сталина в акциях по экспроприации денежных средств. Факт экспроприации вскоре же после его совершения стал объектом острейшей политической борьбы между большевиками и меньшевиками. Последние использовали его для обвинений большевиков в нарушении решений съездов партии, в том, что такими действиями большевики подрывают авторитет революционного движения, компрометируют социал-демократов в глазах общественного мнения. Не без некоторых оснований они указывали на то, что благодаря таким действиям партию легко можно дискредитировать, изобразив ее в качестве сборища бандитов и налетчиков. Проще говоря, представить РСДРП не в качестве политической партии, а в качестве спаянной группы уголовников.

Нельзя не признать, что в обстановке спада революционного подъема активные боевые действия, в том числе и акты экспроприации, лишались своего внутреннего смысла. Они уже были не в состоянии стимулировать революционный подъем и являли собой некий паллиатив подлинно активных массовых действий. Хотя с чисто человеческой точки зрения можно понять эти отчаянные и мужественные акты. Ведь они служили и своего рода ответом на широкомасштабную полосу жестоких полицейских репрессий, обрушенных режимом на революционное движение в целом и на членов революционных партий в первую голову. Правящий режим сам в определенной мере как бы подталкивал своих противников к жестким и отнюдь не всегда чисто политическим ответным действиям. Так что выносить однозначно осуждающее суждение по поводу боевых акций противников режима, и в первую очередь большевиков, на мой взгляд, нет оснований. Необходимо учитывать характер всей обстановки в тот период, которая подчас диктовала необходимость прибегать и к экстраординарным мерам борьбы с режимом.

Однако в борьбе вокруг экспроприаций доминировали не чисто моральные соображения, а скорее мотивы преимущественно политического свойства. Ведь противостояние большевиков и меньшевиков носило непримиримый и ожесточенный характер, и спор вокруг актов экспроприаций фактически сводился к тому, чтобы скомпрометировать противную сторону, добиться укрепления своих собственных позиций во внутрипартийном противоборстве. Весьма примечательно то обстоятельство, что некоторые зарубежные исследователи этого периода российской истории констатировали, что не только большевики, но и меньшевики как партия в целом не видели ничего экстраординарного в самих этих актах. В ряде случаев они и сами были непосредственно вовлечены в них. Так, например, А. Улам пишет, что и умеренные, и радикальные социал-демократы были вовлечены в так называемые партизанские действия против режима. «Меньшевики не могут избежать определенной ответственности за экспроприации, и поэтому их последующие выражения ужаса по этому поводу должны восприниматься с известным скептицизмом.»[346] Трудно не согласиться с этим мнением, поскольку оно вполне объективно отражает не те или иные политические пристрастия и предубеждения, а реальную обстановку того времени. Достаточно привести такой абсолютно убедительный аргумент, взятый из протоколов лондонского съезда РСДРП. При обсуждении вопроса о мерах борьбы против экспроприаций и других партизанских действий, которые, в частности, предусматривали исключение из партии тех, кто принимал в них участие, один из делегатов (кстати, не большевик) заявил: «Если принять этот пункт, то пришлось бы исключить целую массу лучших людей, среди них и весь ЦК, — в том предположении, конечно, что этот пункт будет иметь обратную силу.»[347]

Вернемся, однако, к перипетиям споров и столкновений, связанных с возможным участием Сталина в экспроприациях. Сугубо политическая нацеленность обвинений в его адрес в связи с этими акциями с полной очевидностью проявилась уже после Октябрьской революции. Остановимся на этом более подробно, тем более что данный эпизод чуть ли не в обязательном порядке присутствует в качестве одного из важных аргументов при вынесении вердикта о Сталине как политическом деятеле. Обнажая суть вопроса, можно сказать, что реальная или вероятная причастность Сталина к тифлисской экспроприации для подавляющего большинства его биографов служит своеобразным «убийственным» аргументом, на базе которого делаются далеко идущие выводы о криминальной по своей природе сталинской политики вообще. Мол, криминальные действия как инструмент политики — это отличительная черта сталинского поведения как политика и как государственного деятеля вообще. И эта особенность его стиля как политического деятеля нашла свое выражение в качестве яркого образца в тифлисском «эксе.» Отсюда и проистекает пристальное внимание, которое уделяют его биографы данному эпизоду. Правда, каких-либо новых материалов и аргументов, способных пролить свет на все обстоятельства указанного дела, не приводится. В основном все вращается вокруг патетических рассуждений об аморальности такого рода акций и т. п.

Чуть ли не единственным источником здесь служат свидетельства одного из участников революционного движения в Закавказье Р. Арсенидзе. Они опубликованы в издававшемся в США на русском языке «Новом журнале» в номере за июнь 1963 года. Согласно воспоминаниям Арсенидзе, для соответствующего разбора дела был создан партийный суд под председательством С. Джибладзе. «После расследования, по докладу Комиссии, участники и организаторы ограбления но главе с Коба, — утверждал Р. Арсенидзе, — были исключены из партии. Постановление это вместе с документами было переслано в ЦК партии за границу. Дальнейшая судьба дела мне неизвестна. Передавали, что ЦК, в большинстве состоявший из большевиков (после Лондонского съезда), не дал хода делу»[348]

В итоге рассмотрения суд признал Кобу виновным и исключил его из партии. Б. Суварин в своей книге о Сталине, основываясь, очевидно, на сведениях, полученных им от грузинских эмигрантов-меньшевиков, утверждает, что кавказский комитет, в котором преобладали противники большевиков, проведя собственное расследование тифлисского эпизода, решил исключить из партии всех участников этого нападения, включая Сталина. Но ни одно имя не было упомянуто публично, из-за опасений, что это может дать наводку полиции[349].

Как утверждает упоминавшийся уже Р. Арсенидзе, «с тех пор грузинская организация навсегда была закрыта для Кобы.» Американский советолог Р. Пэйн, приводя в своей книге о Сталине эти свидетельства, высказывает сомнения относительно мотивов вероятного исключения Кобы из партии. На мой взгляд, сомнения вполне обоснованные и логичные. Он пишет, что едва ли Коба мог быть исключен из партии только на основе обвинений в участии в экспроприации. В Грузии и меньшевики, в частности, тот же Джибладзе, принимали самое активное участие в организации и проведении террористических актов (например, убийство в 1906 году генерала Грязнова в Тифлисе). Поэтому участие Кобы в тифлисской экспроприации вряд ли могло быть достаточным основанием для исключения его из партии, считает Р. Пэйн. Правда, американский биограф упускает из виду такой немаловажный момент, как временной фактор. Если партийный суд над Кобой имел место, то он происходил уже после пятого съезда РСДРП, осудившего экспроприации. И в таком случае позиция членов этого партийного суда опиралась на авторитет съездовских резолюций. Сама прежняя причастность членов суда к боевым акциям в отношении царского режима уже не могла быть причиной того, чтобы не применить к Кобе строгих мер, вплоть до исключения из партии. Напомним, тогда еще единой и для большевиков, и для меньшевиков.

Р. Пэйн, высказывая свои сомнения, полагает, что подлинной причиной исключения Кобы из партии якобы было не само участие в экспроприации, а черты его характера — грубость, жестокость, стремление к неограниченной власти, кровожадное отношение к товарищам по партии, его попытки использовать захваченные деньги в своих собственных целях. Мол, в конечном счете он оставался абреком, «отказывавшимся признавать любую власть, кроме собственной.»[350]

Но коснемся истории рассмотрения данного вопроса в первые месяцы после Октябрьской революции, когда можно еще было более или менее достоверно установить подлинные факты и вынести основанное на них заключение. Так называемое разбирательство дела Сталина об участии в актах экспроприации не ограничилось теми тремя комиссиями, о которых речь уже шла выше. В марте 1918 года начался новый и, пожалуй, наиболее внушительный акт этой политической то ли комедии, то ли трагикомедии. Непосредственными действующими лицами ее стали такие фигуры, как один из лидеров меньшевиков Мартов и сам Сталин.

В начале апреля 1918 года начался судебный процесс, который вызвал определенный резонанс даже в тех условиях, когда в стране разворачивались события поистине первостепенного значения для судеб страны (несколькими неделями назад был подписан Брестский мир, обозначивший глубочайший раскол в обществе). Поводом (да и, видимо, причиной одновременно) послужила статья, опубликованная 18 марта 1918 г. в газете «Вперед». Ее автор Мартов писал: «что кавказские большевики примазывались к разного рода удалым предприятиям экспроприаторского рода, хорошо известно хотя бы тому же г. Сталину, который в свое время был исключен из партийной организации за прикосновенность к экспроприациям»[351].

Последний подал на Мартова в суд революционного трибунала[352], предъявляя ему обвинение в заведомой клевете: «С такими обвинениями, с какими выступил Мартов, можно выступать лишь с документами в руках, а обливать грязью на основании слухов, не имея фактов — бесчестно»[353]. Попутно стоит заметить, что разыгравшаяся судебная баталия приобретала актуальность прежде всего в связи с тем, что в этот период шла очередная выборная кампания, и политические страсти накалились.

Как же развертывались события? Помня знаменитую мысль Аристотеля, что «только доказательства существенны, остальное дополнение», изложим лишь квинтэссенцию происходившего процесса. Причем так, как она была представлена именно в то время. Газета «Правда» опубликовала информацию об этом процессе под заголовком «Дело Мартова». Информация была весьма скупой, хотя довольно точно передала суть того, что разыгралось на судебных слушаниях. Вот ее содержание:

Мартов бросил «обвинения т. Сталину в исключении его из партийной организации за прикосновенность к экспроприациям». По его сведениям, в 1908 г. состоялось решение областного комитета Закавказья об исключении Бакинского комитета С-Д, в котором состоял Сталин, из организации за участие в экспроприации»

Сталин: «Никогда за 20 лет партийной работы, из которых около половины прошло в ссылке и тюрьме, он не судился, и не исключался из организации»[354].

Взаимные обвинения сторон, конечно, ни к чему не могли привести. Сталин нажимал на то, что действия Мартова преследуют политические цели и представляют собой попытку нанести политический ущерб Советскому правительству. Мартов же настаивал на вызове свидетелей, которые могли бы подтвердить обоснованность его утверждений в отношении Сталина. Речь шла в первую очередь о привлечении в качестве свидетелей Джибладзе и Рамишвили (меньшевиков), которые могли дать необходимые сведения. Сталин ссылался (и не без оснований) на трудности и даже невозможность установить необходимый контакт с Закавказьем в тех условиях. Видимо, аргументы обеих сторон имели определенный резон.

Суд (кстати, состоявший из большевиков) отложил свои слушания и поручил Б. Николаевскому (меньшевику) получить от Джибладзе, Рамишвили и других грузинских революционных деятелей, имевших касательство к рассматриваемому вопросу, необходимые для установления истины свидетельские показания. Б. Николаевский выполнил это поручение. Как утверждают западные исследователи, свидетельские показания, добытые Б. Николаевским, подтвердили справедливость обвинений Мартова. Однако по возвращении Б. Николаевского в Москву выяснилось, что протоколы первого судебного заседания исчезли[355].

16 апреля 1918 года состоялось второе заседание суда. Вот как его ход осветила газета «Правда»:

«т. Сталин указывает, что клевета Мартова, конечно, была направлена не против него, Сталина, как такового, мало ли экспроприаторов на белом свете, и однако Мартову до них нет дела, клевета имела определенную цель, очернить перед выборами меня, как члена ЦИК, как большевика, сказать выборщикам:

«Смотрите, вот они какие, ваши большевики.»

Мартов повторяет доводы своего защитника и в своей речи бросает по адресу тов. Сталина слово «экспроприатор» за что получает предостережение председателя»[356].

В конечном счете все это судебное разбирательство завершилось тем, что трибунал нашел дело по обвинению Мартова в клевете, выдвинутое Сталиным, не подсудным революционному трибуналу и оставил его без рассмотрения. Одновременно Мартову было вынесено «общественное порицание» за оскорбление Советского правительства[357].

Излагая все перипетии данного сюжета, я старался быть в максимальной степени объективным, приводя доводы и соображения приверженцев и той, и другой стороны. У каждой их них были свои резоны, свои сильные и слабые стороны. Но в конце концов, какие же выводы напрашиваются из рассмотрения всех обстоятельств, связанных с возможным участием Сталина в акциях по экспроприации и якобы имевшем место исключении его из партии за причастность к таковым? Объективность диктует необходимость воздержаться от категорических заключений, поскольку убедительных и неопровержимых доказательств, как в пользу положительного, так и отрицательного вывода в распоряжении исследователей этого периода политической карьеры Сталина нет. Обращает на себя внимание следующее: в ходе судебного разбирательства Сталин делал акцент на том, что никогда не исключался из партии. Прямого и недвусмысленного отрицания своей причастности к экспроприациям мы не находим в его выступлениях перед трибуналом. По крайней мере, в тех материалах суда, которые стали доступны общественности. Это косвенно может служить подтверждением того, что такое участие имело место. Если бы было иначе, то он несомненно использовал бы данный аргумент в своих обвинениях против Мартова.

Вторым моментом, заслуживающим внимания, является то, что иск Сталина к Мартову был фактически отклонен революционным трибуналом, состоявшим из большевиков, хотя и по чисто формальным основаниям. Это также может быть расценено как косвенное признание обоснованности обвинений, брошенных Мартовым. По крайней мере, такое решение опровергало утверждения в пристрастности суда. В пользу мнения о том, что суд был беспристрастный, говорит и то обстоятельство, что он согласился с доводами Мартова и его защитников о необходимости привлечь к выяснению истины свидетелей, причем преимущественно из числа меньшевиков, которые априори должны были давать показания против Сталина.

Учитывая же обстоятельства, о которых шла речь выше, а именно, что причастность в той или иной форме к подобным актам, как отмечалось на Лондонском съезде партии, можно было бы инкриминировать чуть ли не всему составу тогдашнего ЦК (а в нем большинство было за меньшевиками), складывается достаточно обоснованное представление о сугубо политической мотивации, лежавшей в основе обвинений, выдвинутых Мартовым против Сталина в 1918 году.

Давая обобщенную оценку этому сюжету из биографии Сталина, видимо, надо признать, что вся его политическая философия не только не отторгала, но и считала вполне допустимыми и даже необходимыми любые меры борьбы против режима, в том числе и акты экспроприации. Некоторые исследователи перекидывают логический мостик от этого факта к фактам широкомасштабных репрессий в период всевластия Сталина. Мол, с давних пор ему были абсолютны чужды какие-то сантименты и ограничения чисто морального порядка. Внешне подобные аналогии и умозаключения вроде бы оправданы и звучат убедительно. Но, на мой взгляд, при таком подходе фактически упускается из виду главная составляющая — а именно политическая мотивация действий. А именно она как раз и играла доминирующую роль не только в рассматриваемых эпизодах, но и во всей деятельности Сталина. Мне думается, что смотреть на сложные, глубокие и исключительно противоречивые общественные явления прежде всего через призму персональных качеств той или иной личности, даже обладавшей столь огромной властью, какой обладал Сталин, значит идти по самому легкому и вместе с тем неправильному пути. Такой путь не ведет к постижению истины. Разумеется, личные качества и особенности лидера играли важную роль, но не они в конечном счете определяли направление и сам характер развития политических процессов на том или ином историческом отрезке времени.

Чтобы завершить раздел об участии Кобы в экспроприациях, думается есть необходимость хотя бы в самом общем виде коснуться и вопроса о приписываемой ему причастности к прямым актам террора. В ряде публикаций, впервые появившихся в зарубежной печати еще тогда, когда Сталин находился на вершине власти, содержались утверждения и намеки на то, что Коба имел касательство к таким «делам», как убийство тифлисского военного диктатора генерала Грязнова 17 января 1906 года, убийство «отца» грузинского ренессанса И. Чавчавадзе 28 августа 1907 года (последний выступал с резкой критикой левых движений). Сюда же относилось и дело по убийству рабочего Жаринова, который якобы подвергся «устранению» за то, что выступал против террористических акций, и его товарищи опасались, что он может выдать их полиции. Словом, имелся целый набор сомнительных дел, с которыми пытались связать имя Кобы.

Надо прямо сказать, что за всеми этими обвинениями не было никаких, даже хотя бы отчасти правдоподобных, фактов и оснований. Многие биографы Сталина, даже крайне враждебно настроенные к нему, как, например, Троцкий, считали такие обвинения несерьезными. Но тем не менее подобные обвинения были живучи, ибо они подпитывались явно тенденциозными мотивами: провести прямую логическую связь между ними и позднейшими репрессиями Сталина. Здесь присутствовала своя железная логика мышления и доказательства: Сталин с ранних пор своей деятельности был чуть ли не помешан на терроре. По крайней мере, склонность к террору была ему присуща имманентно.

Вопросам репрессий в годы правления Сталина будет уделено особое внимание во втором томе работы. Сейчас же мне кажется достаточным указать на то, что поскольку обвинения в его адрес в связи с террором, относящиеся к периоду его подпольной работы, не подкрепляются никакими фактами и серьезными доводами, то и всерьез анализировать их нет необходимости. В данном случае это равносильно тому, чтобы доказывать, что он не был верблюдом. Кроме того, если говорить без всяких обиняков, грехов у Сталина по части террора и репрессий вполне достаточно, поэтому нет нужды навешивать на него те, к которым он был непричастен, или прикосновенность к которым более чем сомнительна. И в конце концов для нас первостепенное значение имеют не отдельные детали, хотя и они важны для правильной исторической оценки столь же крупной, сколь и противоречивой фигуры, какой был Сталина, а уяснение процесса формирования этой личности и то, к чему в итоге привел этот процесс.


3. «Второе революционное крещение»

В предшествующих разделах мне уже приходилось говорить о свойственном Сталину своеобразном стиле выражения своих мыслей, когда он охотно и умело использовал лексику религиозных писаний. Надо сказать, что в силу полученного им образования он прекрасно знал Священное писание и многое почерпнул из него не только в чисто содержательном плане, но и в смысле заимствования понятий и выражений. Нет необходимости убеждать, что сокровищница всех основных европейских, да и не только европейских, языков во многом обогатилась именно благодаря словам и выражениям, почерпнутым из Ветхого и Нового завета. Многие из них стали крылатыми и как бы изначально народными. Поэтому неудивительно, что даже для определения основных вех своей революционной деятельности он прибегал к использованию религиозной лексики.

Известному французскому естествоиспытателю XVIII века Бюффону принадлежит выражение: стиль — это человек. В приложении к Сталину это емкое определение кажется особенно удачным и уместным. Стиль его речи, да и манера политического мышления в целом, весьма выразительно характеризуют его как личность. Использование религиозных понятий и терминов в политической полемике, в формулировании важных государственных задач и т. п., к которым Сталин часто прибегал, очевидно, по его мнению, должно было служить максимально точному выражению мыслей, делать такие мысли понятными широкому кругу людей. И только заведомо предубежденный человек способен усматривать в этом лишь склонность к догматизму и катехизисному мышлению. По моему, именно те, кто так считает, как раз и проявляют приверженность к схематической и догматизированной манере мышления.

В свете сказанного отнюдь неудивительно, что бакинский период своей подпольной работы он определил «как второе революционное крещение». Вот его, если можно так сказать, самооценка: «Я вспоминаю, далее, 1907–1909 годы, когда я по воле партии был переброшен на работу в Баку. Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня, как практического борца и одного из практических местных руководителей. В общении с такими передовыми рабочими Баку, как Вацек, Саратовец, Фиолетов и др., с одной стороны, и в буре глубочайших конфликтов между рабочими и нефтепромышленниками — с другой стороны, я впервые узнал, что значит руководить большими массами рабочих. Там, в Баку, я получил, таким образом, второе своё боевое революционное крещение. Там я стал подмастерьем от революции.»[358].

Как видим, сам Сталин бакинский период своей подпольной работы определяет как чрезвычайно важный в формировании его как революционного деятеля. Причем подчеркивает то, что он выступал в качестве практического работника. Иными словами, он не выказывал какие-то большие амбиции и не претендовал на роль деятеля общероссийского масштаба. Нет здесь и намека на какие-то заслуги в области теоретической разработки проблем революционной борьбы. В целом эта самооценка, на мой взгляд, отвечает фактам реальной действительности того периода. Безудержные восхваления бакинского этапа его деятельности, которые были характерны для советской историографии во времена пребывания его у власти, конечно, не могут считаться сколько-нибудь обоснованными. Они просто отражали дух того времени, и их не следует принимать всерьез.

Однако нет оснований и принижать значение работы Сталина в тот период, поскольку именно тогда он приобрел достаточно богатый и столь важный для него опыт широкой массовой работы. Именно к этому периоду относится его активное участие в профсоюзном движении, непосредственные контакты с массовыми рабочими организациями, овладение опытом повседневной стачечной борьбы по отстаиванию насущных требований бакинских рабочих. В этот же период он соприкоснулся и с такими аспектами рабочего движения, как ведение переговоров с предпринимателями, заключение с ними определенных соглашений на основе компромиссов и т. д. Словом, впервые в столь широком масштабе он столкнулся с каждодневной практикой классовой борьбы, причем в условиях общего спада революционного движения в стране. Правда, специфика Баку состояла в том, что будучи основным районом нефтедобычи в стране, да тогда и одним из крупнейших в мире вообще, этот город являл собой своеобразное исключение. В России рабочее движение шло на убыль, а в Баку оно развивалось довольно бурными темпами. Власти и сами предприниматели хорошо понимали значение нефти и проявляли, если так можно выразиться, определенную сдержанность в отношении методов противодействия выступлениям рабочих. Забастовки грозили срывом добычи и поставок горючего, нужда в котором постоянно росла. Так что приходилось поневоле считаться в той или иной мере с требованиями рабочих. К тому же, в отличие от Тифлиса и других городов Кавказа, в Баку позиции рабочего класса, не говоря уже о его численности, были особенно сильны. Бакинский пролетариат занимал передовые позиции во всем революционном рабочем движении страны. Соответственно, высокими здесь были и ставки в непрекращавшейся борьбе между большевиками и меньшевиками за влияние на рабочие массы, за лидерство в революционном движении.

В Баку, как и в целом на Кавказе, меньшевики обладали преимущественным влиянием, однако не в такой степени, как в других кавказских регионах, а тем более в Грузии. Шансы ослабить их влияние, укрепить позиции большевиков в промышленном районе Баку были гораздо более перспективными, чем где бы то ни было на Кавказе. В тот период это являлось главной стратегической целью большевиков в этом районе России. И Коба как раз и посвятил всю свою деятельность осуществлению данной цели. По своим политическим качествам, в силу своей непримиримости к меньшевикам, благодаря уже солидному опыту, накопленному во внутрипартийных баталиях, он вполне подходил к выполнению возложенной на него задачи. Вполне логично предположить, что переезд в Баку для продолжения партийной работы был не только и не столько его личным выбором, но и продиктован мотивами партийной стратегии. Некоторые исследователи ссылаются на то, что для Кобы дальнейшая работа в Грузии, и в Тифлисе в частности, стала уже невозможной, поскольку местные полицейские органы его слишком хорошо знали, что резко ограничивало возможности для его подпольной работы. Приводят также и такой аргумент: якобы экстремизм Кобы, его непримиримая враждебность к меньшевикам подорвали его репутацию не только в революционных кругах, но и среди рабочих масс, поэтому, мол, ему ничего не оставалось, как покинуть Грузию и перебраться туда, где его меньше знали.

Не исключено, что отмеченные выше моменты сыграли какую-то роль в том, что Коба переехал в Баку, чтобы начать новый этап своей революционной карьеры. Но, во-первых, сами эти негативные моменты отнюдь не являются бесспорными и нуждаются в подкреплении фактами. Факты же довольно скудны, если не сказать сомнительны. Кроме мимолетных и случайных свидетельств, исходящих из стана политических противников Кобы того периода, они ничем не подтверждаются, а потому не могут служить в качестве убедительного аргумента. Во-вторых, более обоснованной представляется версия, согласно которой переезд в Баку Кобы был продиктован соображениями партийного характера, интересами реализации главной стратегической цели большевиков в данном промышленном районе. Тому есть и прямое подтверждение: во втором томе сочинений Сталина в редакционном примечании к работе «Анархизм или социализм?» говорится, что «в середине 1907 года товарищ Сталин был переведен Центральным Комитетом в Баку на партийную работу…»[359].

Добавим к этому, что профессиональные революционеры-большевики, да и не только они, были не какими-то вольнонаемными служащими, свободно избиравшими место своей работы. Они подчинялись партийной дисциплине во всем, и, прежде всего в том, что касалось их практической деятельности в интересах партии. И когда мы выносим суждение о причинах, побудивших Кобу избрать Баку ареной своей дальнейшей деятельности, нужно обязательно учитывать это последнее обстоятельство. А Сталин, как известно, и как он неоднократно говорил сам, строго и неукоснительно соблюдал требования партийной дисциплины. По крайней мере, это верно по отношению к периоду его подпольной работы.

Новая обстановка, новые условия деятельности, новые, более масштабные задачи, несомненно, способствовали его политическому и интеллектуальному росту в бакинский период. И с учетом сказанного, думается, что его собственные слова о том, что здесь он стал подмастерьем от революции, кажутся даже некоторым преуменьшением. Этот период стал для него своего рода практическим экзаменом для перехода в разряд партийных деятелей общероссийского масштаба. Прошлые его появления на общепартийной российской арене носили во многом эпизодический, и даже случайный характер. Простое участие в работах одной конференции и двух съездов партии — это, конечно, не тот политический капитал, опираясь на который можно претендовать на участие в партийном руководстве. Хотя, конечно, можно только строить предположения и догадки по поводу того, имел ли сам Сталин в то время такого рода амбиции. Думается, что вся его натура и сформировавшийся в полной мере характер, а также само существо его политической философии — все это не только не исключало таких амбиций, а скорее предполагало их наличие. Но, опять-таки, это не вывод или оценка, а всего лишь предположение, имеющее под собой кое-какие основания.

Остановимся на некоторых наиболее существенных сторонах деятельности Сталина в бакинский период. Она концентрировалась главным образом на развертывании организаторской и пропагандистской работы среди рабочих бакинских нефтепромыслов. Как говорится, исходный материал для успешного проведения такой работы здесь был более чем благодатный. Рабочие подвергались самой жестокой эксплуатации. Условия их жизни были чуть ли не скотскими, о соблюдении даже самых элементарных прав не приходилось и говорить. Владельцы предприятий, воодушевленные общим спадом революционных выступлений в стране, начали переходить в наступление, лишая рабочих и их довольно аморфные профессиональные союзы остатков прежних прав, завоеванных в период подъема рабочего движения. Естественно, что непосредственной и важнейшей задачей стало отстаивание повседневных нужд рабочих-промысловиков. Учитывая пестрый национальный состав населения Баку, важное значение приобретала работа по их сплочению, разъяснение того, что общие интересы неизмеримо важнее, чем те или иные национальные различия и разногласия.

И Коба, вне всякого сомнения, оказался как нельзя хорошо подготовленным к выполнению такой работы. Именно здесь, в Баку, он вплотную окунулся в национальную проблематику, что сыграло впоследствии важную роль в его политической карьере. К тому же, за его плечами был и опыт работы среди представителей различных национальностей, приобретенный в Грузии ранее. Бакинский период способствовал обогащению его знаний по национальному вопросу, стал своеобразным практическим фундаментом для углубленного изучения этого вопроса и в теоретической плоскости. В этом смысле он оказался в весьма выгодном положении по сравнению с другими теоретиками национального вопроса. Видимо, Баку с точки зрения постижения сложных национальных проблем был одним из наиболее пригодных плацдармов.

Стоит отметить еще одну немаловажную деталь. Начиная с бакинского периода, Сталин выступает в печати со статьями и материалами только на русском языке, в отличие от прежних времен, когда подавляющую часть своих печатных работ он писал на грузинском языке. Знакомство с его статьями, написанными по-русски, позволяет без всяких натяжек сделать вывод: русским языком он овладел вполне прилично, для него, как пишущего человека, русский язык стал поистине родным[360]. Что касается содержания его статей, то они посвящены преимущественно вопросам защиты непосредственных интересов рабочих, обоснованию той простой мысли, что каких-либо уступок со стороны предпринимателей рабочие могут добиться лишь в результате борьбы, посредством объединения своих общих усилий. Без этого все разговоры об установлении так называемых «европейских» отношений между рабочими и хозяевами, которые еще недавно велись предпринимателями, — пустая болтовня. Обращает на себя внимание — еще один момент. Коба неизменно и постоянно в своих статьях проводит идею о том, что партия «должна сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путём добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе — это путь всенародной борьбы против царской власти.»[361]. Повторяясь, подчеркну, что в этом смысле Коба, подобно древнеримскому сенатору Катону, который любую свою речь заканчивал словами «Карфаген должен быть разрушен», неизменно повторял, что мирный путь для победы революции — исключен, что это — пустая иллюзия. Такой подход весьма характерен для него и позволяет вынести вполне определенные суждения о всей его политической философии. Заметим, кстати, что в дальнейшем эта идея проходит красной нитью через всю политическую деятельность Сталина. Она становится альфой и омегой его политической стратегии, что оказало немаловажное воздействие на весь его облик как государственного и политического деятеля. И, разумеется, на всю внутреннюю и внешнюю политику страны в период, когда ее основные параметры определял Сталин.

Для понимания сущности разногласий между большевиками и меньшевиками, точнее сказать, принципиальном водоразделе, разделявшем их, следует подчеркнуть, что они с диаметрально противоположных позиций подходили к вопросу о вооруженном восстании, о подготовке такого восстания. Если Ленин и, конечно, Сталин, неизменно выступали за подготовку такого восстания, рассматривая его в качестве не только законного, но и, при наличии соответствующих условий, наиболее целесообразного средства свержения самодержавия, то меньшевики под различными предлогами высказывались даже против обсуждения этого вопроса на съезде партии. Весьма красноречивым в этом отношении было выступление на пятом съезде Мартова: «Мы предлагаем совершенно устранить из порядка дня пункт «о подготовке восстания» предложенный товарищами большевиками. Мы находим, что принципиально недопустимо, чтобы партия классовой борьбы пролетариата на своем съезде обсуждала такой вопрос. Социал-демократическая партия может принимать участие в восстании, призывать массы к восстанию, определять свое отношение к восстанию, как форме революционной борьбы народных масс; но готовить восстание она не может, если остается на почве своей программы, если не становится партией заговора… Мы не можем на своем съезде обсуждать такой вопрос, как не можем обсуждать, скажем, вопроса: «подготовка цареубийства»»[362].

Едва ли есть необходимость специально подчеркивать, что подобная принципиальная позиция меньшевиков вызывала у большевиков, в том числе у Кобы, резко отрицательное отношение. В глазах Кобы нежелание меньшевиков даже ставить на обсуждение вопрос о подготовке к восстанию означало не просто политическую трусость, но фактически предательство дела революционной борьбы. Разумеется, имелись и многие другие вопросы, по которым взгляды обеих фракций партии кардинально расходились. Неудивительно поэтому, что в межпартийных баталиях, развертывавшихся в бакинской организации, Коба особенно резко, дерзко и непримиримо атаковал меньшевиков, обвиняя их в фактической капитуляции перед самодержавием.

Политические противники Сталина в своих позднейших воспоминаниях неизменно обращают внимание на грубое, даже вызывающее поведение Кобы во время межпартийных схваток. Так, Р. Арсенидзе, соприкасавшийся с Кобой в период подпольной работы, описывает такой эпизод: «Однажды председатель собрания назвал его (Кобы — Н.К.) поведение «неприличным», а Коба ответил ему, что он ведь публично не снимал свои штаны». В том же грубом тоне он говорил о Мартове и других лидерах меньшевиков, называя их «необрезанными жидами»[363].

Судить о достоверности таких свидетельств, конечно, трудно, однако, имея даже общее представление о характере Кобы и его прямолинейности, вполне можно допустить, что он поступал именно в таком духе. Впрочем, многие более поздние эпизоды его политической биографии также дают подтверждение этому своеобразному стилю поведения в политической борьбе. Хотя истины ради, надо отметить, что отношения в среде революционеров отнюдь не отличались особой деликатностью и изысканностью манер. Так что эти и аналогичные упреки в адрес Кобы, на мой взгляд, носят исключительно побочный, второстепенный характер, и акцент на них некоторые биографы делают, руководствуясь прежде всего тем, чтобы дискредитировать его, как говорится, «по всем азимутам»

В бакинский период в выступлениях Кобы начинает пробиваться и постепенно обретать все большее звучание подспудное недовольство деятельностью заграничных органов партии, осуществлявших общее партийное руководство. Видимо, дело не объяснялось только лишь тем фактом, что в ЦК господствовали меньшевики. В его выступлениях все чаще и настойчивее звучит мысль о том, что партийные лидеры, находящиеся в эмиграции, оторваны от российской действительности и уже в силу этого не способны надлежащим образом осуществлять руководство партийной работой на местах. «Да и странно было бы думать, — писал он, — что заграничные органы, стоящие вдали от русской действительности, смогут связать воедино работу партии, давно уже прошедшей стадию кружковщины.»[364]. В своей статье «Партийный кризис и наши задачи»[365] он высказывается еще более резко и категорично: «Задача руководства партийной работой и без того составляет обязанность Центрального Комитета. Но она плохо исполняется в настоящее время, результатом чего является почти полная разобщенность местных организаций.»[366]

Критические замечания в адрес ЦК, кроме всего прочего, говорят и о том, что Коба уже перестал рассматривать себя в качестве работника местного масштаба. Он уже выносит суждения об общепартийной работе, перешагивая таким образом кавказские рамки. В некотором смысле эти его замечания можно квалифицировать как некую заявку на гораздо более масштабную роль в общепартийной работе, роль, которая ему уже по плечу. Такое предположение, как мне представляется, не лишено оснований, а дальнейшее развитие его партийной карьеры в среде большевиков как раз и подтверждает данное предположение.

Другим интересным нюансом является подспудная, не высказываемая прямо, мысль о том, что партийные деятели, обосновавшиеся в эмиграции, в знании реальной российской действительности, а значит и в своей деятельности, идут далеко позади тех, кто работает в России, борется в подполье, неся на себе основную тяжесть партийной нагрузки. Сформировавшаяся в эти годы определенная неприязнь к так называемым эмигрантам со временем все больше укоренялась в его сознании. Правда, публично он никогда ее не выражал, и более того, как это видно из его беседы с Э. Людвигом, проводил принципиальное различие между разными типами эмигрантов. Но все-таки внутренняя неприязнь к тем, кто из-за границы пытался руководить российским революционным движением, у него, по всей вероятности, была. Думаю, что она и осталась на всю жизнь.

Я сознательно акцентирую внимание на этом моменте, поскольку он кажется мне довольно существенным для дальнейшей политической эволюции Сталина. В своем роде он послужил неким исходным, отправным пунктом в длительном и сложном процессе вызревания в нем убеждений государственника. Становление государственного мышления, государственного подхода у любой личности исторического масштаба — это не простой и прямолинейный путь. Приложимо это и к Сталину. Здесь же я пытаюсь оттенить некоторые глубинные, первоначальные истоки формирования такого политико-философского подхода. Собственная почва, реальная российская действительность должны служить базой для выработки политической стратегии — такова квинтэссенция зарождавшихся и утверждавшихся в его сознании взглядов и фундаментальных политических установок.

Одним из важных направлений деятельности Кобы в бакинский период была работа по организации выпуска печатных изданий, прежде всего газет. В официальных материалах, опубликованных при жизни Сталина, дана чрезмерно восторженная и явно преувеличенная оценка этой стороны его работы в Баку. Однако не вызывает никаких сомнений сам факт его активного участия в организации выпуска таких газет, как «Бакинский пролетарий,» «Гудок» и др. Вообще налаживанию партийной печати он уделял пристальное внимание, памятуя, очевидно, о словах Ленина, что газета является не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором. Эта сторона его деятельности отражена в соответствующих материалах полиции, что позволяет сделать вполне объективные выводы о его вкладе в дело постановки партийной печати.

Так, в секретном донесении Тифлисскому губернскому жандармскому управлению начальник бакинской охранки ротмистр Мартынов доносил 19 октября 1909. г., что:

«…Коба» выехал в Тифлис для присутствования на конференции, на которой он явится уполномоченным от Бакинской организации. Предстоит решение вопроса о постановке в Баку общей с Тифлисской техники и издании общего органа под наименованием «Кавказский пролетарий». Ввиду того, что орган этот желают издавать на трёх языках (русском, армянском, татарском), требуется увеличение средств на технику, для соответственного её оборудования на больший размер газеты, пополнение шрифта армянским и татарским; недостаток средств в Бакинской организации… и другие, связанные с изданием газеты вопросы, составят предмет занятий конференции, после которой «Коба» должен вернуться в Баку и немедленно приступить к постановке техники. О выезде его из Тифлиса прошу телеграфировать, указав № поезда»[367].

Его активное участие в качестве автора на страницах этих газет также служит убедительным подтверждением того, что постановке партийной печати Коба уделял большое внимание. Таким образом, если утверждения официальной сталинской историографии, что он был и организатором, и редактором указанных изданий еще можно поставить под сомнение, то активное участие в этом было бесспорным.

Заслуживает внимания еще одно обстоятельство, связанное с бакинским периодом революционной деятельности Кобы. Некоторые биографы Сталина утверждают, что в Баку он не играл сколько-нибудь значительной роли. Так, Смит пишет, что он «был второстепенной фигурой среди видных членов социал-демократической организации Баку, включавших таких деятелей, как Шаумян, Джапаридзе и Енукидзе.»[368]. Действительно, в это время там вели партийную работу многие довольно видные большевики, в их числе Шаумян, Джапаридзе, Спандарьян, Орджоникидзе, Азизбеков, Ворошилов, Фиолетов и другие. Солидные силы были и на стороне меньшевиков, поскольку именно в Баку развертывалась важная фаза борьбы за влияние на рабочие массы.

Сейчас затруднительно высказать вполне взвешенную оценку реальной роли Кобы в руководстве бакинской организацией большевиков. Но что он входил в состав Бакинского комитета, был одним из видных, а не второстепенных его деятелей, это бесспорно. Следует заметить также, что взаимоотношения среди членов соответствующих партийных комитетов, как и вообще между подпольщиками-большевиками, в тот период не определялись какими-либо строго иерархическими критериями. Они исходили из того, что делают общее дело, и вопросы подчинения или главенства не имели определяющего, доминирующего значения. Понятия партийной иерархии, сложившиеся после утверждения большевиков у власти, ни в коем случае неправомерно переносить на времена подпольной деятельности. Тогда была совершенно иная обстановка, соответственно, господствовали и иные нормы взаимных отношений.

В свете этого мне представляются надуманными, явно сфабрикованными измышления по поводу того, что в среде большевиков, в особенности между Кобой и Шаумяном, шла ожесточенная борьба за лидерство, за влияние в организации. Б. Суварин, например, пишет, что «между обоими началась длительная борьба, достигшая такого размаха, что бакинские рабочие даже подозревали Джугашвили в том, что он доносил полиции на Шаумяна. Они хотели привлечь его к партийному суду. Его спасли арест и ссылка в Сибирь.»[369].

Останавливается на этом эпизоде подпольного периода деятельности Сталина упоминавшийся уже А.В. Островский. Критически проанализировав некоторые версии о мнимой причастности Сталина к сотрудничеству с царской полицией, появившиеся еще в 30-е годы, он категорически отметает их как явно провокационные и лишенные реальной документальной базы. По поводу эпизода, связанного с Шаумяном, он пишет следующее: «Первые попытки запустить в обращение версию о связях И.В. Сталина с царской охранкой не увенчались успехом. Она была встречена скептически даже его самыми непримиримыми политическими противниками.

Одним из немногих, кто готов был признать правдоподобность этой версии, являлся бывший лидер грузинских меньшевиков Ной Жордания. В 1936 г. на страницах издававшейся в эмиграции газеты «Брдзолис Кхма» («Эхо борьбы») он поделился воспоминаниями, в которых, не называя, правда, фамилии, привел следующее свидетельство одного из знакомых ему большевиков.

Когда из Тифлиса И.В. Сталин уехал в Баку, там у него возник конфликт с С.Г. Шаумяном. В разгаре борьбы между ними С.Г. Шаумяна арестовали. Через некоторое время знакомый Н.Н. Жордания встретил вышедшего из тюрьмы С.Г. Шаумяна и тот заявил: «Я уверен, что Сталин донес полиции, имею доказательства <…> У меня была конспиративная квартира, где я иногда ночевал. Адрес знал только Коба, больше никто. Когда меня арестовали, то прежде всего спросили о квартире <…> Кто же мог им сказать?»».

С тех пор это свидетельство получило самое широкое распространение в антисталинской литературе. Между тем его несерьезность очевидна с первого же взгляда, — заключает А.В. Островский. — Мало ли каким образом охранке удалось установить существование конспиративной квартиры С.Г. Шаумяна. Например, с помощью наружного наблюдения. Но дело не только в этом. Если бы С. Шаумян подозревал И.В. Сталина в связях с охранкой, это не могло бы не отразиться на их отношениях после освобождения С.Г. Шаумяна. Между тем, у нас нет никаких данных о том, что эти отношения имели напряженный характер. А все, что пишется на этот счет, имеет совершенно бездоказательный характер и восходит к приведенному выше свидетельству Н. Жордания.»[370]

Аргументы, приводимые в опровержение муссировавшейся грузинскими меньшевиками версии о тайных связях Кобы с полицией, на мой взгляд, выглядят вескими и убедительными. Однако опровержение одной фальшивки отнюдь не закрывает наглухо путь для других причем столь же сомнительных по своей доказательной базе.

В этом контексте представляют интерес свидетельства меньшевика Г. Уратадзе, неоднократно соприкасавшегося с Кобой по работе в революционном движении. Кстати, его книга была опубликована в 1968 году под эгидой Гуверовского института войны, революции и мира. Я не берусь давать какой-то общей оценки публикациям, вышедшим из недр этого института, что было бы в принципе неверно, поскольку он выпускал книги различного достоинства в плане объективности и достоверности. Но что можно сказать вполне определенно и без малейшей натяжки, так это то, что все или почти все публикации носили отчетливо выраженный антикоммунистический характер. Собственно, в этом и состояла главная задача данного учреждения. Г. Уратадзе пишет, что сразу же после раскола РСДРП на большевиков и меньшевиков в 1903 году Коба «сейчас же примкнул к большевикам. Но когда лидером большевиков стал Ст. Шаумян, началась склока между ними на почве первенства. Шаумян служил в Баку и жил почти легально. Там же, в Баку, работал нелегально и Сталин, тогда еще — Коба. Борьба между ними продолжалась долго. И дошло до того, что в 1909 году бакинская большевистская группа обвинила его открыто в «доносе» на Шаумяна и предала его партийному суду. Состоялся суд, но состав суда был арестован в тот же день, а Сталинаарестовали, когда он шел на суд. Находясь в тюрьме, члены суда решили закончить суд в тюрьме, но тюремные условия не очень способствовали этому. Дело затянулось. Потом Сталина сослали, и дело заглохло. Он опять бежал из ссылки, но на Кавказ не возвращался. Остался в России и оттуда наезжал временами в Грузию. Наезжал главным образом в те дни, когда на Кавказе происходила экспроприация. Он в этих экспроприациях не принимал личного участия, но экспроприированные деньги каждый раз аккуратно отвозил Ленину. Так что он был главным «финансистом» российского большевистского центра. Несмотря на это, этот центр в эти годы никогда не выдвигал его кандидатуры ни на какой высокий пост.»[371]

Приведенное «свидетельство» относится к разряду тех, которые нельзя принимать на веру. Вообще мемуарные свидетельства, исходящие от меньшевиков, практически без всякого исключения пронизаны плохо скрываемой ненавистью к Сталину, вне зависимости оттого, когда они писались. Даже одно это обстоятельство обязывает любого исследователя, обладающего хотя бы элементарным чувством объективности, подходить к ним с изрядной осторожностью и даже скептически. Слишком уж выпирают наружу явные политические мотивы, лежащие в основе их воспоминаний. Кстати, именно по этой причине некоторые западные авторы ставят под вопрос достоверность их сведений.

Вопрос о взаимоотношениях Сталина с полицией мы рассмотрим позднее в специальной главе. Здесь же хочется заметить следующее. Конечно, Коба как на ранних этапах своей революционной деятельности, так и позже, не считал себя середнячком, способным лишь исполнять поручения других. Не в его натуре это было. Однако нет никаких оснований полагать, что свои личные амбиции, стремление к лидерству он ставил во главу угла во всей своей революционной деятельности. Что именно соображения партийной карьеры являлись доминантой всего его поведения. Честолюбие, свойственное ему, несомненно, играло определенную роль в его поступках, во всей линии поведения. Но оно отступало на второй план, когда речь заходила об интересах общей борьбы, о партийных интересах. Заведомо же приписывать ему крайний карьеризм и интриганство как методы продвижения по партийной лестнице — значит сознательно рисовать заранее уже сфабрикованный образ. Опять-таки нельзя упускать из виду, что речь идет о подпольной работе, а это — совсем не та сфера, где делались политические карьеры. Так что упреки Кобы на этот счет выглядят малоубедительными, и пусть они остаются на совести тех, кто оперирует ими.

Более или менее объективные исследователи истории политической деятельности Сталина, такие, например, как А. Улам, считают версию, впервые выдвинутую меньшевиками, а потом усердно подхваченную некоторыми западными и российскими биографами Сталина, малоубедительной. Речь идет не больше, не меньше, как о том, будто С. Шаумян был арестован по доносу Кобы в полицию. А. Улам, в частности, приводит следующее утверждение Б. Суварина: «Это факт, что в партийных кругах арест Шаумяна объясняли анонимным доносом, и этот анонимный донос связывали со Сталиным.»[372]. По мнению А. Улама, даже такой тщательный в отношении отбора фактов автор, как Б. Суварин, неправомерно возводит такое утверждение до уровня «доказательства»[373].

После смерти Сталина сын С. Шаумяна, ссылаясь на некие «семейные разговоры», также усиленно доказывал, что Сталин был причастен к аресту его отца царской охранкой. Я полагаю, что подобного рода «семейные воспоминания» нельзя всерьез рассматривать в качестве достоверного аргумента, а тем более доказательства. Особенно учитывая обстановку того времени, когда всяческое поношение и разоблачение усопшего вождя стало чуть ли не нормой.

Работа Кобы в Баку в целом была достаточно успешной, насколько успешной она могла быть в условиях продолжавшегося спада революционного потока во всей стране. Если до его приезда туда позиции меньшевиков в организации были преобладающими, то к осени 1907 года соотношение сил изменилось в пользу большевиков. На прошедшей в октябре того же года общегородской конференции сторонники большевиков явно превалировали. Конференция избрала бакинский комитет, в состав которого вошел и Коба. Вскоре после конференции развертывается кампания по участию бакинских рабочих в совещании с нефтепромышленниками об условиях гарантии прав рабочих. Этот аспект деятельности Сталина в Баку нашел широкое отражение в его статьях и других материалах, помещенных в официальном издании собрания его сочинений. Поэтому я не буду на нем останавливаться детально.

Отмечу лишь один существенный момент. Именно в период пребывания в Баку Коба начал переоценивать свое отношение к легальной работе, к которой он прежде относился с некоторым скептицизмом. Подобная эволюция весьма симптоматична и позволяет сделать более широкий вывод об особенностях его политического мышления. Убедившись на собственном опыте в Баку, он понял, что в условиях спада революции легальная работа обретает несравненно больший вес и значение, чем прежде. Он не цепляется за прежние свои установки и проявляет гибкость, без наличия которой едва ли можно представить серьезного политика. Этот своеобразный поворот в политических воззрениях Кобы нашел отражение в его «Письмах с Кавказа», опубликованных не в местной, а в общепартийной печати и получивших таким образом общепартийную огласку. В них он писал: «Если наша организация сравнительно легко справилась с кризисом, если она не прерывала никогда своей деятельности и всегда так или иначе отзывалась на все вопросы дня, — то этим она во многом обязана окружающим её «легальным возможностям», до сих пор продолжающим своё существование.»[374].

«Письма с Кавказа» вполне однозначно характеризуют Кобу уже как деятеля общероссийского формата. Хотя, конечно, ознакомление с этой статьей не обнаруживает в ней каких-либо принципиально новых или самобытных политических новаций, а тем более теоретических положений. Эта статья носит достаточно актуальный для того периода борьбы характер и содержит мысли практического свойства. Она не претендует на теоретический анализ и обобщения, хотя некоторые элементы этого в ней содержатся. Я специально обращаю внимание на это, поскольку уже во время полного утверждения Сталина у власти в партии и стране имела место прямо-таки смехотворная кампания по раздуванию значимости этой его статьи (Об этом в одном из примечаний в предыдущей главе вскользь уже говорилось). Так, в связи с опубликованием ее в 1932 году в журнале «Большевик» ЦК компартии Грузии принял специальное постановление, один из пунктов которого буквально гласил: «Поручить институту марксизма-ленинизма в месячный срок пересмотреть все исторические работы под углом зрения статьи тов. Сталина «Письмо с Кавказа».

Секретарь ЦК КП (б) Грузии

Л. БЕРИЯ»[375].

Это один из наглядных примеров того, насколько «объективном», а правильнее сказать, конъюнктурном, было отношение к исследованию истории в так называемый период господства культа личности. Однако данный почти смехотворный позднейший факт нисколько не умаляет определенной ценности указанной статьи Сталина. Она сыграла свою позитивную роль и обратила внимание Ленина, которому, видимо, импонировали боевой настрой его кавказского единомышленника и трезвый практический анализ обстановки в этом важном районе России. Можно предполагать, что «Письма с Кавказа» стали одной из ступенек на пути продвижения Кобы в центральное руководство большевистской Партии.

Активная подпольная деятельность Кобы не могла не стать объектом пристального внимания со стороны полиции. С весны 1908 года полицейские репрессии в Баку приобрели больший размах, чем прежде. И Коба стал одним из тех, кто попал в руки полиции. Вот что гласят соответствующие документы царской охранки:

«1908 года Августа 4-то дня, в гор. Баку.

Я, начальник Бакинского Губернского Жандармского Управления, Генерал-Майор Козинцев, рассмотрев оконченную производством переписку по собранию сведений о выяснении степени политической благонадёжности, назвавшегося Кайосом Нижарадзе и в действительности оказавшегося Иосифом Виссарионовым Джугашвили, нашёл следующее: 25-го Марта сего года чинами Бакинской сыскной полиции был задержан неизвестный, назвавшийся жителем сел. Маглаки Кутаисской губернии и уезда Кайосом Нижарадзе, при обыске у которого найдена была переписка партийного содержания. Произведённой по сему делу перепиской в порядке охраны выяснено, что Нижарадзе крестьянин Дидилиловского сельского общества Иосиф Виссарионов Джугашвили, привлекавшийся в 1902 году при Кутаисском Губернском Жандармском Управлении по 251-й ст. и при Тифлисском по 1-й ч. 251 ст. Улож. о Наказ. Последнее дознание было разрешено административным порядком, и Джугашвили по Высочайшему повелению от 9-го июля 1903 года был выслан под гласный надзор полиции натри года в Восточную Сибирь, откуда скрылся и разыскивался циркуляром Департамента Полиции от 1-го Мая 1904 г. за № 5500. Иосиф Джугашвили с 25 Марта сего года содержится под стражей в Бакинской тюрьме; полагал бы Иосифа Виссарионова Джугашвили водворить под надзор полиции в Восточную же Сибирь сроком на три года.

Постановил: настоящую переписку препроводить на распоряжение Г. Бакинского Градоначальника.

Подлинное подписал: Генерал-Майор Козинцев. Верно:

Сборник материалов в связи с «Письмом с Кавказа» тов. Сталина. Баку. 1932. С. 30.

Правитель Канцелярии Бакинского Градоначальника (подпись). Сверял: Делопроизводитель (подпись)».[376]

Коба был заключен в Баиловскую тюрьму в Баку, где провел более восьми месяцев. Баиловская тюрьма имела репутацию одной из самых мрачных тюрем в стране. Но не в силу какого-то особого режима, господствовавшего в ней, а вследствие своей исключительной перенаселенности и скученности. «Посадочных мест» явно не хватало и камеры были переполнены заключенными. Обращает на себя внимание то, что, будучи в тюрьме, Коба продолжал публиковать статьи в бакинской партийной печати, что свидетельствовало или о весьма нестрогих условиях тюремного режима, или же об особых конспиративных способностях Кобы. А, возможно, и том и другом одновременно. О пребывании Кобы в Баиловской тюрьме сохранились довольно любопытные воспоминания, принадлежащие эсеру С. Верещаку, опубликованные в эмигрантской газете «Дни» в номерах от 22 и 24 мая 1928 г. под заголовком «Сталин в тюрьме». (Кстати, вскоре некоторые отрывки из них были перепечатаны в «Правде», что может служить дополнительным подтверждением их достоверности).

Приведем отдельные оценочные положения из этих воспоминаний, так как они дают возможность посмотреть на Кобу как бы со стороны, глазами его политического оппонента. С. Верещак писал: «Однажды в камере большевиков появился новичок… И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это — Коба»… Среди руководителей собраний и кружков выделялся как марксист и Коба. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой…»

По словам автора воспоминаний Коба «не обладал остроумием и излагал свои мысли довольно сухо. Всех, однако, удивляла подобная машине точность его памяти. Казалось, что он помнит весь «Капитал» Маркса»[377]. «Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. На не просвещенных в политике молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался «лучшим знатоком марксизма»».

По свидетельству С. Верещака, Коба был одним из инициаторов стычек с тюремной администрацией: «Он всегда активно поддерживал зачинщиков… Это делало его и глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда… на первый день Пасхи, 1-я рота Сальянского полка пропускала через строй, избивая, весь политический корпус, Коба шел, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках»[378].

Рассказанный выше эпизод о стоическом поведении Кобы во время экзекуции в Баиловской тюрьме неизменно находится в поле внимания биографов Сталина. Некоторые из них ставят под сомнение саму возможность такого эпизода. Так, А. Улам утверждает, что подобного эпизода вообще не было, а если бы он имел место, то обязательно бы вызвал в России бурю возмущения[379].

Что можно сказать по этому поводу? Едва ли С. Верещак стал бы в столь благоприятном свете рисовать поведение Кобы в тюрьме: для этого у него не было абсолютно никаких резонов. Кстати сказать, в тех же воспоминаниях автор дает весьма нелестную характеристику Кобе, отмечая такие, якобы присущие ему черты, как отсутствие культуры, грубость, цинизм, недоверие не только к окружающим товарищам, но и к самому себе, что, мол, воспитывается условиями подпольной жизни. Отмечает он также и такие свойства, как отсутствие принципов и некоммуникабельность. Наряду с перечислением откровенно негативных свойств С. Верещак подчеркивает удивительное самообладание Кобы, его выдержку и спокойствие в любых ситуациях, его стальные нервы[380].

Что касается несостоявшейся бури возмущения по всей России, то «общественность империи» хранила гробовое молчание даже в связи с куда более жестокими акциями режима. Нельзя забывать, что это были времена разгула столыпинской реакции, когда смертные приговоры, да и расстрелы без суда, являлись не столь уж большой редкостью. Так что, видимо, эпизод, о котором поведал эсер, по всей вероятности, действительно имел место быть. Впрочем, это — всего лишь небольшой штрих к политическому портрету Сталина, присутствие или отсутствие которого не меняет его общего облика.

В ноябре 1908 года Кобу этапным порядком направляют в Вологодскую губернию под гласный надзор полиции сроком на два года, причем местом ссылки определен г. Сольвычегодск. В официальной биографии Сталина зафиксировано, что по пути к месту назначения он заболевает возвратным тифом и переводится из вятской пересыльной тюрьмы в вятскую губернскую земскую больницу. Наконец, в конце февраля 1909 года Коба прибывает в Сольвычегодск, но уже через четыре месяца бежит из ссылки, остановившись проездом на несколько дней в столице. Во второй половине июля Коба снова оказывается в Баку, находясь, естественно, на нелегальном положении. Там он продолжает свою работу, основные направления которой уже вкратце были описаны выше. В центре его внимания продолжают оставаться вопросы организации стачечной борьбы. В том же году Коба совершает несколько поездок в Тифлис, целью которых были подготовка и проведение тифлисской общегородской партийной конференции и издание большевистской газеты «Тифлисский пролетарий»

В этот период Коба не раз обращается и к ставшему весьма актуальным вопросу о необходимости созыва общепартийной конференции и особенно подчеркивает назревшую потребность перенесения практического центра руководства партийной работой из-за границы в Россию. Показателем того, что к его мнению прислушиваются в партийных верхах и уже признают в определенной мере его авторитет в качестве работника общероссийского формата стало назначение Кобы уполномоченным ЦК партии («агент ЦК»)[381].

Некоторые моменты, касающиеся дальнейшей партийной карьеры Сталина, проясняет один из старых большевиков М.И. Фрумкин (в 20-е годы в связи с внутрипартийными разногласиями он был подвергнут суровой критике лично Сталиным). После того, как в январе 1910 года в Париже на пленуме ЦК РСДРП было принято решение пополнить состав ЦК и создать его Русское бюро, встал вопрос о конкретных кандидатурах. В своих воспоминаниях М.И. Фрумкин писал: «Приблизительно в конце февраля 1910 г. приехал в Москву из-за границы с Пленума ЦК В.П. Ногин (Макар). Основная его задача была организовать часть ЦК, которая должна работать в России. В эту русскую часть по соглашению с меньшевиками должны были войти и три их представителя <…> Но эта тройка категорически отказалась вступать в грешную деловую связь с большевиками. Тогда на совещании пишущего эти строки с Ногиным было решено предложить ЦК утвердить следующий список пятерки — русской части ЦК: Ногин, Дубровинский-Иннокентий (приезд его из-за границы был решен), Р.В. Малиновский, К. Сталин и Владимир Петрович Милютин <…> Сталин был нам обоим известен как один из лучших и более активных бакинских работников. В.П. Ногин поехал в Баку договариваться с ним»[382].

Воспоминания Фрумкина были опубликованы в 1922 году, когда никаких признаков зарождающегося культа личности Сталина не существовало в природе. И автору едва ли могла прийти в голову мысль как-то «потрафить» Сталину. В этой связи довольно натянутыми выглядят аргументы Троцкого (об этом речь пойдет в следующей главе), который пытался поставить под сомнение факт привлечения Кобы к работе в качестве члена Русского бюро и агента ЦК. С точки зрения исторической достоверности представляется бесспорным тот факт, что в 1910 году Коба стал котироваться в большевистских верхах в качестве одного из ведущих партийных руководителей. Предпринятая в январе 1910 года попытка В.И. Ленина (по неизвестным пока причинам безуспешная) кооптировать Сталина в состав ЦК — убедительное тому подтверждение.

Активная и разносторонняя работа Кобы в подполье, конечно, не остается вне поля зрения полиции. За ним ведется слежка, и несмотря на большое искусство конспирации, присущее Кобе, он снова арестовывается. О самом факте его ареста имеется донесение начальника Бакинского охранного отделения:

«Упоминаемый в сводках наружного наблюдения… под кличкой «Молочный», известный в организации под кличкой «Коба», член БК РСДРП, являвшийся самым деятельным партийным работником, занявшим руководящую роль… задержан по моему распоряжению чинами наружного наблюдения 23 сего марта.

К необходимости задержания «Молочного» побуждала совершенная невозможность дальнейшего наблюдения за ним, т. к. все филеры стали ему известны, и даже назначенные вновь приезжие из Тифлиса немедленно проваливались, причём «Молочный», успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него и встречавшимся с ним товарищам, чем, конечно, уже явно вредил делу».[383]

В материалах полиции отмечаются не только конспиративные таланты Кобы, что затрудняло, естественно, слежку за ним и принятие предупредительных мер по пресечению его т. н. антигосударственной деятельности. В царской охранке учитывали и придавали должное значение и той роли, которую он играл в подпольном революционном движении. Так, в одном из донесений полиции говорилось: «Джугашвили является членом Бак. Комитета РСДРП, известный в организации под кличкой «Коба»… ввиду упорного его участия, несмотря на все административного характера взыскания, в деятельности революционных партий, в коих он занимал всегда весьма видное положение, и ввиду двукратного его побега из мест административной высылки, благодаря чему он ни одного из принятых в отношении его административных взысканий не отбыл, я полагал бы принять высшую меру взыскания — высылку в самые отдалённые места Сибири на пять лет» (из донесения ротмистра Галимбатовского о взятии под стражу Иосифа Виссарионовича Джугашвили, 24 марта 1910 г. Материалы Единого партархива ЦК АКП(б), дело № 430)[384].

В другом секретном донесении начальнику Тифлисского губернского жандармского управления ротмистр Мартынов от 9 июня 1910 г. писал: ««Коба», член Бакинского Комитета РСДРП, большевик в наблюдении «Молочный», оказавшийся жителем сел. Тидивили Тифлисской губернии и уезда Иосифом Виссарионовым Джугашвили, мною обыскан и арестован (донесение мое от 24 апреля с/г за№ 1283)»[385].

Из приведенных документов явствует, что охранка испытывала серьезные проблемы при проведении наблюдения за Кобой. Владение им техникой конспиративной работы, таким образом, подчеркивается не только товарищами по подпольной работе, но и теми, кто вел за ним слежку. И когда некоторые авторы претенциозных, тенденциозных и в высшей степени поверхностных сочинений о Сталине, которые заполняют сегодняшний книжный рынок, задают риторический вопрос: почему после ареста Коба отделывается столь мягкими приговорами, вроде ссылки на поселение под надзором полиции, они попросту игнорируют один простой факт: Коба вел свою подпольную работу так конспиративно и так умело, что полиция не могла при его арестах получить необходимые вещественные доказательства, опираясь на которые она могла бы передать дело для судебного рассмотрения и вынесения гораздо более сурового приговора. Так что всякого рода умозрительные выводы и стенания по поводу такой «мягкой» карательной политики царских властей выдают лишь неосведомленность и некомпетентность тех, кто всерьез пишет об этом. По моему мнению, это же и служит объяснением того, на первый взгляд загадочного и необъяснимого факта, почему Сталин ни разу не был судим открытым или закрытым судом. Видимо, не только в наше время, но и тогда существовала такая деликатная вещь, как наличие достаточно убедительных доказательств, которые могли бы быть представлены суду, чтобы рассчитывать на приговор, устраивавший полицейские власти.

Нельзя обойти молчанием еще один аспект, связанный с опубликованными еще при жизни Сталина материалами полиции относительно его революционной деятельности. Некоторые, в особенности западные исследователи, высказывают сомнения в подлинности этих материалов, в частности, высказывают мысль, что общие оценки значимости подпольной работы Кобы и его роли в большевистских организациях, якобы сфальсифицированы в целях возвеличивания Сталина. В первую голову это касается книги Л. Берия. Что можно сказать в связи с этим? Книга Л. Берии, конечно, носила явно тенденциозный и откровенно апологетический характер, ее целью было непомерно возвеличить роль Сталина в революционном движении Закавказья, как и в России в целом. Здесь все очевидно и не вызывает каких-либо кривотолков. Однако каких-либо обоснованных серьезных оснований ставить под вопрос донесения полиции, касавшиеся Сталина, на мой взгляд, не имеется. Во-первых, как говорят, когда не хочется верить, то под сомнение можно поставить все что угодно. Во-вторых, полицейские оценки, как видно из их содержания, отнюдь не страдают всякого рода суперлативами, преувеличениями. Они довольно скромны, и как мне представляется, констатируют всего лишь факты сухим канцелярским языком. Примечательно, что собственно оценочные характеристики сдержаны и их тональность находится как бы в прямой зависимости от хода времени: по мере того, как возрастала реальная роль Сталина в большевистском движении, становились более емкими и оценки этой роли. Так что, по-моему, достоверность полицейских материалов не должна вызывать сомнений.

После ареста Коба вновь очутился в Баиловской тюрьме, где через пять с лишним месяцев получил постановление наместника Кавказа о воспрещении проживания на Кавказе в течение пяти лет. Его снова по этапу высылают в Сольвычегодск, куда он и пребывает в октябре 1910 года. Совершенно очевидно, что, не имея убедительных вещественных доказательств, на основе которых его можно было бы предать суду, охранка стремится изолировать его от той естественной среды, в которой он чувствовал себя, как рыба в воде, и мог успешно проводить свою подпольную работу. Расчет полиции, видимо, строился на том, что вне Кавказа Коба не сможет вести активную партийную работу и, таким образом будет парализована его революционная деятельность.

В дополнение мне хочется высказать и такое общее соображение. Ведя борьбу против различных сил, участвовавших в революции, режим в целом явно недооценивал их реальную, а главное — перспективную опасность. Он не считал, что их деятельность способна поставить под угрозу сами основы существовавшего строя. Видимо, уроки первой русской революции были в недостаточной мере усвоены режимом, ведущие деятели которого полагали, что обозначившийся спад в развитии классового противостояния носит долговременный характер, а чрезвычайная разобщенность в революционной среде, в особенности между партиями левого толка, вообще исключает возможность новой революции.

Просчеты подобного свойства вообще органически присущи господствующим режимам большинства стран, о чем свидетельствует конкретно-исторический опыт многих государств. Революции боятся, но считают, что она все равно не наступит в силу многих причин. Это продемонстрировала и эпоха, которую пережила Россия между двумя революционными катаклизмами в начале XX века. Отчасти и этими соображениями были обусловлены относительно «мягкие» меры репрессивного характера, применявшиеся к участникам революционного движения (я оставляю за скобками лишь период так называемой столыпинской реакции, отмеченный, как уже говорилось выше, целой полосой жестких репрессивно-карательных мер).

На этом можно было бы закончить изложение событий, связанных с освещением бакинского периода подпольной деятельности Сталина, с так называемым его «вторым крещением» Но, пожалуй, нельзя обойти молчанием и некоторые моменты, вокруг которых в литературе о Сталине идет острая полемика. В частности, Ю.В. Емельянов в своей книге «Сталин. Путь к власти» подвергает острой и аргументированной критике различного рода измышления, связанные с бакинским периодом деятельности Сталина, которые содержатся в ряде тенденциозных работ. Он вносит также уточнения в хронологические рамки бакинского периода. Я не стану повторять аргументацию Емельянова, а лишь отошлю читателя к соответствующему разделу его книги[386]. По крайней мере, доводы, приведенные Емельяновым, не оставляют почвы под утверждениями некоторых авторов, будто основным полем деятельности Сталина в этот период были организация вымогательства денег у хозяев промыслов, организация поджогов и т. п. акции. Вполне правомерно, на мой взгляд, Емельянов подчеркивает важность бакинского периода в деятельности Сталина с точки зрения лучшего познания жизни рабочих, понимания их нужд, а также в более глубоком осмыслении того факта, что решение классовых проблем органически связано с национальными проблемами.

Мне представляется обоснованным вывод, содержащийся в упомянутой книге. И я позволю себе его процитировать, поскольку он дополняет нарисованную мною общую картину бакинского этапа политической карьеры Сталина. «Казалось бы, уровень решаемых им проблем «заземлился». Вместо занятий теорией революционного преобразования мира он теперь вникал в житейские проблемы рядовых рабочих Баку. Однако лишь поняв суть проблем рабочих, их жизнь и условия труда, руководитель пролетарской партии мог превратить абстрактные теоретические схемы в реальность, сделать цели общественного преобразования действенной силой. Теперь он должен был внимательно учитывать особенности психологии пролетариев, вышедших из глубин народа и сохранивших основы народной традиционной культуры. Кроме того, если, будучи «учеником революции», он был лишь одним из многочисленных исполнителей великих планов и действовал по приказам и шаблонам, то, став «подмастерьем революции», он многое решал самостоятельно.»[387]

Даже беглый обзор бакинского этапа его деятельности позволяет сделать бесспорный вывод: эта полоса в жизни Кобы была чрезвычайно насыщенной и вместе с тем извилистой. На его долю выпадали и удачи, и поражения, особенно по части арестов и высылок. Но он, безусловно, принадлежал к типу людей, которых испытания не ломают, не вызывают чувства отчаяния и разочарования. Напротив, из них он выходит еще более уверенным в правоте дела, которому посвятил свою жизнь. Можно без преувеличения сказать, что Коба достойно нес тяжкую ношу профессионального революционера-подпольщика. Это не могут оспорить, не приходя в прямое противоречие с фактами, даже те, кто критически оценивает всю его карьеру как политического деятеля.

Баку оставил важный след в его жизни. Он стал и рубежным этапом на пути превращения Кобы в Сталина — революционного политического деятеля общероссийского масштаба. Впереди были новые места работы, новые тревоги и новые проблемы. Прежними оставались лишь главные жизненные и политические ориентиры, которым он следовал. Опыт подполья во многом предопределил его главные жизненные ориентиры. Вместе с тем этот опыт способствовал окончательному формированию важнейших черт характера Сталина как личности. Разумеется, эти черты характера не стали чем-то закостенелым, не поддающимся изменениям.

Ведь, в сущности, становление и развитие личности проходит всю жизнь. Особенно это касается деятелей крупного исторического формата: условия, в которых им приходится действовать, и проблемы, которые им приходится решать, никогда не находятся в статичном состоянии. Сама жизнь и динамика общественного развития требуют от них постоянных усилий, чтобы находиться на уровне требований эпохи. Остановиться в своем развитии — для них равнозначно политическому самоубийству. А Сталин, как известно, никогда не был склонен к такого рода поступкам.


Глава 5
СТАНОВЛЕНИЕ СТАЛИНА КАК ПОЛИТИКА РОССИЙСКОГО МАСШТАБА


1. На общероссийской арене

Прежде всего надо дать хотя бы самую общую, схематическую характеристику положения, которое сложилось к тому времени в стране вообще и в партии большевиков в особенности. Здесь, я думаю, уместно сослаться на самого Сталина, следующим образом обрисовавшего тогдашнюю политическую ситуацию (сделал он это позднее, в 1924 году): «Период 1909–1911 годов, когда партия, разбитая контрреволюцией, переживала полное разложение. Это был период безверия в партию, период повального бегства из партии не только интеллигентов, но отчасти и рабочих, период отрицания подполья, период ликвидаторства и развала. Не только меньшевики, но и большевики представляли тогда целый ряд фракций и течений, большей частью оторванных от рабочего движения. Известно, что в этот именно период возникла идея полной ликвидации подполья и организации рабочих в легальную, либеральную столыпинскую партию.»[388].

Качества любого политического деятеля особенно четко проверяются именно в такие критические периоды, когда легко впасть в разочарование, апатию, утратить веру в перспективу дела, за которое борешься. Надо сказать, что этот период поражения, а в некотором смысле и разложения партии, Сталин прошел достойно. Он не поддался паническим и капитулянтским настроениям, не утратил веру в будущее. Этот трудный для партии период как раз и совпал с периодом становления Сталина как политической фигуры общероссийского масштаба (разумеется, в рамках большевистской партии).

Начнем с главного момента, характеризующего формирование и эволюцию фигуры Сталина как политика. Пребывание Кобы во второй сольвычегодской ссылке отмечено установлением более тесного контакта с заграничным центром партии, прежде всего в лице Ленина. Именно оттуда он пишет письмо с изложением своей позиции по самым злободневным вопросам, стоявшим тогда в эпицентре партийной жизни. Одним из центральных вопросов было восстановление единства партии, достичь которого большевики тогда надеялись путем создания блока между Лениным и Плехановым. О планировавшемся блоке он писал:

«По моему мнению линия блока (Ленин — Плеханов) единственно правильная: 1) она, и только она, отвечает действительным интересам работы в России, требующим сплочения всех действительно партийных элементов; 2) она, и только она, ускоряет процесс освобождения легальных организаций из-под гнёта ликвидаторов, вырывая яму между рабочими-меньшевиками и ликвидаторами, рассеивая и убивая последних. Борьба за влияние в легальных организациях является злобой дня, необходимым этапом на пути к возрождению партии, а блок составляет единственное средство для очищения таких организаций от мусора ликвидаторства.

В плане блока видна рука Ленина, — он мужик умный и знает, где раки зимуют. Но это ещё не значит, что всякий блок хорош. Троцковский блок (он бы сказал — «синтез») — это тухлая беспринципность, маниловская амальгама разнородных принципов, беспомощная тоска беспринципного человека но «хорошему» принципу. Логика вещей строго принципиальна по своей природе и она не потерпит амальгам. Блок Ленин — Плеханов потому и является жизненным, что он глубоко принципиален, основан на единстве взглядов по вопросу о путях возрождения партии. Но именно потому, что это блок, а не слияние, — именно потому большевикам нужна своя фракция.»[389]

Снова (уже в который раз!) Коба акцентирует внимание на необходимости создания своего рода партийного центра для руководства практической работой в самой России. Об этом я уже писал выше и считаю возможным еще раз коснуться данного вопроса, поскольку, как мне представляется, он являет собой не какую-то мелкую деталь внутрипартийных дел почти вековой давности, а дает возможность увидеть некоторые грани Сталина как политической фигуры, звезда которой уже начала всходить на общероссийском небосклоне. Вот что говорилось в его письме:

«По-моему, для нас очередной задачей, не терпящей отлагательства, является организация центральной (русской) группы, объединяющей нелегальную, полулегальную и легальную работу на первых порах в главных центрах (Питер, Москва, Урал, Юг). Назовите её как хотите — «русской частью Цека» или вспомогательной группой при Цека — это безразлично. Но такая группа нужна как воздух, как хлеб. Теперь на местах среди работников царит неизвестность, одиночество, оторванность, у всех руки опускаются. Группа же эта могла бы оживить работу, внести ясность. А это расчистило бы путь к действительному использованию легальных возможностей. С этого, по-моему, и пойдёт дело возрождения партийности.

Так я думаю о работе в России.

Теперь о себе. Мне остаётся шесть месяцев (пребывания в ссылке — Н.К.). По окончании срока я весь к услугам. Если нужда в работниках в самом деле острая, то я могу сняться немедленно.»[390]

«Сняться немедленно» Сталину не удалось. Ему пришлось заканчивать свой срок ссылки в Сольвычегодске, где он также занимается революционной работой, организуя сходки ссыльных социал-демократов, за что в порядке наказания подвергается аресту на непродолжительное время. По истечении в июне 1911 года срока ссылки он освобождается от гласного надзора полиции и выбирает местом жительства Вологду (на Кавказе, а также в обеих столицах проживать ему запрещалось). Вологду он избрал потому, что она находилась не так уж далеко от Петербурга, куда, очевидно, он намеревался нелегально перебраться. В Вологде Коба, несмотря на формальное освобождение от гласного надзора полиции, находится в поле пристального внимания охранки уже негласно. Такая практика был рутинной в тогдашней России.

В сентябре того же года Коба нелегально приезжает в Петербург и прописывается по паспорту Чижикова. Со второй половины 1911 года начинается, как зафиксировано в официальной биографии Сталина, так называемый петербургский период его революционной деятельности, что однозначно свидетельствовало уже о его формате как деятеле общероссийского масштаба. Конечно, и прежде он неоднократно появлялся на общероссийской арене политической борьбы, участвуя в работах съездов партии. Однако это были скорее эпизодические выходы на сцену, и роли, исполняемые им, носили достаточно скромный характер. Переезд в Петербург, бывший не только столицей империи, но и средоточием революционной деятельности большевиков, говорил сам за себя. Отныне он постепенно вовлекается в эпицентр тогдашней большевистской политики. Соответственно, расширяются характер и масштабы его деятельности, шаг за шагом обретается способность мыслить гораздо более широко, нежели прежде, когда он работал в Закавказье и занимался по преимуществу местными проблемами. И что также немаловажно, существенно расширяются его связи с другими деятелями большевистского движения. В Петербурге в той или иной степени он оказывается причастным и к вопросам выработки стратегических целей революционного движения, отработки новых тактических приемов. Все это с естественной закономерностью раздвигало его политические горизонты и постепенно приучало мыслить уже общероссийскими категориями. В этом смысле данный период его политической карьеры, несомненно, стал определенной вехой в дальнейшем становлении Сталина не только как революционера, но и как государственного деятеля. Разумеется, речь идет не о государственной деятельности как таковой, а о выработке необходимых для государственного деятеля качеств: масштабности мышления, широты кругозора, способности улавливать сложную и неизбежно противоречивую диалектику развития фундаментальных процессов общественного бытия, умения правильно оценивать ход и перспективы главных тенденций, из которых складывается вся панорама исторического процесса. Без наличия этих, а также многих других качеств нельзя представить себе политического, а тем более государственного деятеля крупного формата.

По приезде в Петербург Сталин устанавливает контакты со знакомыми большевиками, в частности, со своим будущим тестем С. Аллилуевым. Я позволю себе привести довольно обширную выдержку из воспоминаний самого Аллилуева, которая, как мне кажется, неплохо передает живую атмосферу жизни революционеров-подпольщиков, в данном случае Сталина. Вот что писал будущий тесть Сталина:

«В начале сентября (имеется в виду 1911 год — Н.К.), возвращаясь домой, я заметил во дворе двух типичных субъектов в котелках — обычный головной убор шпиков того времени. «Видимо, начинается слежка за мной», — подумал я.

Каково же было мое изумление, когда дома я нашел ожидающих меня гостей — товарища Сталина и Сильвестра Тодрия! Оказалось, что товарищ Сталин вторично бежал из Вологодской губернии, куда сослало его царское правительство. На этот раз он не знал ни моего адреса, ни адреса других товарищей и вынужден был, как всегда в таких случаях, долго бродить по улицам. И опять помогла случайная встреча. Поздно ночью на Невском товарищ Сталин встретил Сильвестра Тодрия, который возвращался домой с работы. Хотя Сильвестр жил поблизости, но укрыть у себя товарища Сталина не мог, так как в то время все ворота, а на Невском в особенности, запирались на ночь и охранялись дворниками.

Не оставалось ничего иного, как идти в меблированные комнаты. Решили пойти на Гончарную улицу и взять в меблированных комнатах номер для товарища Сталина. Пришли. Швейцар, внимательно оглядев пришедших, спросил Тодрия, не еврей ли он.

Дело в том, что побег товарища Сталина совпал с тем временем, когда в Киеве был убит председатель совета министров Столыпин. Его убил провокатор Богров. Правительство приняло экстраординарные меры для поимки предполагаемых соучастников Богрова. Был разослан секретный циркуляр всем домовладельцам, содержателям гостиниц, предписывающий немедленно сообщать в полицию о каждом вновь прибывающем лице еврейской национальности.

Сильвестр ответил, что он грузин, а его товарищ русский, только что приехал из провинции. Товарищ Сталин отдал свой паспорт на имя Петра Алексеевича Чижикова, получил ключ и отправился в номер. Тодрия ушел домой. На другое утро он зашел за товарищем Сталиным, и они направились ко мне на Выборгскую сторону.

Когда товарищи рассказали мне обо всем этом, я немедленно сообщил товарищу Сталину что, по-видимому, за ним следят, и рассказал ему о подозрительных типах в котелках. Товарищ Сталин стал подтрунивать надо мной.

Я смущенно стал оправдываться, сказал, что искренне рад приходу товарища Сталина, но что во дворе действительно торчат сыщики. Товарищ Сталин поглядел в окно и убедился, что один из шпиков бродит по Саратовской улице (из нашего двора был второй выход на Саратовскую улицу), а другой остался во дворе.

Как выяснилось потом, швейцар меблированных комнат не удовлетворился ответом Сильвестра и сообщил в полицию о подозрительном постояльце и его товарище, похожем на еврея. Охранка взяла их под свое наблюдение.

Товарищ Сталин пробыл у меня до вечера. Мы решили, что он будет ночевать у электромонтера тов. Забелина, который жил в Лесном. Поздно вечером товарищи Сталин, Тодрия и Забелин отправились в путь. Забелин, хорошо знавший местность, повел их в обход, по темной и глухой аллее. Здесь шпики вынуждены были отстать.

Переночевав в Лесном, товарищ Сталин на другое утро ушел в город. Он установил связь с петербургской организацией, выполнил все, что было им намечено, а затем вернулся «домой», в гостиницу, где 9 сентября он был арестован, а 14 декабря его вновь выслали в Вологодскую губернию под гласный надзор полиции.»[391]

Столь быстрый арест, учитывая исключительную осторожность Сталина и его строгую конспирацию, может показаться довольно странным. Мол, как он, такой опытный конспиратор, оплошал и чуть ли не сразу попал опять в руки полиции. Видимо, ответ надо искать в том описании, которое дал С. Аллилуев: меры полиции в связи с убийством Столыпина были ужесточены, и в таких обстоятельствах не так уж сложно было и оказаться под подозрением. К тому же, Сталин имел чисто русскую фамилию Чижиков, а внешность, выражаясь современным языком, лица кавказской национальности. Это также не могло не насторожить агентов охранки.

В связи с пребыванием Сталина в вологодской ссылке стоит, пожалуй, коснуться еще одного довольно деликатного вопроса. Обойти его было бы неправильно, хотя он имеет лишь косвенное отношение к политической биографии Сталина. В воспоминаниях Н. Хрущева фигурирует, в частности, такой эпизод. Вот как он его описывает: «Мне запало в душу, как Сталин рассказывал об одной своей ссылке. Не могу сказать сейчас точно, в каком году это происходило. Его сослали куда-то в Вологодскую губернию. Туда вообще много было выслано политических, но и много уголовных. Он нам несколько раз об этом рассказывал. Говорил: «Какие хорошие ребята были в ссылке в Вологодской губернии из уголовных! Я сошелся тогда с уголовными. Очень хорошие ребята. Мы, бывало, заходили в питейное заведение и смотрим, у кого из нас есть рубль или, допустим, три рубля. Приклеивали к окну на стекло эти деньги, заказывали вино и пили, пока не пропьем все деньги. Сегодня я плачу, завтра — другой, и так поочередно. Артельные ребята были эти уголовные. А вот «политики», среди них было много сволочей. Они организовали товарищеский суд и судили меня за то, что я пью с уголовными». Уж не знаю, — заключает Н. Хрущев, — какой там состоялся приговор этого товарищеского суда. Никто его об этом, конечно, не спрашивал, и мы только переглядывались. А потом обменивались мнениями: он еще в молодости, оказывается, имел склонность к пьянству. Видимо, у него это наследственное.»[392]

Деталь, как говорится, весьма колоритная. Она в весьма неприглядном свете рисует облик ссыльного революционера. Оспаривать достоверность рассказа Хрущева вроде бы нет никаких оснований и резонов. Вполне можно допустить, что его свидетельство — не плод воображения, а то, что он действительно слышал от самого Сталина. Ведь выдумать такие подробности трудно. Но здесь, несколько отвлекаясь в сторону от нашей непосредственной темы, хочется сделать одно существенное замечание. К воспоминаниям Хрущева, особенно в части, касающейся Сталина, необходимо относиться критически, не принимать на веру все, что он пишет. Н. Хрущеву была присуща откровенная предвзятость, граничащая с тенденциозностью. Он всячески стремился опорочить своих политических оппонентов и соперников и возвеличить себя. Чтобы не быть голословным, приведу всего лишь один факт, дающий возможность на основании не общих рассуждений, а на базе конкретных доказательств показать, что дело обстояло именно так.

Н. Хрущев в своих мемуарах пишет о том, как его возмущало поведение Л. Кагановича, буквально лакействовавшего пред Сталиным. «Больше всего меня возмущало, да и не только меня, но и других, поведение Кагановича. Это был холуй. У него сразу поднимались ушки на макушке, и тут он начинал подличать. Бывало, встанет, горло у него зычное, сам мощный, тучный, и рокочет: «Товарищи, пора нам сказать правду. Вот в партии все говорят: Ленин, ленинизм. А надо говорить так, как оно есть, какая существует ныне действительность. Ленин умер в 1924 году. Сколько лет он проработал? Что при нем было сделано? И что сделано при Сталине? Сейчас настало время дать всем лозунг не ленинизма, а сталинизма». Когда он об этом распространялся, мы молчали. Стояла тишина.»[393]

Видимо, все было именно так, как описывает Н. Хрущев. Однако существуют абсолютно достоверные факты, доказывающие, что сам Хрущев, наверное, задолго до Кагановича, выступал провозвестником так называемого сталинизма. Вот что он говорил на восьмом съезде Советов в 1936 году, когда обсуждалась и принималась новая конституция: «Наша Конституция — это марксизм-ленинизм-сталинизм, победивший на шестой части земного шара! Не сомневаемся, что марксизм-ленинизм-сталинизм победит на всем земном шаре»[394].

Комментарии, как говорят, излишни. Каганович выступал за введение в политический оборот понятия сталинизм в узком кругу, среди ближайших соратников вождя, да и то, по всей вероятности, уже после войны. Хрущев же выступал поборником этой же идеи публично, как говорится, во весь голос и на всю страну, причем еще в середине 30-х годов. Так что обвинение в холуйстве бумерангом возвращается к самому Хрущеву. Такого рода моменты и особенности Хрущева необходимо обязательно учитывать, решая в каждом конкретном случае вопрос о достоверности того или иного эпизода из его воспоминаний. По крайней мере, всегда нужна основательная критическая оценка и сопоставление с другими источниками.

Так, к примеру, он многократно возвращается к вопросу о том, что Сталин был чуть ли не пьяницей, даже пишет о наследственной склонности к этому. Другие источники, в частности воспоминания людей, также близко соприкасавшихся со Сталиным, такой вывод не подтверждают. И суть даже не в воспоминаниях, подтверждающих или опровергающих подобные утверждения. Элементарный здравый смысл говорит, что пьяница или человек, чрезмерно склонный к этому, не мог сколько-нибудь успешно руководить партией и страной на протяжении такого длительного времени. Это исключалось самим характером обязанностей, да и чисто медицинскими параметрами[395].

Может быть, эти мои замечания покажутся несущественными и не касающимися сферы непосредственной политической деятельности Сталина. Но это не так. Любой политик — это тоже человек, и его личные качества и особенности влияют на проводимую им политику, хотя, разумеется, и не определяют ее наиболее существенные черты, а тем более содержание и направленность.

Но вернемся к событиям, связанным с революционной деятельностью Сталина в тот период. За ним пристально следит царская полиция, что находит свое подтверждение в соответствующих агентурных донесениях. Вот одно из них: «Высланный из С.-Петербурга и подчиненный вновь гласному надзору полиции в избранном месте жительства в гор. Вологде крестьянин Тифлисской губернии и уезда, села Диди-Лило, Иосиф Виссарионов Джугашвили, 29 минувшего февраля скрылся из города Вологды неизвестно куда, по предположению в одну из столиц.

По агентурным сведениям, Джугашвили продолжает по-прежнему свою преступную деятельность по партии с.-д., являясь там одним из деятельных членов.

…Об изложенном сообщаю Вашему Высокоблагородию.

Полковник (подпись).

«Верно: За Делопроизводителя Московского Охранного отделения (подпись)»[396]

В другом агентурном донесении от 17 мая 1912 г. жандармский ротмистр сообщал в департамент полиции:

««Сосо» — партийный псевдоним крестьянина сел. Диди-Лило, Тифлисского уезда, Иосифа Виссарионова Джугашвили, известного еще под партийной кличкой «Коба». С 1902 года он известен, как один из деятельнейших социал-демократических работников… Джугашвили разновременно стоял во главе Батумской, Тифлисской и Бакинской социал-демократических организаций…»[397].

Эти агентурные сообщения говорят сами за себя. Некоторые биографы Сталина, стремясь принизить значение его активности в этот период, иногда изображают дело так, будто он не столько активно участвовал в подпольной работе, сколько имитировал такую активность. Думается, что оценка охранки в данном случае — доказательство бесспорное и не вызывает сомнений. Кроме того, следует заметить, что по мере того, как возрастали авторитет и известность Сталина в партии, рос его вес в партийных делах, соответственно, возрастало и внимание к нему со стороны охранки.

Реальным подтверждением уже реального выхода Сталина на общероссийскую политическую арену явилась его кооптация в состав Центрального Комитета партии большевиков на Пражской партийной конференции, которая по своему значению сыграла роль съезда. Именно на Пражской конференции, состоявшейся в январе 1912 года, фракция большевиков, входившая в состав единой социал-демократической партии, была оформлена в самостоятельную партию. Можно сказать, что исторические судьбы большевиков и меньшевиков отныне окончательно разошлись. Их пути в дальнейшем не раз пересекались, но уже не в качестве соратников по борьбе с царизмом, а скорее как политических противников, находившихся по разные стороны баррикад, воздвигнутых столь противоречивым и порой почти непостижимым ходом исторического процесса в России.

Пражская конференция знаменовала собой переломный этап не только в жизни большевистской партии, но и в революционной деятельности самого Сталина. Как метафорически пишут некоторые его биографы, Коба превратился в Сталина. И это была не просто замена одного партийного псевдонима на другой. Можно говорить о том, что с этого времени Сталин начал свое восхождение как личность, оказавшая немалое влияние на судьбы не только России, но и даже мира в целом. Но все это еще будет впереди. Тогда даже в самом фантастическом сне ему не могло присниться, какая судьба ожидает его в будущем.

Очевидно, следует затронуть вопрос о самом псевдониме — Сталин. Я не собираюсь во всех деталях рассматривать этот довольно любопытный и безусловно важный момент в политической биографии Сталина. Кто интересуется этим вопросом, может почерпнуть довольно обширные сведения на этот счет в специальной работе историка В.В. Похлебкина «Великий псевдоним», изданной в Москве в 1996 году. Хотя, надо отметить, что весь строй аргументации автора указанной работы, отличающейся научной добросовестностью и основательностью, порой вызывает серьезные возражения. В частности, речь идет о том, что якобы к выбору своего нового партийного псевдонима Коба пришел, вспомнив фамилию автора перевода любимого им «Витязя в тигровой шкуре» некоего Сталинского. Законный скептицизм вызывает и та магия определенных цифр, которая, по мнению В.В. Похлебкина, сопровождала, а порой и определяла политическую карьеру Сталина.

Мне бы хотелось отметить лишь следующее. Впервые подпись К. Сталин появилась 12 февраля 1913 г. под статьей «Выборы в Петербурге»[398]. Ранее, в ряде других статей он подписывался — К.Солин, К.Ст. Видимо, к избранию своего окончательного партийного псевдонима он пришел не сразу. И, вероятно, не только и не столько звучность самого псевдонима, его ассоциативность со сталью были главными первоначальными мотивациями его окончательного решения. Многократно упоминавшийся нами биограф Сталина Смит пишет, что выбор такого псевдонима объясняется тем, что «джуга», мол, по-грузински означает сталь, и потому-де Коба и выбрал такой псевдоним[399]. Такой же версии придерживаются и многие другие биографы Сталина. Автор книги «Великий псевдоним» В.В. Похлебкин опровергает такие предположения[400].

Видимо, можно выстраивать самые разные гипотезы в связи с выбором активным революционером И. Джугашвили уже в зрелом возрасте именно такого псевдонима. Однако никаких сколько-нибудь достоверных сведений относительно причин того, как он пришел к выбору такого псевдонима и чем он при этом руководствовался, в распоряжении исследователей нет.

Своего рода «индустриальную» версию происхождения его псевдонима мы находим у одного из ближайших соратников Сталина В.М. Молотова. В частности, он сказал, что его собственный партийный псевдоним выбран сознательно: «Фамилия индустриальная. Я с рабочими был, в рабочих кружках.»[401] На вопрос о сталинском псевдониме Молотов ответил следующим образом:

«— Я не помню, с какого года. Как он придумал, я у него не спрашивал. Тоже фамилия индустриальная. Он хотел подчеркнуть крепость. Но ему подходит. Подходит

— А Ленин?

— Значительно раньше Ленского расстрела. Думаю — от реки Лены, хотя в ссылке он не на Лене был, а на Енисее. Елены никакой в его истории, его биографии не было. Есть версия, что с этой фамилией был жандармский ротмистр, который допрашивал его, когда первый раз арестовали. Но это так…»[402]

Конечно, действительную историю выбора, ставшего поистине историческим, псевдонима, мог бы объяснить сам Сталин, но он не оставил никаких, даже самых косвенных, признаний на этот счет. Не внушает серьезного доверия и утверждение матери Сталина в беседе с американским корреспондентом в начале 30-х годов: «Вы знаете, что именно Ленин дал ему имя Сталин. Ленин сказал, что он подобен стали. Это было хорошее имя.»[403]

Находящиеся в распоряжении исследователей факты и материалы, в том числе мемуарного плана, не дают возможности сделать сколько-нибудь обоснованного вывода о мотивах, побудивших Кобу избрать свой новый псевдоним. Вот почему прошлым, нынешним и будущим историкам остается только гадать и выдвигать разные, порой достаточно аргументированные, предположения о происхождении его псевдонима. Как говорится, тайна сия, видимо, навсегда останется тайной, возбуждая воображение и фантазию историков.

Конечно, в период правления Сталина вокруг самой его фамилии сознательно или по указке свыше создавались чуть ли не легенды. Сама благозвучность его партийного псевдонима, явная и привлекательная ассоциативность с чем-то заведомо положительным, надежным, прочным, активно использовались для его возвеличивания. И, пожалуй, самый яркий образчик такой пропаганды дал известный французский писатель А. Барбюс, имевший личные встречи со Сталиным. Итогом всего этого стала написанная им биография Сталина, апофеозом которой явилась чуть ли не литургически-возвышенная концовка книги, содержавшая следующую, ставшую знаменитой фразу: «Это — железный человек. Фамилия дает нам его образ: Сталин — сталь. Он несгибаем и гибок, как сталь. Его сила — это его несравненный здравый смысл, широта его познаний, изумительная внутренняя собранность, страсть к ясности, неумолимая последовательность, быстрота, твердость и сила решений, постоянная забота о подборе людей.»[404]

Возвратимся, однако, к предмету нашего повествования. Относительно самой природы культа личности Сталина и тех политических функциях, которые он играл в исторической судьбе страны, будет речь идти в соответствующих главах. Тот же период, которого мы касаемся сейчас, к формированию этого культа прямого отношения не имеет. Он лишь служит одним из тех кирпичиков, на котором впоследствии сформировался Сталин как политический и государственный деятель. И он, этот период, представляет несомненный интерес, поскольку позволяет проследить за самим процессом постепенного формирования Сталина как фигуры исторического масштаба.

Царская охранка с самым пристальным вниманием следила за всем, что происходило в рядах большевиков, в том числе и на Пражской конференции. Была она в курсе фактически всех основных событий, происходивших в большевистской верхушке, поскольку имела в ней свою агентуру в лице прежде всего Р. Малиновского, ставшего депутатом четвертой Государственной думы от рабочей курии. Основываясь на его донесениях, а также на агентурных сообщениях других своих источников, московское охранное отделение подготовило специальную агентурную записку с подробнейшим анализом работ Пражской конференции и тех решений, в том числе и по кадровым вопросам, которые на ней были приняты. В ней фигурировало и имя Сталина. В этом документе сообщалось: «На основании предоставленного цекистам права кооптирования избраны в члены ЦК: а) «Коба»— известный Деп. Полиции кр. Тифлисской губ. Иосиф Виссарионов Джугашвили, отбывший срок администр. высылки в гор. Сольвычегодске, Вологодск. губ., и арестованный, согласно сведений Моск. Охр. Отд., в С.-Петербурге, 9 сентября 1911 года, и б) «Владимир», бывший рабочий Путиловского завода и уч-к последней школы партийных пропагандистов и агитаторов в м. Лонжюмо; работает в настоящее время в Екатеринославской губ.; настоящая фамилия его — Белостоцкий.»[405]

Обстоятельства кооптации Сталина в состав ЦК вызывали и вызывают определенные споры среди историков. Остановимся несколько более детально как на самой Пражской конференции, так и на введении Сталина в состав ЦК. В период господства культа личности Сталина, а затем и после развенчания его культа на XX съезде КПСС Хрущевым в историко-партийной литературе велась довольно оживленная, хотя, на мой взгляд, несколько схоластическая дискуссия относительно места Пражской конференции в истории становления большевизма как идейного течения и самой большевистской партии как организационного воплощения этого течения. Суть полемики сводилась к тому, что в разряд принципиальных разночтений возводились оценки Пражской конференции, данные в «Кратком курсе», которые якобы извращали подлинную историю партии. В «Кратком курсе» говорилось: «На этой конференции были изгнаны из партии меньшевики, навсегда было покончено с формальным объединением большевиков в одной партии с меньшевиками. Из политической группы большевики оформляются в самостоятельную Российскую социал-демократическую рабочую партию (большевиков). Пражская конференция положила начало партии нового типа, партии ленинизма, большевистской партии.»[406]

Противники такой трактовки усматривали в этом чудовищную фальсификацию, поскольку, мол, большевизм как политическое течение существовал с 1903 года. Эта точка зрения отражена в многотомной истории КПСС, изданной в брежневские времена. Там, в частности, говорилось: «Ранее, в «Кратком курсе истории ВКП(б)» давалась неправильная оценка Пражской партийной конференции, указывалось, что конференция «положила начало партии нового типа, партии ленинизма, большевистской партии». На самом же деле большевистская партия, как писал Ленин, существует с 1903 года, то есть со времени II съезда РСДРП. Анализ новых материалов показывает, что в работах по истории партии, написанных под влиянием культа личности, неточно освещалась роль Сталина в подготовке и проведении Пражской конференции, утверждалось, будто эта конференция избрала Сталина членом ЦК, тогда как он был кооптирован пленумом ЦК, состоявшимся в конце конференции»[407].

Однако, как ни крути, к каким ленинским цитатам ни прибегай, но оспорить тот факт, что Пражская конференция «оформила самостоятельное существование большевистской партии», о чем говорилось в «Кратком курсе», невозможно. Ведь вся история социал-демократического движения, в том числе и большевистского крыла его, до этой конференции, все многочисленные попытки объединения большевиков и меньшевиков во имя общей борьбы с царизмом, — все это исторические факты. Сама Пражская конференция подвела закономерный и логический итог внутрипартийной борьбе и впервые оформила образование самостоятельной партии. Причем надо заметить, что и в дальнейшем, уже после Пражской конференции, объединительные тенденции в социал-демократическом движении отнюдь не исчезли, не были похоронены раз и навсегда. Достаточно обратиться к работам самого Ленина данного периода, чтобы убедиться в этом. Писал на эту тему и Сталин, в частности, в первой передовой статье газеты «Правда» от 22 апреля 1912 г., написанной им, говорилось:

«Мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того: мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, — только на кладбище осуществимо «полное тождество взглядов»! Но это ещё не значит, что пунктов расхождения больше, чем пунктов схождения. Далеко нет! Как бы ни расходились передовые рабочие, они не могут забыть, что все они, без различия фракций, — одинаково эксплуатируемы, что все они, без различия фракций, одинаково бесправны… Поскольку мы должны быть непримиримы по отношению к врагам, постольку же требуется от нас уступчивость по отношению друг к другу.»[408] Не только содержание, но и тональность процитированного отрывка дают ясное представление о том, что и после выделения в самостоятельную партию большевики вовсе не поставили раз и навсегда крест на возможности в дальнейшем общих действий с другими фракциями в рамках общего социал-демократического движения.

К тому же, если большевистская партия существовала как политическая партия с 1903 года, то к чему были ожесточенные схватки за созыв и проведение Стокгольмского и Лондонского съездов, неистовые политические баталии на самих этих съездах, не говоря уже о других форумах менее представительного характера. Ведь непримиримая межпартийная борьба между большевиками и меньшевиками буквально пронизывала всю деятельность как центральных, так и местных органов формально единой партии. Так что оценка Пражской конференции, данная во времена Сталина, в целом соответствовала действительным историческим фактам. При этом, как мне представляется, напрямую связывать такую оценку со стремлением возвысить роль Сталина — значит однобоко и тенденциозно трактовать исторические события. В конечном счете, весь спор по поводу Пражской конференции носил во многом чисто схоластический характер, ибо по-своему справедливы были обе точки зрения. Большевизм как идейное и политическое течение существовал даже не со времени раскола в 1903 году, но фактически и раньше. Равно как верно и то, что в качестве самостоятельной политической партии большевизм оформился на Пражской конференции в январе 1912 года.

К чисто формальным, не имеющим принципиального характера, обстоятельствам, следует, на мой взгляд, отнести и факт кооптации, а не избрания Сталина на этой конференции в состав Центрального Комитета. Но прежде чем более детально рассмотреть вопрос о том, когда и как Сталин оказался в составе ЦК партии большевиков, необходимо затронуть один момент, на который обращает особое внимание Троцкий в своей книге о Сталине. Он приводит слова некоего историка Рябичева: «В марте — апреле 1910 г. удается, наконец, создать российскую коллегию ЦК. В состав этой коллегии входит и Сталин. Однако эта коллегия не успела развернуть работы: вся она была арестована». «Если это верно, то Коба, по крайне мере формально, вошел с 1910 г. в состав ЦК. Важная веха в его биографии! Однако это не верно, — пишет Троцкий. — За пятнадцать лет до Рабичева старый большевик Германов (Фрумкин)[409] рассказал следующее: «На совещании пишущего эти строки с Ногиным было решено предложить ЦК утвердить следующий список пятерки — русской части ЦК: Ногин, Дубровинский, Малиновский, Сталин и Милютин» Дело шло, таким образом, не о решении ЦК, а лишь о проекте двух большевиков. «Сталин был нам обоим лично известен, — продолжает Германов, — как один из лучших и более активных бакинских работников. Ногин поехал в Баку договориться с ним, но по ряду причин Сталин не мог взять на себя обязанности члена ЦК». В чем именно состояла помеха, Германов не говорит[410]. Сам Ногин писал о своей поездке в Баку два года спустя: «В глубоком подполье находился Сталин (Коба), широко известный в то время на Кавказе и принужденный тщательно скрываться на Балаханских промыслах» Из рассказа Ногина вытекает, что он даже не повидался с Кобой.»[411]

Далее Троцкий заключает, что «можно с уверенностью предположить, что причиной неудачи миссии Ногина послужило недавнее участие Кобы в «боевых действиях»[412].

Как можно прокомментировать изложенное выше? Конечно, обстоятельства всего этого дела — первой попытки включить Кобу в состав российской коллегии ЦК — с надлежащей достоверностью выяснить невозможно. Сами условия подпольной революционной деятельности, естественно, предполагали строгую конспирацию, особенно когда это касалось такого вопроса, как персональный состав руководящих органов партии. Однако мне хотелось бы подчеркнуть другое: независимо от того, соответствуют ли истине приведенные выше обстоятельства, бесспорным остается тот факт, что уже тогда вопрос о привлечении Кобы к работе руководящих органов партии рассматривался в практическом плане. Это убедительно говорит в пользу того, что он к тому времени пользовался известностью и определенным авторитетом не только в местных партийных организациях, где преимущественно протекала его работа, но и во всероссийском общепартийном масштабе.

Теперь коснемся вопроса о кооптации Сталина в состав ЦК партии большевиков на Пражской конференции. Во-первых, следует особо подчеркнуть, что такая кооптация состоялась не после конференции, а во время ее работы. С долей сомнений можно предположить, что такой метод был, возможно, обусловлен прежде всего условиями самой конспиративной деятельности партии, которая находилась под неусыпным пристальным оком царской охранки. Были необходимы какие-то меры, способные обезопасить деятельность членов ЦК. Ведь не случайно, что к началу первой мировой войны чуть ли не все члены ЦК, работавшие в России, оказались в тюрьмах или в ссылке. Сам состав участников конференции был шире, чем состав ЦК, поэтому факт кооптации на пленуме ЦК новых членов в то время, когда сама конференция еще не завершилась, говорит, по-моему, прежде всего о предосторожностях чисто конспиративного плана. Ведь при вынесении суждения по данному вопросу нельзя сбрасывать со счета тот факт, что из 14 делегатов конференции с правом решающего голоса двое, как выяснилось впоследствии, были агентами охранки (Р. Малиновский и А. Романов.) Именно они самым детальным образом и информировали полицию о ходе самой конференции и по другим внутрипартийным вопросам. Для характеристики обстановки, царившей на самой конференции, говорит и такая деталь: по предложению Ленина не сообщать ничего о конференции в переписке (которое оспаривал один из делегатов) было даже принято решение вообще прекратить всякую переписку (видимо, на период работы конференции)[413].

Детальное ознакомление с соответствующими материалами конференции позволяет все же сделать вывод о том, что не только сугубо конспиративные соображения стали причиной его кооптации в ЦК. Сам порядок выборов в состав ЦК был довольно своеобразным: каждый делегат записывал фамилии кандидатов, которых он считал необходимым избрать, и передавал эту записку Ленину. Результаты выборов из соображений конспирации на конференции не оглашались. О них знал лишь Ленин, который по окончании выборов информировал об избрании каждого члена Центрального Комитета.

Членами Центрального Комитета в итоге такого способа голосования Пражская конференция избрала, кроме широко известных в партии деятелей, также довольно малоизвестных. Всего в состав первого чисто большевистского Центрального Комитета вошло 7 человек: В.И. Ленин, Ф.И. Голощекин, Г.Е. Зиновьев, Г.К. Орджоникидзе, С.С. Спандарян, Д.М. Шварцман и Р.В. Малиновский. Иными словами, весь состав ЦК оказался сформированным из числа самих делегатов. (Как бы сказали сейчас, произошел своеобразный «междусобойчик») А между тем, как уже отмечалось, не все избранные на конференцию делегаты сумели по разным причинам (арест полицией, транспортные трудности и т. д.) прибыть в Прагу и принять участие в конференции. Кроме того, состав ЦК явно не отражал позиции и интересы тех партийных активистов, которые вели непосредственную работу в России. Данное обстоятельство (об этом можно говорить с достаточной долей уверенности) и стал побудительной причиной того, что еще до завершения работ конференции по несомненной инициативе Ленина состав членов Центрального Комитета был пополнен. Сами интересы дела требовали внесения определенных коррективов, что и было сделано.

Таковы были, как мне представляются, мотивы, обусловившие введение Сталина в состав ЦК большевиков. Но, впрочем, эти детали не столь уж и важны. Ведь по всем нормам партийной жизни и правил формальное избрание на конференции или кооптация на пленуме ЦК мало чем отличались по своему содержанию. Как бы сказали в наше время, кооптация была вполне легитимна со всеми вытекающими из этого факта последствиями. К тому же, надо не упускать из поля зрения, что речь идет о формировании руководящего органа партии, действовавшей в условиях глубокого подполья. Примечательно в этом отношении и цитировавшееся выше донесение полиции, где говорилось «на основании предоставленного цекистам права кооптирования избраны в члены ЦК» (выделено мною — Н.К.). Делать на этих нюансах особый акцент, а тем более строить на такой базе какие-то далеко идущие выводы — по меньшей мере не совсем правильно. Но к таким приемам часто прибегали в целях политической дискредитации Сталина после его смерти. Здесь четко проглядывала тенденция представить его чуть ли не изначально в качестве политического проходимца, строившего свою партийную карьеру путем всякого рода интриг, махинаций и подлогов. Но, как говорится, у Сталина и без того много политических грехов, чтобы еще прибегать ко всякого рода сомнительным или маловразумительным аргументам в целях его развенчания. В смысле, мягко выражаясь, неуважительного отношения к фактам и особенно их трактовки, период после смерти Сталина не намного лучше периода, когда Сталин стоял у власти и исторические события интерпретировались в угодном для него свете. Обе крайности, как известно, когда-нибудь и в чем-нибудь сходятся. В приложении к оценкам отдельных эпизодов деятельности самого Сталина это находит самое непосредственное подтверждение.

На Пражской конференции Сталин не только был кооптирован в члены ЦК, но и избран в состав Русского бюро ЦК, которое было создано для практического руководства партийной работой в России. Оно состояло из пяти человек. В связи с этим некоторыми исследователями выдвигается версия, что кооптация Сталина была продиктована якобы тем, что он не получил необходимой поддержки среди делегатов конференции, но как члену Русского бюро ему необходимо было придать больше веса и авторитета, поэтому, мол, Ленин и настоял на кооптации в соответствии с правом, которым располагал Центральный Комитет. Доля истины в такой постановке вопроса, бесспорно, имеется. Но вместе с тем это всего лишь — предположение. К тому же необходимо учитывать еще одно обстоятельство: в состав ЦК были тогда избраны и некоторые деятели партии, по всем параметрам уступавшие Кобе и в авторитете, и в опыте партийной работы, да и по другим качествам. Так что Ленин не случайно, если это было именно так, настоял на кооптации Сталина в состав ЦК партии большевиков.

Вопрос о взаимоотношениях между Лениным и Сталиным в предреволюционный период, несомненно, заслуживает внимания, имея в виду прежде всего такой фактор как формирование Сталина в качестве деятеля общероссийского масштаба. Из приведенных ранее высказываний самого Сталина и других фактов явствует, что он, вне всяких сомнений, видел в Ленине неоспоримого лидера большевизма, считал его бесспорным, самым авторитетным теоретиком, творчески развивающим учение марксизма применительно к российским условиям. Вполне естественно предположить, что он стремился установить с ним и более тесные связи. Предпосылкой этому служили сама практическая работа Сталина в российском революционном движении, непосредственное знакомство с конкретной ситуацией в стране, заслуженно завоеванная им репутация твердого и непримиримого большевика. Ленин, конечно, все это ценил и рассматривал Сталина в качестве своего надежного сторонника. Однако в силу того простого факта, что Ленин был в эмиграции, а Сталин лишь эпизодически и на крайне короткие сроки выезжал за границу, характер и степень их взаимоотношений были довольно скромными. Можно сказать, что весьма скромные масштабы их взаимных связей вполне объяснимы. Поэтому, разумеется, никакой почвы под собой не имеет распространявшаяся в годы власти Сталина версия, согласно которой уже в предреволюционные годы установилось тесное сотрудничество двух вождей большевизма. Реальных фактов, могущих сколько-нибудь убедительно подтвердить такую версию, не было. Сталинская пропагандистская машина вынуждена была прибегать к всяческим натяжкам, преувеличениям, а порой и прямым фальсификациям, чтобы подвести более или менее правдоподобную фактическую базу под эту версию. Малейшее упоминание в ленинской переписке имени Сталина преподносилось таким образом, чтобы придать видимость достоверности пропагандировавшейся версии.

Вместе с тем отнюдь не убедительной выглядит и версия, которую усиленно распространяли политические и идейные противники Сталина. Пионером в этом деле был Троцкий, пытавшийся в крайне тенденциозном свете изобразить взаимоотношения между Лениным и Сталиным вообще и в дореволюционный период в частности. Политическая мотивация в данном случае была настолько очевидной, что об этом можно и не говорить.

Здесь мне кажется уместным остановиться на некоторых моментах, касающихся так называемых разногласий между Лениным и Сталиным. Диктуется это во многом тем обстоятельством, что эти разногласия намеренно преувеличиваются и рисуются многими биографами едва ли не в виде своеобразного пролога будущего конфликта между основоположником и лидером большевизма и его последователем и учеником. К рассматриваемому периоду политической деятельности Сталина относятся некоторые его критические высказывания в адрес Ленина. Я не склонен придавать им какого-то принципиального значения, поскольку они, во-первых, вполне естественны вообще для сферы политической деятельности, учитывая тем более атмосферу идейного разброда, растерянности и пессимизма, которыми характеризовалась тогдашняя обстановка в революционном движении России. Во-вторых, сам факт отдельных критических замечаний в адрес Ленина со стороны одного из его последовательных сторонников свидетельствует лишь о наличии расхождений по каким-то частным вопросам. И не более того. К тому же, квалифицировать эти расхождения в качестве политического криминала со стороны Сталина — значит упрощать реальную картину, исходить из презумпции абсолютной непогрешимости Ленина и заведомой неправоты тех, кто по тому или иному вопросу имел расхождения с ним. В партии большевиков были представлены деятели, которых объединяли общность взглядов и позиций по принципиальным стратегическим вопросам движения. И нет ничего более далекого от действительности, чем изображать эту партию в тот период как безвольное и послушное стадо, следовавшее за своим пастухом — Лениным. В партии были разногласия и расхождения по целому ряду вопросов, в том числе и немаловажных. И сейчас, по прошествии почти века, нас более бы удивили полное единомыслие и единодушие, чем дискуссии и споры, имевшие место в партийной жизни.

В частности, речь идет об отношении Кобы к полемике по философским вопросам, разыгравшейся в среде большевиков и между большевиками и другими представителями социал-демократического движения. Кульминационным пунктом этой полемики стала известная работа Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», в которой он изложил свою позицию по ряду принципиальных философских проблем и подверг критике взгляды своих оппонентов. Коба не во всем был согласен с Лениным, что нашло отражение в его письме к одному из соратников по революционной деятельности в Закавказье М. Цхакая. Официальная многотомная история КПСС следующим образом оценила сущность его взглядов в данной ситуации: «Нечеткую позицию в философских вопросах занимал одно время Сталин. Он недооценивал значение борьбы Ленина против махистов, не видел всей глубины их расхождения с марксизмом. В одном из писем к М.Г. Цхакая он заявлял, что эмпириокритицизм имеет и хорошие стороны. Задача большевиков, — писал он, — развивать философию Маркса и Энгельса «в духе И. Дицгена, усваивая попутно хорошие стороны «махизма»». Между тем, хотя немецкий социал-демократ Иосиф Дицген, рабочий-самоучка, действительно написал ценные философские труды, в ряде существенных вопросов он отступал от материализма, и предложение развивать марксизм в духе Дицгена с учетом философии идеалиста Маха было, разумеется, неправильно»[414]

Не увязывая концы с концами, авторы официальной истории КПСС несколькими страницами ниже, видимо, желая подчеркнуть неотразимую убедительность ленинской работы по философии, пишут: «Книга Ленина произвела глубокое впечатление на партийные кадры. Так, Сталин, который в то время занимал в философских вопросах нечеткую позицию, после ознакомления с ленинским произведением в письме в редакцию «Пролетария» назвал его «единственной в своем роде сводкой положений философии (гносеологии) марксизма»»[415].

Что можно сказать по поводу этих философских аспектов разногласий? Прежде всего, при внимательном взгляде на вещи трудно обнаружить здесь какие-то принципиальные расхождения. Скорее речь идет об отдельных нюансах, не дающих основания для категорических выводов о неправильной позиции Сталина в философской полемике. Попутно нельзя не заметить, что с точки зрения революционера-практика, ведущего свою работу в России, вся острота философской полемики могла восприниматься с достаточным на то правом как, мягко говоря, чрезмерная, не отвечающая животрепещущим потребностям практической революционной работы. Прагматизм вообще был одной из отличительных черт Сталина, и с этих позиций он вполне мог считать, что философская полемика носила отчасти умозрительный оттенок.

Это потом, уже после того, как стал утверждаться и всячески пропагандироваться культ личности Ленина, указанная его работа была возведена на пьедестал высшей философской мудрости. Нисколько не преуменьшая важности этой работы в формировании философских основ ленинизма, думается, что на процесс развития революционной борьбы в России она не оказала непосредственного воздействия. Так что делать далеко идущие выводы о наличии каких-либо серьезных философских разногласий между Лениным и Сталиным в этот период — значит допускать откровенную натяжку.

К разряду аналогичных, непомерно раздуваемых эпизодов, примыкает и одно из писем Кобы, в которых содержится некий намек на критику Ленина. Речь идет о его письме, написанном 24 января 1911 г. из Сольвычегодской ссылки одному из своих товарищей по партии В. Бобровскому[416]. В этом письме содержалась сакраментальная фраза о «буре в стакане воды», в которой биографы Сталина с некоторой долей правоты усматривают едкий сарказм в отношении Ленина. Вот что писал Коба: «О заграничной «буре в стакане воды», конечно слышали: блок Ленина — Плеханова, с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова, с другой. Отношение рабочих к первому блоку насколько я знаю благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно; «пусть мол лезут на стену, сколько их душе угодно; а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работай, остальное же приложится» Это по-моему к лучшему».

В одном из писем в связи с философской полемикой Коба писал: «Как тебе понравилась новая книга Богданова? По-моему, некоторые отдельные промахи Ильича очень метко и правильно отмечены. Правильно также указание на то, что материализм Ильича во многом отличается от такового Плеханова, что вопреки требованиям логики (в угоду дипломатии?) Ильич старается затушевать…»[417]

Вокруг этой фразы о «буре в стакане воды» в историографии о Сталине была развернута настоящая пропагандистская буря, особенно после начала так называемой десталинизации. Многие, причем весьма солидные западные биографы Сталина, ссылаются в качестве документального исторического источника на книгу об Орджоникидзе, написанную И. Дубинским-Мухадзе и изданную в 1963 году. Приведем соответствующий пассаж из нее, касающейся данной темы, хотя этот пассаж, как и многие другие в этой книге, следует рассматривать в качестве своего рода беллетристики, а не исторического источника, заслуживающего доверия. Вот как там передана реакция Ленина, с которым беседует в Париже Орджоникидзе (а автор чуть ли не стенографически записывает содержание их разговора):

«Ленин, будто вскользь, обронил фразу, сразу придавшую беседе острый характер.

— Вам, Серго, знакомо выражение «заграничная буря в стакане воды»?

Потому, как это было сказано, Орджоникидзе понял, что Ленин не сомневался и не ждал от него подтверждения. Скорее это был ответ Ильича на вопрос, который Серго так и не решился задать. Много раз он порывался спросить, знает ли Владимир Ильич о письмах Кобы, о его пренебрежительных отзывах «заграничная буря в стакане воды»… Был бы Коба здесь, Серго не посчитался бы с его обидчивым характером. Но Серго не хотел — это чересчур больно — услышать из уст Ильича слова, осуждающие друга, томящегося в ссылке.,

Тут же мелькнула, в сущности, совсем неважная мысль — откуда известно Ленину? От Миха, Шаумяна или от не так давно приехавшего из Тифлиса Филия? А может быть, от Владимира Бобровского? Ему было адресовано письмо Кобы из Сольвычегодска, а ведь он давний, близкий знакомый Ленина, по его поручению долгое время провел в Грузии…

— Ишь ты, «заграничная буря в стакане воды», — повторил Ленин. — Экая ахинея!

— Владимир Ильич, не надо! — еще не понимая, против чего он протестует, попросил Серго. — Коба наш товарищ! Меня с ним многое связывает.

— Как же, знаю, — охотно подтвердил Ильич, — У меня самого хорошие воспоминания о Сталине[418]. Я хвалил его «Заметки делегата» о Лондонском съезде партии и особенно «Письма с Кавказа». Только революция еще не победила и не дала нам права ставить над интересами дела личные симпатии и всякие хорошие воспоминания…

Ленин снова нахмурился. Говорите — «Коба наш товарищ», дескать, большевик, не перемахнет. А что непоследователен, на это закрываете глаза? Нигилистические шуточки «о буре в стакане воды» выдают незрелость Кобы как марксиста».[419]

Остается только сделать краткий комментарий в связи со всем этим сюжетом. Достоверность того, что Коба оценивал бушевавшие тогда в среде социал-демократов споры как «бурю в стакане воды», не вызывает каких-либо сомнений. Это вполне соответствовало резкости его характера, прямоте, а порой и прямолинейности высказываний и оценок, к которым он прибегал. Но, на мой взгляд, такая его позиция вполне вписывается и в его достаточно критическое отношение революционера-практика к бытовавшим тогда в среде социал-демократической эмиграции спорам и разногласиям. Мол, вместо того, чтобы заниматься реальными практическими делами, они устраивают «бури в стакане воды». Факт расхождений с Лениным в подходе к этим вопросам, конечно, налицо. Однако эти расхождения носят отнюдь не принципиальный характер, их скорее можно считать чисто тактическими. По крайней мере не такими, чтобы на их базе строить выводы фундаментального политического плана. Кроме того, надо принимать во внимание то обстоятельство, что Коба высказывал свои отдельные критические замечания не публично, не в печати, а в письмах, что безусловно придавало этим высказываниям характер частного мнения, а не вполне определенной политической позиции, а тем более конфронтации с Лениным. В любом случае, на мой взгляд, нельзя говорить о каких-либо серьезных политических разногласиях, а тем более политическом противостоянии между Сталиным и Лениным в рассматриваемый период. В то время Троцкого, который самым дотошным образом обсасывает все эти эпизоды, с Лениным разделяли действительно серьезные не просто разногласия, а настоящие политические баррикады. Но он это искусно обходит и сосредоточивает весь запал своей критики на Сталине, четко проводя свою главную мысль: Сталин всегда был враждебен Ленину, по крайней мере, духу его учения. А такой вывод, как легко может убедиться каждый объективный исследователь, слишком уж явно противоречит подлинным историческим фактам.

Место и роль Ленина в партии большевиков были уникальными, его авторитет бесспорного лидера не ставился под сомнение никем в самой партии, да и вне ее. И совершенно очевидно, что важнейшие, выражаясь современным бюрократическим стилем, кадровые вопросы в руководстве партии, не решались без его непосредственного, зачастую решающего влияния. Хотя Коба и не входил в то время в круг его ближайших соратников, но наверняка рассматривался им в качестве ценного партийного работника, обладавшего хорошими организаторскими способностями, твердостью в проведении партийной линии и несомненно достаточно прилично теоретически подготовленного. О последнем свидетельствовали статьи Сталина в печати, с которыми Ленин имел возможность ознакомиться в эмиграции. Так что вхождение Сталина в состав большевистского Центрального Комитета в 1912 году безусловно и однозначно говорило о том, что он твердо вышел на общероссийскую политическую арену и стал принимать активное участие в решении кардинальных вопросов большевистской стратегии и тактики.

К моменту Пражской конференции Коба отбывал ссылку в Вологде. Для встречи с ним туда в середине февраля 1912 года отправляется Г. Орджоникидзе. Он информирует его о решениях самой конференции и, разумеется, о том, что теперь он входит в состав руководящего центра партии в качестве члена ее Центрального Комитета. В конце того же месяца Сталин совершает очередной побег и направляется из Вологды в Закавказье. Есть основания предполагать, что «партийная командировка» в старые и столь знакомые места была заранее оговорена с партийным центром и была связана с задачей ознакомления местных комитетов с решениями конференции и постановкой новых задач, вытекавших из разработанных в Праге решений. Сталин побывал в Тифлисе и Баку, встречался там с местными партийными активистами, а в Баку провел совещание работников большевистских районных организаций, которое присоединилось к решениям Пражской конференции. О подобном совещании в Тифлисе нет никаких упоминаний в соответствующих источниках, что наверняка говорит о том, что такового вообще не было, поскольку позиции большевиков в этом городе были гораздо более слабыми, чем позиции меньшевиков. Последние занимали доминирующее положение в социал-демократическом движении Грузии. Проведя в Закавказье несколько недель, Сталин в начале апреля приезжает в Петербург. Видимо, новое место партийной деятельности было выбрано с учетом его нового положения члена ЦК партии большевиков.

Важной, если не самой главной, составной частью партийной работы Сталина в этот период явилось его участие в постановке и выпуске органов большевистской печати — газет «Звезда» и «Правда». Сразу же следует подчеркнуть, что в период, когда Сталин стоял у власти, его роль в этом важном общепартийном деле непомерно раздувалась. Он изображался в качестве чуть ли не единственного организатора выпуска этих газет и фактического их редактора. Так, в официальной краткой биографии Сталина утверждалось, что он в дни ленских забастовок руководит еженедельной большевистской газетой «Звезда». Относительно его роли в создании «Правды» говорилось, что «она была основана согласно указанию Ленина, по инициативе Сталина.»[420]. Сам Сталин в 1922 году в связи с 10-летней годовщины выхода первого номера газеты «Правда» рисует следующую картину обстоятельств организации выпуска газеты: «Это было в середине апреля 1912 года, вечером, на квартире у тов. Полетаева, где двое депутатов Думы (Покровский и Полетаев), двое литераторов (Ольминский и Батурин) и я, член ЦК (я, как нелегал, сидел в «бесте» у «неприкосновенного» Полетаева), договорились о платформе «Правды» и составили первый номер газеты. Не помню, присутствовали ли на этом совещании ближайшие сотрудники «Правды» — Демьян Бедный и Данилов»[421].

Если роль Сталина в создании газеты «Правда» и несколько преувеличивалась, то это вовсе не значит, что она была незначительна. Напротив, его с полным основанием можно считать одним из главных создателей этой газеты. Еще более активна (и при том хорошо документирована) его роль как одного из самых регулярных ее авторов. Он часто помещал свои статьи в «Звезде» и «Правде», причем выступал как под различными псевдонимами, так и анонимно, готовя редакционные статьи и другие материалы. Знакомство с этими статьями, помещенными во втором томе собрания его сочинений, не оставляет сильного впечатления. По большей части, они носят агитационно-пропагандистский характер. Хотя надо отметить, что они выдержаны в наступательном духе, посвящены актуальным для тех дней проблемам: преимущественно рабочего движения, предвыборной кампании и т. д. Печати какой-либо теоретической глубины или яркости стиля они на себе не несут.

Сталин как редактор к тому времени, несомненно, приобрел солидный опыт. Поэтому его редакторская роль в «Звезде» и «Правде», не вызывает сомнений, о чем говорят в своих воспоминаниях многие непосредственные участники всего этого предприятия. Причем речь идет и о воспоминаниях, опубликованных задолго то того времени, когда Сталин установил в партии и стране свою власть, и, соответственно, определял в той или иной форме характер и направленность пропагандистских материалов, в том числе и о его действительной роли в революционном движении. Свойственная Сталину ясность, простота и лаконичность изложения мыслей, вне всякого сомнения, были полезны в редактировании материалов, рассчитанных на простых людей. Здесь, как говорится, было не до литературных изысков. Важно было донести до рабочей массы основные политические установки партии большевиков, способствовать намечавшемуся подъему революционных выступлений. Эта работа была и нужна, и важна.

Давая обобщенную оценку роли Сталина в налаживании легальной большевистской печати, было бы справедливо сделать такой общий вывод: он действительно принимал активное и непосредственное участие в организации и руководстве легальной большевистской печатью. Отрицать это — значит игнорировать реальные исторические факты. С другой стороны, нет оснований преувеличивать его роль в этом деле. Нужна объективная и сбалансированная оценка, свободная от перекосов обеих этих крайностей.

Весьма симптоматичным, почти магическим совпадением, стал арест Сталина в Петербурге как раз в тот день, когда вышел первый номер «Правды» — 22 апреля 1912 г. После более чем двухмесячного пребывания в доме предварительного заключения Сталин высылается по этапу из Петербурга в Нарымский край под гласный надзор полиции сроком на три года. 18 июля 1912 г. он прибывает в место своей ссылки, а уже 1 сентября совершает очередной побег и прибывает в Петербург. Легкость, с которой он ему удается осуществлять эти побеги, конечно, может вызвать удивление и недоумение. Однако если обратиться к биографическим данным, касающимся других видных деятелей большевистского движения, помещенным в книге «Деятели СССР и Октябрьской революции», изданном еще в 1927 году в качестве соответствующего тома энциклопедического словаря «Гранат», то мы легко убедимся в том, что многие эти деятели, подобно Сталину, совершали многократные побеги из ссылок. В то время подобные случаи являлись не каким-то экстраординарным событием, а явлением, можно сказать, довольно заурядным. Так что в этом плане Сталин был не уникален. О других деятелях большевистской партии в этом ракурсе их деятельности писали мало, о Сталине и его побегах из ссылок твердили денно и нощно. Поэтому в глазах широкой публики и сформировался образ дерзкого и на редкость удачливого ссыльного революционера. Но, повторяюсь, чего-то уникального, исключительного во всем этом не было.

Столь быстрый, даже стремительный побег из нарымской ссылки объяснялся двумя главными соображениями. Во-первых, необходимо было спешить и осуществить побег до наступления холодов, т. к. после замерзания водных путей сообщения побег совершить было невозможно. Во-вторых, Сталина в столице ждали весьма серьезные и ответственные дела, связанные с развернувшейся в то время кампанией по выборам в IV Государственную думу. Он принимал активное участие в разработке предвыборной платформы большевиков, которая включала в себя такие принципиальные положения, как: демократическая республика, 8-часовой рабочий день, конфискация помещичьей земли. Разумеется, принципиальные установки предвыборной платформы большевиков (а они впервые выступали на выборах самостоятельно) вытекали из их общей программы. Однако чрезвычайно важно было конкретизировать эти программные требования применительно к реальным условиям предвыборной кампании, обеспечить организационную и агитационную поддержку рабочим кандидатам.

Видимо, впервые в своей политической карьере Сталин вплотную и в таком широком объеме столкнулся с проблемами предвыборной борьбы. Можно, с известными оговорками, сказать, что это явилось его первым столь непосредственным знакомством с буржуазным парламентаризмом. Не думаю, что это знакомство прошло бесследно для него в смысле формирования каких-то взглядов на парламентаризм вообще и методы предвыборной борьбы, в частности. Однако нет и весомых свидетельств того, что идеи парламентаризма оказали на его политическую философию достаточно серьезное влияние. Будучи радикалом по природе своих воззрений, он не питал иллюзий в отношении судеб парламентских методов борьбы за власть. По крайней мере, из его высказываний как рассматриваемого, так и последующих периодов, можно сделать данное заключение, не рискуя ошибиться.

По приезде в Петербург он окунулся в самую гущу напряженной предвыборной кампании, в частности, пишет «Наказ петербургских рабочих своему депутату». В этом наказе достаточно четко проглядывает его позиция в отношении целей, которые должны преследовать рабочие депутаты в Государственной думе. «Думская трибуна… — говорится в наказе, — является одним из лучших средств при данных условиях для просвещения и организации широких масс пролетариата.

Именно для этого и посылаем в Думу нашего депутата, поручая ему и всей социал-демократической фракции IV Думы широкое распространение с думской трибуны наших требований, а не пустую игру в законодательствование в господской Думе.»[422]

В конечном счете выборы в Думу принесли определенный успех кандидатам большевиков, хотя некоторые исследователи откровенно иронизируют по этому поводу: мол, шесть депутатов — это не та цифра, которая свидетельствует об успехе. Однако нельзя забывать о многих, поистине бесчисленных преградах, которые воздвигались властями в целях воспрепятствованию народного волеизъявления. Но главное заключалось в том, что большевики фактически впервые получили в Думе своих самостоятельных представителей. Доля этого успеха относится и к Сталину.

Вскоре после выборов Сталин на короткое время направляется в Москву, устанавливает связь с вновь избранными депутатами-рабочими. Возможно, визит в Москву был сопряжен и с приобретением необходимых документов для поездки в Краков, где намечалось заседание членов ЦК партии большевиков. Первоначально планировалось провести конференцию, но из-за отсутствия некоторых делегатов решили провести совещание, которое и состоялось в конце декабря 1912 г. — начале января 1913 г. В целях конспирации оно было названо «февральским совещанием». В ноябре 1912 года Сталин нелегально прибывает в Краков, где участвуете указанном совещании.

Некоторые почти комические обстоятельства того, как Сталин добирался до Кракова, приводит в своих воспоминаниях С. Кот, который был во время войны послом в Москве польского правительства в эмиграции. Он описывает это со слов самого Сталина, сказанных во время одного из банкетов в честь польской делегации в декабре 1941 года.

Итак, говорит Сталин: «Я прибыл на станцию Чербина и увидел там большой ресторан. Я был ужасно голоден. Я сделал заказ и сел за стол. Официант разносил блюда другим, но неизменно миновал при этом меня. Наконец я услышал звонок. Некоторые из посетителей ресторана встали и направились к выходу. Я подошел к буфету и резко сказал: «Это возмутительно! Всех обслужили, кроме меня!»

Официант заполнил супом тарелку и вручил ее мне. Раздался еще один звонок: прибыл поезд из Кракова, и все помчались к поезду. В ярости я бросил тарелку на пол, сунул официанту рубль и выскочил. В конце концов прибыл в Краков.

Через некоторое время я встретился с Лениным. Едва мы поприветствовали друг друга, как я выпалил: «Товарищ Ленин, дайте мне что-нибудь поесть, так как я еле жив от голода; я не ел ничего со вчерашнего вечера.» Ленин ответил: «А почему, проезжая через Чербину, Вы не поели? Там есть хороший ресторан.» «Поляки не дали мне ничего.» И я рассказал ему всю историю. «Но на каком языке Вы делали заказ?», — спросил он. «По-русски, конечно, я не знаю других языков.» «Какой Вы дурак, Сталин…. Разве Вы не знаете, что поляки воспринимают русский язык как язык их угнетателей?»»[423]

Совещание обсудило наиболее актуальные вопросы движения и приняло соответствующие резолюции, которые, кстати сказать, сразу же стали известны охранке. Общие оценки и выводы были выдержаны в оптимистическом ключе, отразившемся в следующей констатации совещания: «Период развала проходит. Наступило время собирания сил. Сплотимся же в нелегальные организации РСДРП. Они не закрывают дверей ни для одного социал-демократа, желающего в них работать, желающего помогать организации пролетариата, его борьбе с капиталом, его начавшемуся натиску на царскую монархию.

Общенациональный политический кризис медленно, но неуклонно назревает в России. Третьеиюньская система была последней попыткой спасения черносотенной монархии царя, попыткой обновить ее союзом с верхами буржуазии, и эта попытка потерпела крах. Новые силы демократии не по дням, а по часам растут и крепнут среди крестьянства и городской буржуазии в России. Быстрее, чем прежде, увеличивается в деревне и в городах число пролетариев, растет их организованность, их сплоченность, их уверенность в своей непобедимости, подкрепляемая опытом массовых стачек.

РСДРП, организуя в единое целое передовые отряды этого пролетариата, должна вести его к революционным битвам во имя наших старых революционных требований.»[424]

Но особое значение, по крайней мере для Сталина и его дальнейшей политической судьбы, имело обсуждение на совещании вопросов, связанных с национальными моментами. Как раз именно в это время в рядах социал-демократического и вообще революционного движения усилились тенденции к обособлению по национальным признакам. Речь фактически шла о том, чтобы подменить единые социал-демократические организации национальными социал-демократическими организациями. Зримо вырисовывалась грозная опасность дробления революционного движения и обособления его по национальным квартирам. Совещание уделило этой проблеме особое внимание. В принятой резолюции подчеркивалось: «Совещание настойчиво призывает поэтому рабочих всех национальностей России к самому решительному отпору воинствующему национализму реакции, к борьбе со всеми и всяческими проявлениями националистического духа среди трудящихся масс и к самому тесному сплочению и слиянию с.-д. рабочих на местах в единые организации РСДРП, ведущие работу на каждом из языков местного пролетариата и осуществляющие на деле единство снизу, как это ведется издавна на Кавказе»[425].

Нет сомнений в том, что постановка и обсуждение данного вопроса на совещании проходила при самом активном участии Сталина. Он к тому времени пользовался среди большевиков репутацией человека, хорошо разбирающегося в национальной проблематике, и имеющего большой и весьма положительный опыт разрешения всякого рода национальных конфликтов и трений. Видимо, на самом совещании, а также в личных беседах с Лениным Сталин предстал в роли действительного знатока национального вопроса. Это реноме во многом предопределило его путь в большую политику. И совершенно закономерно, что Ленин посоветовал Сталину написать фундаментальную статью по национальному вопросу. С тем, чтобы он с максимальным успехом справился с данной задачей, Ленин посоветовал ему отправиться в Вену, где имелись наилучшие условия с точки зрения наличия литературы, источников и т. д. Именно там развертывали свою деятельность ведущие знатоки национального вопроса из среды австрийской социал-демократии — Бауэр, Шпрингер и др. Таким образом, перед Сталиным открывалась возможность выступить в качестве теоретика уже не в кавказских масштабах, а в общероссийском и даже общеевропейском измерении.


2. Теория национального вопроса и будущая политическая судьба Сталина

Трудно сказать, осталось бы в анналах истории имя Сталина как автора работы «Марксизм и национальный вопрос», если бы ему не была уготована та судьба, которая его ожидала. Скорее всего, эта его работа затерялась бы в числе многочисленных публикаций по национальной проблематике, обратив на себя внимание лишь узких специалистов. Однако рассматривая эту работу через призму его дальнейшей политической карьеры, следует уделить ей самое пристальное внимание. Она заслуживает того по ряду причин. Остановимся на главных из них.

Первый вопрос — это степень ее оригинальности, вопрос о том, действительно ли она представляла собой серьезную теоретическую разработку проблем, заявленных в названии статьи. На этот счет в обширной литературе о Сталине, как это ни покажется удивительным, обнаруживается довольно редкое, если не единодушие, то по крайней мере, близкое к тому мнение: она представляет собой вполне компетентное, обстоятельное и достаточно аргументированное исследование вопроса и ясное и четкое изложение позиции большевиков по всему комплексу поднятых проблем. Даже такой непримиримый и ярый враг Сталина, как Троцкий, называет работу Сталина «небольшим и очень содержательным исследованием»[426].

Если мы обратимся к самой работе Сталина, то легко убедимся в справедливости такой общей оценки. Она довольно объемиста — в собрании сочинений занимает почти 80 страниц. Ее структура логична. Язык и манера изложения отличаются присущими автору ясностью и четкостью. И хотя построена она в остром полемическом ключе и изобилует подчас резкими оценками оппонентов, тем не менее данное обстоятельство не низводит эту работу до уровня пропагандистского материала, продиктованного текущими потребностями политических баталий. Подразумеваемая, хотя и открыто не выраженная автором претензия на научную разработку темы, реализована, как мне кажется, достаточно убедительно. Несколько завышена, но в своей основе справедлива оценка, данная этой работе в официальной биографии Сталина: «Работа Сталина «Марксизм и национальный вопрос» явилась крупнейшим выступлением большевизма по национальному вопросу на международной арене до войны. Это была теория и программная декларация большевизма по национальному вопросу… В своей работе Сталин дал марксистскую теорию нации, сформулировал основы большевистского подхода к решению национального вопроса (требование рассматривать национальный вопрос как часть общего вопроса о революции и в неразрывной связи со всей международной обстановкой эпохи империализма), обосновал большевистский принцип интернационального сплочения рабочих»[427].

Ссылки на высокую оценку Лениным статьи Сталина, приводимые в «Краткой биографии», конечно, звучат убедительно, но и они не дают основание рассматривать Сталина чуть ли не как главного теоретика марксизма по национальному вопросу. В известном смысле он суммировал и привел в систему взгляды и позицию партии большевиков по проблемам национальной политики. В какой-то степени вся его работа может расцениваться как замаскированное, но тем не менее вполне очевидное опровержение известного марксистского постулата о том, что рабочие не имеют отечества. Жизнь показала несостоятельность данного постулата, и в заслугу большевиков, и в частности Сталина, можно поставить то, что они нашли в себе смелость молчаливо похоронить этот постулат «Коммунистического манифеста»

В этой связи хочется сделать одно небольшое замечание. Критики Сталина, столь часто и столь охотно ставящие ему в укор незавершенное семинарское образование, всячески подчеркивающие его провинциальность и т. п., как-то не задаются вопросом о том, как человеку со столь низким уровнем образованности удалось написать такую в целом вполне оригинальную работу. Более того, он с успехом ведет полемику с общепризнанными корифеями австрийской и германской социал-демократической мысли О. Бауэром, Р. Шпрингером, К. Реннером, К. Каутским и другими. Причем его аргументы выглядят отнюдь не школярскими, а постановка многих вопросов, умение выявить их суть, вскрыть слабые стороны его оппонентов — все это впечатляет. Так что рассуждения о невысоком общеобразовательном уровне Сталина, его чуть ли не убогом кругозоре следует оставить на совести тех, кто к ним прибегает. Работа «Марксизм и национальный вопрос» достаточно убедительно свидетельствует о глубокой и широкой теоретической подготовке автора.

Совершенно бездоказательными, откровенно тенденциозными и потому полностью несостоятельными представляются оценки, высказываемые американским автором Э. Смитом относительно авторства Сталина в связи с данной работой. Он, в частности, утверждает, что хотя Сталин и написал ранее ряд статей, в которых затрагивался национальный вопрос, но «он не обладал ни эрудицией, ни профессиональными навыками, ни знанием немецкого языка, чтобы выполнить такую значительную работу по столь сложной проблеме.»[428] И далее: «трудно быть уверенным, что эта статья вышла из-под его пера»[429]. Мол, А. Трояновский (впоследствии видный советский дипломат — Н.К.) и его жена Е. Розмирович, жившие в то время в Вене, помогли ему в работе над статьей. Видимо, такие откровенно досужие предположения показались Смиту недостаточными и он выдвигает другие, не менее сомнительные по сути гипотезы. Возможно, мол, Ленин, редактируя материал Сталина, интегрировал в него статью, которую писал другой большевик — сотрудник «Правды» — М.А. Савельев[430].

Мне кажется, что нет смысла вести серьезную полемику с этими и аналогичными утверждениями. Хотя бы потому что они из разряда откровенно спекулятивных: за ними не стоят факты, они не только не базируются на серьезных источниках, но являют собой образец своего рода исторического мифотворчества. Высказанные раз, они уже начинают жить как бы самостоятельной жизнью и кочуют из одной книги, посвященной Сталину, в другую. Таким образом, попросту говоря, досужий домысел возводится в ранг исторического источника или в худшем случае в разряд научной гипотезы. Применительно к освещению жизни Сталина подобные методы — не просто случайность, а самое что ни есть распространенное явление. Я уже оставляю в стороне вопрос о том, что Смит с настоящим остервенением обрушивается на Сталина, когда рассматривает трактовку последним еврейского вопроса. Здесь степень негодования Смита доходит до предела и обретает характер бурного взрыва. К тому же, по мнению американского автора, название работы неточное, больше подходит другое «Еврейский Бунд и его ошибочные идеи относительно национально-культурной автономии»

В качестве своеобразного опровержения утверждений Смита можно привести оценку данной проблемы со стороны другого, куда более авторитетного американского автора А. Улама, бывшего в свое время директором Русского исследовательского центра при Гарвардском университете (на него я не раз уже ссылался в предшествующих главах). Так вот, по поводу того, что Сталин якобы не обладал достаточной эрудицией и знаниями, чтобы написать столь солидную работу, А. Улам считает, что Сталин, будучи «прожорливым читателем, обладал солидным запасом исторических и философских знаний.»[431] Другой более или менее объективный биограф Сталина И. Грей без всяких оговорок замечает: ««Марксизм и национальный вопрос» написан свойственным ему ясным и четким стилем. Вне всякого сомнения, в своих подходах и аргументации — это его собственная работа, показывающая, как последовательно развивались его мысли по данному вопросу на протяжении последних восьми лет. Более того, он писал ее уверенно, так как знал об этой проблеме больше, чем Ленин или Троцкий с Бухариным, с которым он встретился в Вене в это время»[432].

Наконец, можно привести мнение еще одного видного западного биографа Сталина американского профессора, специалиста по русской истории Р. Хингли, преподававшего в Оксфорде, Гарварде и других престижных университетах. Он, полемизируя с Троцким и другими критиками Сталина, пишет, что знание немецкого языка Сталиным, конечно, было поверхностным или минимальным, но в его распоряжении имелось большое количество источников в переводах на русский язык. К тому же, стилистический анализ неоспоримо говорит в пользу авторства Сталина[433].

Полагаю, что приведенных фактов и оценок достаточно, чтобы рассеять всякие сомнения относительно подлинного авторства Сталина и той роли, которую сыграли другие лица в оказании ему помощи в подборе источников на немецком языке. Кстати, Сталин в Вене встретился не только с Бухариным. Произошла и его мимолетная встреча с Троцким, о чем впоследствии писал сам Троцкий. Еще раньше, в 1906 году, оба они принимали участие в работах Стокгольмского съезда партии, но, судя по всему, личного знакомства так и не произошло. Случилось это через несколько лет в Вене. Вот какими мрачными мазками рисует картину своего первого личного знакомства со Сталиным — своим ненавистным и заклятым врагом — Лев Троцкий: «В 1913 году в Вене, в старой габсбургской столице, я сидел в квартире Скобелева за самоваром. Сын богатого бакинского мельника, Скобелев был в то время студентом и моим политическим учеником; через несколько лет он стал моим противником и министром Временного правительства. Мы пили душистый русский чай и рассуждали, конечно, о низвержении царизма. Дверь внезапно раскрылась без предупредительного стука, и на пороге появилась незнакомая мне фигура, невысокого роста, худая, со смугло-серым отливом лица, на котором ясно видны были выбоины оспы. Пришедший держал в руке пустой стакан. Он не ожидал, очевидно, встретить меня, и во взгляде его не было ничего похожего на дружелюбие. Незнакомец издал гортанный звук, который можно было при желании принять за приветствие, подошел к самовару, молча налил себе стакан чаю и молча вышел. Я вопросительно взглянул на Скобелева.

«Это кавказец Джугашвили, земляк; он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает у них, видимо, играть роль.

Впечатление от фигуры было смутное, но не заурядное. Или это позднейшие события отбросили свою тень на первую встречу? Нет, иначе я просто позабыл бы о нем. Неожиданное появление и исчезновение, априорная враждебность взгляда, нечленораздельное приветствие и, главное, какая-то угрюмая сосредоточенность произвели явно тревожное впечатление… Через несколько месяцев я прочел в большевистском журнале статью о национальном вопросе за незнакомой мне подписью: И. Сталин. Статья останавливала на себе внимание главным образом тем, что на сером, в общем, фоне текста неожиданно вспыхивали оригинальные мысли и яркие формулы. Значительно позже я узнал, что статья была внушена Лениным, и что по ученической рукописи прошлась рука мастера. Я не связывал автора статьи с тем загадочным грузином, который так неучтиво наливал себе в Вене стакан чаю, и которому предстояло через четыре года возглавить комиссариат национальной политики в первом советском правительстве…»[434]

Приведенный выше отзыв Троцкого подводит нас ко второму вопросу, на котором мне представляется необходимым остановиться, поскольку он также неизменно присутствует практически во всех более или менее серьезных книгах о Сталине, написанных на Западе. Это вопрос о том, какова степень участия Ленина в научно-теоретической и политической разработке основных положений, изложенных в данной работе. На этот счет имеются две противоположные точки зрения.

Сторонники первой утверждают, что автором всех основных идей и положений сталинской статьи фактически был Ленин. Сам же Сталин выступал чуть ли не в качестве некоего литературного статиста, лишь переложившего на бумагу взгляды Ленина. Эту точку зрения активно пропагандировал Троцкий, который фактически первым выдвинул и попытался обосновать данную версию. ««Марксизм и национальный вопрос» представляет, несомненно, самую значительную, вернее, единственную теоретическую работу Сталина. На основании одной этой статьи, размером в 40 печатных страниц, можно было бы признать автора выдающимся теоретиком. Остается только непонятным, почему ни до того, ни после того он не написал ничего, сколько-нибудь приближающегося к этому уровню. Разгадка таится в том, что работа полностью внушена Лениным, написана под его ближайшим руководством и проредактирована им строка за строкой»[435].

Сходную с данной точкой зрения высказывают и такие авторы, как Б. Суварин, И. Дойчер, Б. Вольф и некоторые другие западные биографы Сталина.

Что можно сказать по этому поводу? Убедительна ли аргументация, подтверждающая правомерность таких утверждений?

На мой взгляд, подобные утверждения, хотя их и пытаются подкрепить кое-какими фактами, являются неверными, не отвечающими действительности. Они продиктованы изначально тенденциозным подходом к личности самого Сталина. В качестве чуть ли не «доказательства» приводят некоторые места из воспоминаний Н. Крупской, касающиеся данного сюжета. Она, в частности, писала: «В половине февраля 1913 г. было в Кракове совещание членов ЦК; приехали наши депутаты, приехал Сталин. Ильич Сталина знал по Таммерфорсской конференции, по Стокгольмскому и Лондонскому съездам. На этот раз Ильич много разговаривал со Сталиным по национальному вопросу, рад был, что встретил человека, интересующегося всерьез этим вопросом, разбирающегося в нем.

Перед этим Сталин месяца два прожил в Вене, занимаясь национальным вопросом, близко познакомился там с нашей венской публикой, с Бухариным, Трояновскими»[436].

На основе этого свидетельства Крупской Троцкий и другие делают безапелляционные выводы, будто Ленин чуть ли не изложил устно Сталину все положения будущей статьи. И в подтверждение своих умозаключений приводят также свидетельство Крупской о том, как внимательно Ленин относился к молодым, начинающим авторам. «Я вспоминаю, — писала она, — отношение Ильича к малоопытным авторам. Смотрел на суть, на основное, обдумывал, как помочь исправить. Но делал он это как-то очень бережно, так, что и не заметит другой автор, что его поправляют. А помогать в работе Ильич здорово умел. Хочет, например, поручить кому-нибудь написать статью, но не уверен, так ли тот напишет, так сначала заведет с ним подробный разговор на эту тему, разовьет свои мысли, заинтересует человека, прозондирует его как следует, а потом предложит: «Не напишете ли на эту тему статью?» И автор и не заметит даже, как помогла ему предварительная беседа с Ильичом, не заметит, что вставляет в статью Ильичевы словечки и обороты даже»[437].

Надо заметить, что к тому времени, о котором идет речь, Сталин уже не был начинающим, малоопытным автором. Ленин уже был знаком с некоторыми его печатными выступлениями, был хорошо осведомлен и с его работой в качестве одного из руководителей газеты «Правда» Так что представлять их отношения в тот период как отношения начинающего школяра со своим учителем — значит заведомо упрощать картину. Разумеется, между ними имел место обстоятельный обмен мнениями по национальному вопросу и основных позициях партии в связи с этим. Такое предварительное обсуждение — вещь вполне естественная, и она не ставит под вопрос авторский престиж Сталина, поскольку в своей статье он формулировал не только, а скорее всего не столько свои личные взгляды, но и партийные позиции. И если бы их взгляды существенно различались, то Ленин едва ли бы советовал Сталину написать статью по национальному вопросу. Часто цитируются слова Ленина из письма А.М. Горькому: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы»[438]. Узнав, что статью Сталина редакция намеревалась напечатать в качестве дискуссионной, Ленин решительно воспротивился этому: «Трояновский поднимает нечто вроде склоки из-за статьи Кобы для «Просвещения»… Конечно, мы абсолютно против. Статья очень хороша. Вопрос боевой и мы не сдадим ни на йоту принципиальной позиции против бундовской сволочи»[439]. В марте 1913 года В.И. Ленин писал в редакцию «Социал-Демократа»: «…У нас аресты тяжкие. Коба взят… Коба успел написать большую (для трёх номеров «Просвещения») статью по национальному вопросу. Хорошо! Надо воевать за истину против сепаратистов и оппортунистов из Бунда и их ликвидаторов»[440].

Из приведенных выше фактов следует однозначный вывод: Ленин высоко оценивал статью Сталина по национальному вопросу. Несомненно и то, что принципиальные политические положения статьи были согласованы между ними. Если принять за правду свидетельство М. Джиласа — одного из виднейших югославских руководителей, имевших в конце 40-х годов встречи со Сталиным, — то и сам Сталин подчеркивал причастность Ленина к данной своей работе: «А насчет своей книги «Марксизм и национальный вопрос», — вспоминает Джилас, — он заметил:

— Это точка зрения Ильича, Ильич книгу и редактировал.»[441]

Как видим, весь сыр-бор здесь не в том, что Ленин имел прямое отношение к написанию Сталиным данной работы. (Заметим в скобках, что редактировать в общепринятом смысле слова — это не значит писать за другого.) Речь идет о другом — а именно о том, является ли сам Сталин фактическим автором этой солидной теоретической и политической статьи. Объективные исследователи не ставят данный факт под сомнение, ибо для этого нет никаких серьезных оснований.

Несколько доводов, подтверждающих правомерность такого вывода.

Прежде всего, Сталин серьезно занимался изучением национального вопроса, был хорошо знаком с реальной ситуацией в национальных отношениях на Кавказе. Он неоднократно выступал по национальной проблематике со своими статьями в партийной печати, на всякого рода партийных совещаниях и встречах. Так что за ним правомерно закрепилась репутация знатока национального вопроса.

Во-вторых, литературный стиль и слог изложения всего материала с полной очевидностью выдает его как единственного и неоспоримого автора данного произведения. Буквально на всех страницах статьи явственно лежит печать его манеры мышления, аргументации и письма. Сама логика построения всего произведения типично сталинская от начала до конца. Что же касается утверждения Троцкого, почему он в дальнейшем не написал столь же глубокую и содержательную работу, как эта, то дело здесь в негативной оценке Троцким всего теоретического наследия Сталина, в стремлении всячески принизить это наследие. В дальнейшем мы еще будем иметь не раз возможность касаться тех или иных новаций, внесенных Сталиным в теоретический багаж большевизма. Поэтому в данном случае ограничимся лишь замечанием общего характера: это утверждение совершенно беспочвенно и тенденциозно.

В-третьих, на мой взгляд, лишена серьезной аргументации и точка зрения тех, кто приписывает какой-то особый вклад, внесенный в написание данной работы Бухарину и Трояновскому. С последними Сталин поддерживал контакт во время своего пребывания в Вене и написания этой работы. Обычно при этом ссылаются на то, что сам Сталин не знал немецкого языка и, по всей вероятности, Бухарин помогал ему в работе с источниками на немецком языке. Об этом, в частности, пишет американский советолог С. Коэн[442].

Вероятность такого сотрудничества вполне допустима, хотя прямых свидетельств в пользу этого и нет. Более того, по некоторым архивным данным Сталина консультировала в переводах с немецкого языка некая Ольга Вейланд[443]. Мы же заострим внимание на другом обстоятельстве. В статье Сталина обильно цитируются работы австрийских и немецких теоретиков национального вопроса. Однако почти все они были изданы в переводах на русском языке, а потому вполне были доступны и без знания немецкого. Исключение составляют лишь несколько ссылок на источники на немецком языке, которые и в самом объеме работы, и по своему содержательному смыслу, занимают более чем скромное место. Правда, несколько странное впечатление производит один момент в статье Сталина, где он пытается уличить русского переводчика в искажении смысла: «В русском переводе М. Панина (см. книгу Бауэра в переводе Панина) вместо «национальных особенностей» сказано «национальные индивидуальности» Панин неверно перевёл это место, в немецком тексте нет слова «индивидуальность», там говорится о «nationalen Eigenart» т. е. об особенностях, что далеко не одно и то же»[444].

Такие тонкости в истолковании смысла перевода, разумеется, доступны лишь человеку, хорошо знающему не только сам предмет, но и немецкий язык. Сталин, конечно, не обладал и не мог обладать такими знаниями языка, чтобы уловить отмеченные нюансы в переводе. Надо полагать, что данное замечание сделано им по чьей-то подсказке. Сама эта подсказка кажется мне не совсем уместной, т. к. она не столько уточняет смысл переводимого понятия, сколько демонстрирует знание тонкостей немецкого языка. Это был явный перебор. А на такие переборы как раз и был весьма горазд именно Бухарин. Видимо, его остальной «вклад» в сталинскую работу носил примерно аналогичный характер.

И, наконец, последний (разумеется, по месту, но не по значимости) аргумент в доказательство того, что не кто иной, как Сталин, а не Ленин или еще кто-либо другой был автором данной работы, состоит в следующем. В статье «Марксизм и национальный вопрос» явственно ощущается некоторое различие в акцентах по национальному вопросу, которые делали Ленин и Сталин. Если первый неизменно подчеркивал принцип права наций на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. Более того, в ленинском подходе доминировала подспудно, но всегда вполне определенно, Марксова мысль о том, что рабочие не имеют отечества. Не случайно в ленинском наследии идея патриотизма как бы отступает на задний план и его знаменитая статья о национальной гордости великороссов может рассматриваться скорее как исключение, а не как доминирующая идея. Сталин же в этой работе, как и в дальнейшем в других, связанных с национальной проблематикой, акцент ставит не на принципе самоопределения, в особенности в его крайней форме, каким является отделение и образование самостоятельного государства, а на необходимости учитывать конкретные обстоятельства при решении этого вопроса. По крайней мере, идея самоопределения не выступает у него как некий доминирующий, самодовлеющий принцип, как бы подминающий под себя все остальное.

На первый взгляд, рассмотренные выше детали, касающиеся сталинской работы, могут показаться не столь уж принципиальными или же не заслуживающими такого пристального внимания. Но я придерживаюсь другой точки зрения. Они важны не сами по себе, поскольку по прошествии столь долгого периода времени, отдельные детали как бы утрачивают свою значимость. Они важны по той причине, что позволяют составить объективное представление о самом процессе формирования Сталина не только как политического деятеля, но и теоретика большевизма. Пренебрежительно-снисходительное отношение к этой стороне его деятельности, распространенное с легкой руки Троцкого, в послесоветский период стало особенно модным и повсеместным. Поэтому такие вопросы требуют необходимого прояснения.

Остановимся теперь на некоторых принципиальных положениях самой работы. Первоначально она была опубликована под заголовком «Национальный вопрос и социал-демократия» в №№ 3–5 журнала «Просвещение» за 1913 год. В следующем году, когда сам автор находился в Туруханской ссылке, она была издана отдельной брошюрой под названием «Национальный вопрос и марксизм» В дальнейшем она получила окончательное название «Марксизм и национальный вопрос». Метаморфозы с наименованием самой работы достаточно симптоматичны. Первый, так сказать, исходный вариант буквально повторял название книги О. Бауэра, с которым Сталин полемизировал чуть ли на протяжении всей статьи. Логично предположить, что первоначально, называя так свою статью, Сталин хотел подчеркнуть, что трактовка Бауэром отношения социал-демократии к национальному вопросу в действительности не имеет ничего общего с позицией революционной социал-демократии. Мол, не в интерпретации Бауэра, а в его собственной, нужно искать подлинное отношение революционной социал-демократии к проблематике национального вопроса. В этом проглядывала своя логика и был определенный резон. В дальнейшем Сталин остановился на варианте «Марксизм и национальный вопрос». Этот вариант уже не привязан к социал-демократии, поскольку, как считали большевики, социал-демократы изменили и марксизму и делу социализма, поэтому любая увязка позиции по национальному вопросу большевиков с социал-демократией только вводила в заблуждение и порождала путаницу.

Вынесение же в заголовок на первое место марксизма имело целью подчеркнуть ту мысль, что именно марксизм, целостное учение Маркса, его базовые принципы и положения и предопределяют как теоретические, так и практические подходы большевиков ко всем проблемам национального движения. Хотя справедливость требует признать, что за исключением некоторых ключевых положений в марксизме проблематика национального вопроса занимала относительно скромное место. Объяснялось это тем, что основоположники научного коммунизма придерживались своего взгляда на национальные проблемы, достаточно четко, хотя и весьма лаконично, сформулированные в «Манифесте коммунистической партии». Важнейшие положения марксистского понимания национальных проблем сводились к следующим постулатам: «Коммунисты отличаются от остальных пролетарских партий лишь тем, что, с одной стороны, в борьбе пролетариев различных наций они выделяют и отстаивают общие, не зависящие от национальности интересы всего пролетариата; с другой стороны, тем, что на различных ступенях развития, через которые проходит борьба пролетариата с буржуазией, они всегда являются представителями интересов движения в целом»[445]. Квинтэссенция марксистской позиции по национальному вопросу излагалась следующими емкими формулами:

«Далее, коммунистов упрекают, будто они хотят отменить отечество, национальность.

Рабочие не имеют отечества. У них нельзя отнять то, чего у них нет. Так как пролетариат должен прежде всего завоевать политическое господство, подняться до положения национального класса, конституироваться как нация, он сам пока еще национален, хотя совсем не в том смысле, как понимает это буржуазия.

Национальная обособленность и противоположности народов все более и более исчезают уже с развитием буржуазии, со свободой торговли, всемирным рынком, с единообразием промышленного производства и соответствующих ему условий жизни.

Господство пролетариата еще более ускорит их исчезновение. Соединение усилий, по крайней мере цивилизованных стран, есть одно из первых условий освобождения пролетариата.

В той же мере, в какой будет уничтожена эксплуатация одного индивидуума другим, уничтожена будет и эксплуатация одной нации другой.

Вместе с антагонизмом классов внутри наций падут и враждебные отношения наций между собой».[446]

Как видим, национальный вопрос, по мнению основоположников марксизма, являлся по существу производным от классового вопроса, и пути его решения виделись ясными, простыми, не сопряженными со сколько-нибудь серьезными общественными коллизиями. Жизнь, однако, оказалась гораздо более сложной и противоречивой, так что простые и универсальные решения национальных проблем не только в отдельных странах, но и в мире в целом, остались если не утопией, то благим пожеланием. В дальнейшем и Маркс, и Энгельс в той или иной форме, и в том или ином контексте затрагивали национальную проблематику, высказывая свои взгляды, которые уже в большей степени учитывали конкретно-исторические реалии. Принципиально важным стало крылатое выражение Маркса о том, что не может быть свободным народ, угнетающий другие народы. На базе такой постановки вопроса основоположники коммунизма выдвинули идею о праве наций на самоопределение.

Таковы в самом сжатом виде принципиальные марксистские установки в национальном вопросе. Однако взятые сами по себе, эти установки не могли служить достаточной и всеобъемлющей теоретической и практической базой для выработки конкретных политических программ партий, исповедывавших марксизм. Конкретные условия, особенно в многонациональных государствах, к которым в первую голову относились Российская империя и Австро-венгерская империя Габсбургов, выдвигали национальную проблематику на авансцену социальной и политической борьбы, вызывая острейшие разногласия среди различных приверженцев марксизма.

Вполне естественным и оправданным поэтому было и обращение Сталина к исходным понятиям, предопределявшим подход к национальному вопросу. Ключевым в этом ряду было понимание и трактовка самого термина нация. Надо сказать, что к тому времени имели хождение различные трактовки самого понятия нация. Авторами их были, в частности, ведущие австрийские теоретики социал-демократической ориентации, с которыми и полемизировал он в своей работе. Сталин убедительно (даже оценивая все это в долговременной исторической ретроспективе) показал односторонность и несостоятельность различного рода определений нации, которые давались австро-марксистами и К. Каутским. Он дал свое собственное определение нации, обосновав его не только логическими доводами, но и солидной социально-исторической аргументацией. Это его определение стало классическим, общепринятым в науке, и всерьез его никто не сумел оспорить. Вот это определение: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры …Необходимо подчеркнуть, что ни один из указанных признаков, взятый в отдельности, недостаточен для определения нации. Более того: достаточно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией»[447].

Критики Сталина указывают на то, что это определение включает в себя некоторые элементы из формулировок его оппонентов, в первую очередь К. Каутского. Такое замечание справедливо, но оно ни в коей мере не ставит под вопрос того простого факта, что не кто иной, как Сталин дал эту универсальную и емкую характеристику основных признаков нации. То, что другие до него отмечали отдельные эти признаки, свидетельствует как раз о том, что научное познание, выражающееся, в частности, в формулировании тех или иных законов общественного развития и, соответственно, понятий, относящихся к этому развитию, есть процесс, в котором суммируется достигнутый уровень знаний. В этом нет ничего необычного. Любое знание, в том числе и в сфере познания общественных явлений, есть своего рода синтез. И определение, данное Сталиным, как раз и является таким синтетическим определением. Ведь никто до него не давал такого определения. В том числе и именитые знатоки марксизма из Германии и Австро-Венгрии. Так что, выражаясь современным стилем, его научный приоритет в данном вопросе неоспорим.

Разумеется, понятие нации, сформулированное Сталиным, как и всякое другое понятие, нельзя считать универсальным, не подлежащим уточнениям, изменениям, корректировкам. Ход исторического развития вносит в него новые элементы, реальная жизнь обогащает его. Отмечая это, тем не менее, следует особо подчеркнуть, что для своего времени такая формулировка действительно являлась серьезным научным обобщением.

Подходя к определению нации с диалектических позиций, он специально подчеркивал, что «… не существует никакого единственно отличительного признака нации. Существует только сумма признаков, из которых при сопоставлении наций выделяется более рельефно то один признак (национальный характера), то другой (язык), то третий (территория, экономические условия). Нация представляет сочетание всех признаков, взятых вместе»[448]. Данное уточнение имеет принципиальное значение, поскольку некоторые авторы, писавшие по национальному вопросу, неправомерно акцентировали внимание на отдельных признаках нации, придавали им исключительную, первостепенную значимость в ущерб другим признакам. В этом контексте Сталин резкой и аргументированной критике подвергает позицию Бауэра. «Точка зрения Бауэра, отождествляющая нацию с национальным характером, отрывает нацию от почвы и превращает ее в какую-то незримую, самодовлеющую силу, — пишет Сталин. — Получается не нация, живая и действующая, а нечто мистическое, неуловимое и загробное. Ибо, повторяю, что это, например, за еврейская нация, состоящая из грузинских, дагестанских, русских, американских и прочих евреев, члены которой не понимают друг друга (говорят на разных языках), живут в разных частях земного шара, никогда друг друга не увидят, никогда не выступят совместно, ни в мирное, ни в военное время?!»[449]

Возможно, теперь по прошествии многих десятков лет, такая аргументация в отношении еврейской нации и представляется несколько упрощенной, не учитывающей реально существующие факторы, которые в конечном счете порой перевешивают различия, отличающие лиц еврейской национальности, живущих в разных странах. Некая, чуть ли не магическая сила (реально же — чрезвычайно развитое национальное чувство, приверженность к иудейской вере и почти генетически ощущаемое сознание принадлежности к единой нации) способствовала тому, что евреи как нация сохраняли себя, будучи даже в территориальном и языковом отношении разобщенными. Однако все это не ставит под знак вопроса набор коренных признаков нации, сформулированных в работе «Марксизм и национальный вопрос».

Я не ставлю своей целью дать обстоятельный разбор всех важнейших положений, изложенных в статье Сталина. Но на некоторых аспектах все же необходимо специально остановиться, учитывая не только их значение для того времени, когда эта работа писалась, но и для последующей деятельности Сталина, для выработки им принципиальных политических установок по основным вопросам политики в сфере национальных отношений. Кроме того, некоторые из теоретических посылок, на которых базировались основополагающие выводы статьи, самым непосредственным образом отразились на оценках отдельных этапов развития России, не говоря уже об истории Советского государства.

Как известно, классовый подход был своего рода альфой и омегой всей политической философии большевиков. С полной силой он проявился и в подходе Сталина ко всей совокупности проблем национальных отношений. Было бы грубейшей ошибкой недооценивать значимость классового фактора в системе политических отношений, в том числе и в формировании позиции по кардинальным национальным проблемам. Но мне кажется, что нельзя также и безмерно преувеличивать его значение в ущерб другим факторам, под воздействием которых складывается жизнь наций, их своеобразная национальная психология. Ленин, Сталин, вообще большевики, борясь за осуществление своих программных целей, нередко классовым принципом заслоняли многие другие важные факторы, формировавшие реальную социально-экономическую и политическую ситуацию. Проявлялось это выпукло и в подходе к национальному вопросу. Так, Сталин, подчеркивая неразрывность всех признаков нации, необходимость рассматривать их в диалектической связи и единстве, тем не менее бесспорный приоритет отдает по существу социально-классовому фактору. «…Осью политической жизни России, — писал он, — является не национальный вопрос, а аграрный. Поэтому судьбы русского вопроса, а, значит, и «освобождения» наций, связываются в России с решением аграрного вопроса, т. е. с уничтожением крепостнических остатков, т. е. с демократизацией страны. Этим и объясняется, что в России национальный вопрос выступает не как самостоятельный и решающий, а как часть общего и более важного вопроса раскрепощения страны». «Не национальный, а аграрный вопрос решает судьбы прогресса в России. Национальный вопрос — подчиненный»[450].

Применительно к России, да и то с существенными оговорками, такая постановка вопроса, возможно, и была правомерной. Однако мне думается, что здесь проглядывает явное упрощение, чрезмерная прямолинейность, если не сказать однолинейность. Из такой позиции логически вытекала недооценка важности других факторов, определявших всю национальную проблематику в тогдашней России. История XIX и XX веков, а также современная действительность дают нам множество примеров, когда чисто классовые, экономические мотивы порой уступают по своему значению другим факторам, таким, например, как чувство национальной общности и т.д. Примеров можно привести множество, но в этом нет необходимости в силу самоочевидности данного утверждения.

Вообще в подходе большевиков к национальному вопросу, особенно в предреволюционную эпоху и первые периоды после революции, явственно ощущается недооценка национального фактора, фактора национального самосознания как такового. Проистекало это из приверженности к известным постулатам марксизма в отношении наций и перспектив их развития. Отсюда как следствие и серьезная недооценка патриотизма как такового, и государственного патриотизма в частности. В целом такой подход хотя и не явно, но все-таки проглядывает во всей работе Сталина. Лишь впоследствии, когда он стал у государственного руля, ему пришлось, если не открыто, то молчаливо, провести серьезную переоценку ценностей. В конечном счете такой перекос он сумел преодолеть. Но об этом речь будет идти в дальнейшем.

Сейчас же мне хотелось отметить, что в пылу борьбы против царизма большевики, и Сталин в их числе, весьма однобоко трактовали некоторые проблемы национальных отношений в дореволюционной России. Ведь именно с их «легкой руки» широкое хождение получила не то что теория, а настоящее историческое клеймо, приклеенное к России. Я имею в виду безоговорочно принимавшийся за истину в последней инстанции тезис, что царская Россия была тюрьмой для народов, населяющих ее. Это клеймо, нацеленное своим острием против царизма, било не только, а возможно, и не столько по царизму, сколько по самой России. О том, насколько это выдуманное клеймо тяготело над общественным мнением, если считать, что таковое существовало в сталинские времена, можно судить хотя бы по такому факту. В самый разгар сталинских репрессий в статье о национальном вопросе, помещенной в Малой советской энциклопедии, рисовалась поистине ужасающая картина положения народов в дореволюционной России (с точки зрения их национального положения). Вот что там говорилось: «Царская Россия была «тюрьмой народов». Господствующие помещичье-буржуазные классы, жестоко угнетая трудящиеся массы русского народа, с еще большей силой обрушивались на трудящихся нерусских национальностей, которые составляли более половины (56,7%) всего населения царской России. Царский самодержавный строй базировался на порабощении десятков бесправных народов, на угнетении, удушении и ограблении обширных и богатых сырьем национальных окраин. Приведение к «покорности» сопротивлявшихся масс сопровождалось кровавым массовым истреблением коренного населения захваченных областей, насильственным выселением его из России, (куда выселялись из России? На луну что ли? — Н.К.) как это имело место на Кавказе. Многие национальности, в особенности на востоке и на севере, теряли свою экономическую базу — землю. Лучшие земли на территории покоренного народа отнимались у коренного населения и раздавались рус. генералам, офицерам, помещикам, фабрикантам, попам, кулакам. Больше чем для половины населения царской России язык, школа, театр, литература и печать на родном языке были запрещены. В итоге этой варварской колонизаторской политики десятки миллионов людей угнетенных национальностей (киргизы, башкиры, якуты, марийцы и др.) были доведены до крайней степени нужды; они буквально физически вымирали. Тяжелое положение трудящихся масс нац. районов усугублялось и тем, что наряду с рус. помещиками и капиталистами их эксплуатировали и угнетали местные кулаки, купцы, князья, муллы, ксендзы, раввины. Царизм культивировал атмосферу вражды между народами России, организовывал еврейские погромы, провоцировал резню между татарами и армянами, между армянами и грузинами и т. д. Царизм лишил 6 миллионов евреев элементарных человеческих прав, всячески стараясь привить массам антисемитизм, это наиболее варварское проявление бурж. национализма»[451].

Картина нарисована, что называется, почти апокалиптическая. Здесь во всем явные преувеличения, передержки, тенденциозная однобокость, голословность. И все во имя того, чтобы обличить как можно сильнее царизм. Нисколько не обеляя царизм и не рисуя какую-то идиллию о жизни нерусских народов в составе царской России, не ставя под сомнение ряда откровенно дискриминационных мер, практиковавшихся в отношении некоторых народов страны, тем не менее нельзя согласиться с мрачным полотном, нарисованным авторами статьи в МСЭ. Уклон здесь явно обвинительный, а точнее, очернительный. Совершенно вне поля зрения авторов остались положительные моменты в истории развития межнациональных отношений в России. А таковые безусловно имели место даже на фоне царской политики в национальном вопросе. Ведь нельзя, не вступая в конфронтацию с фундаментальными реалиями истории, отрицать тот факт, что именно в то время шел исторически прогрессивный процесс становления единого многонационального государства, в котором русский народ играл роль центра притяжения. И этот процесс протекал не в силу злой воли царских властей, а в результате действия объективных исторических причин. Приобщение многих народов России к русской культуре, их взаимное обогащение и влияние также являлись неопровержимыми фактами действительности. Многое можно было бы сказать в связи с этим, но все это выходит за непосредственные рамки нашего повествования. Я лишь мимоходом затронул данную тему, поскольку она непосредственно касается политической биографии Сталина и имеет непосредственное отношение к формированию и дальнейшей эволюции его как государственного деятеля. Думается, что своего рода исторический нигилизм, которым страдали на протяжении довольно длительного времени большевики и их лидеры, сыграл не самую благотворную роль в судьбах нашей страны.

Перекидывая мост из прошлого к событиям совсем недавнего времени, нельзя отделаться от искушения провести некую историческую параллель. После развала Советского Союза ставшие у власти в бывших союзных республиках так называемые национальные элиты (а по существу — народившаяся национальная буржуазия, формировавшаяся в значительной части из бывших крупных партийных функционеров и заправил теневой экономики) также развернули в своих странах открытую и скрытую пропаганду, цель которой состояла в том, чтобы изобразить Советский Союз также чуть ли не в виде некоей «тюрьмы народов». Истины ради, надо сказать, что такая терминология не использовалась. Однако смысл такой кампании состоял именно в этом. Говорить открыто они не могли, ибо даже заведомым вралям приходится считаться с общеизвестными фактами. Но путем всякого рода рассуждений и намеков постоянно протаскивалась мысль о неких национальных притеснениях, ущемлении национальных прав и интересов, якобы широко практиковавшихся в советских условиях. До «тюрьмы народов», конечно, пока еще не договаривались, но с радостью вопили и вопят о «закономерном крахе империи», о том, что, наконец, обрели свободу и независимость от ненавистной Москвы. Хотелось бы воспользоваться известными словами, что история повторяется сначала как комедия, а потом как фарс. Но эти слова никак неуместны. Ибо изначально не было комедии, а была трагедия, и ее сменил не фарс, а самая что ни есть настоящая трагедия исторического размаха[452].

Возвращаясь к теме, следует отметить, что печать упомянутого выше исторического нигилизма косвенно отразилась и в некоторых акцентах, которые делал Сталин, рассматривая проблематику национальных отношений в России в период царизма. При этом, разумеется, не надо выскакивать за реальные исторические рамки, памятуя о том, что он писал свою работу, ориентируясь на революционную борьбу против царизма по всем направлениям, в том числе и на национальном фланге. Именно это доминировало в его подходах, определяло набор аргументов и направленность выводов всей работы в целом.

Особым пафосом отмечены те страницы его статьи, где он в соответствии с марксистской доктриной защищает и обосновывает право наций на самоопределение. В его формулировке это выглядит следующим образом: «Право на самоопределение, т. е. — нация может устроиться по своему желанию. Она имеет право устроить свою жизнь на началах автономии. Она имеет право вступить с другими нациями в федеративные отношения. Она имеет право совершенно отделиться. Нация уверенна, и все нации равноправны.

Это, конечно, не значит, что социал-демократия будет отстаивать любое требование нации. Нация имеет право вернуться даже к старым порядкам, но это еще не значит, что социал-демократия подпишется под таким постановлением того или иного учреждения данной нации. Обязанности социал-демократии, защищающей интересы пролетариата, и права нации, состоящей из различных классов, — две вещи разные»[453].

Немало места в работе Сталина отводится и критике национализма. Однако эта критика порой носит довольно абстрактный и схематический характер. Проскальзывают в работе, на мой взгляд, и нотки некоторого преувеличения успешности опыта решения национальных проблем в США и других странах Западной Европы. Но все эти моменты находятся как бы на втором плане. Центр тяжести сосредоточен на критике социал-демократических теорий культурно-национальной автономии. В тех условиях этот вопрос являлся одним из коренных вопросов составлявших водораздел между позицией большевиков и их оппонентов по национальному вопросу. Поэтому Сталин детальным образом анализирует несостоятельность и порочность идеи культурно-национальной автономии, показывает ее вред для развития рабочего движения как в рамках России, так и в более широких международных масштабах. Обстоятельной критике подвергнуты теоретические и политические установки Бунда, грузинских меньшевиков, поддерживавших идею культурно-национальной автономии. Критика бундовских позиций ни в коей мере не выражает или отражает приписываемый Сталину некоторыми авторами антисемитизм. На этой теме мы в дальнейшем остановимся специально, прежде всего потому что она является объектом самых бессовестных и низкопробных спекуляций и инсинуаций. Здесь же сделаем всего одно замечание, имеющее, как мне кажется немаловажное значение.

Сталин без всяких оговорок разделяет точку зрения, согласно которой судьбы евреев как нации — это ассимиляция. При этом надо особо подчеркнуть, что речь шла не о еврейской нации вообще, а о евреях в отдельных странах (Германии, России и т. д.). Такую точку зрения высказывал еще Маркс. Разделяли ее Каутский, Бауэр и многие другие социалисты. Отталкиваясь от исторического опыта, а также опираясь на бесчисленное множество фактов, характеризующих жизнь еврейских общин в различных странах, в том числе и в России, следует, очевидно, сделать вывод, что многочисленные предсказания относительно якобы неизбежной ассимиляции евреев как неизбежной будущности этого народа, оказались, мягко говоря, несостоятельными. Конечно, в отдельных странах и в определенной мере протекали процессы ассимиляции евреев. Однако в целом эти процессы носили частный характер, они не затрагивали основной массы еврейского населения, а потому с полной обоснованностью можно утверждать, что предсказанная ассимиляция оказалась фикцией. Один из исследователей этого вопроса отмечал: «В диаспоре еврейскую душу можно лишь терзать: подлинная ассимиляция возможна лишь когда еврейская душа окажется свободной; но свободной она может быть лишь при условии, что она — еврейская»[454]. Видимо, прав был английский писатель еврейского происхождение И. Зангвил, который, имея в виду ассимиляцию, утверждал: «Народ, который научился жить без страны, невозможно завоевать»[455].

Евреи, в том числе и в России, слабо поддавались ассимиляции. В США и в некоторых западноевропейских странах процесс ассимиляции также носил весьма своеобразный характер. Речь идет о том, что наиболее состоятельные представители еврейских общин, не ассимилируясь в странах своего проживания, весьма интенсивно и в крупных масштабах ассимилировали солидные капиталы (если данный термин вообще уместно использовать для характеристики процесса концентрации капиталов в руках еврейских финансистов и предпринимателей). Вместе с ассимиляцией капиталов они получали реальный доступ к рычагам власти, поскольку капитал сам по себе уже является инструментом власти.

Концепция ассимиляции, которую поддерживал в своей работе Сталин, в конечном счете оказалась опрокинутой реальным ходом развития жизни как в России, так и в странах Запада. Думается, что нет оснований по причине того, что Сталин разделял взгляды «ассимиляторов», причислять его к приверженцам антисемитизма. По мнению Сталина, отсутствие у российских евреев связанного с землей широкого устойчивого слоя, тот факт, что только 3–4 процента из них связаны с сельским хозяйством, а остальные 96% заняты в торговле, промышленности, в городских учреждениях, и кроме того, рассеяны по России, не составляя ни в одной губернии большинства, — все это ведет к ассимиляции евреев.

Второе обстоятельство, на которое в связи с требованием Бунда создания национальной автономии для евреев, указывал Сталин, — «это особое положение евреев, как отдельных национальных меньшинств, внутри инонациональных компактных большинств целостных областей. Мы уже говорили, что такое положение подрывает существование евреев как нации, ставит их на путь ассимиляции. Но это — процесс объективный. Субъективно, в головах евреев, он вызывает реакцию и ставит вопрос о гарантии прав национального меньшинства, о гарантии от ассимиляции. Проповедуя жизненность еврейской «национальности», Бунд не мог не стать на точку зрения «гарантии». Став же на такую позицию, он не мог не принять национальной автономии. Ибо если и мог ухватиться Бунд за какую-либо автономию, то только за национальную, т. е. культурно-национальную: о территориально-политической автономии евреев не могло быть и речи ввиду отсутствия у евреев определённой целостной территории»[456].

Я намеренно привел в достаточно подробном изложении аргументацию Сталина в связи с еврейским вопросом. Ведь надо реально знакомиться с конкретными фактами и высказываниями и на их основе делать какие-то выводы и заключения. У нас же всеобщее распространение получила совершенно иная манера — сначала наклеить на кого-то политический ярлык, а потом размахивать им в качестве бесспорного доказательства. Учитывая особую обостренность, которую так называемый еврейский вопрос приобрел в нынешней России, необходимо даже при рассмотрении чисто исторических его аспектов проявлять особую щепетильность, всецело опираться на факты, не давая таким образом никакой зацепки тем, кто пытается искусственно раздуть проблему антисемитизма, кто даже в объективном изложении общеизвестных фактов не преминет обнаружить проявления антисемитизма.

Но вернемся к нашей непосредственной теме.

Сталин, отвергая концепцию национально-культурной автономии, усматривает ее вредоносность прежде всего в том, что она фактически ведет к разобщению трудящихся по национальным квартирам, является формой сепаратизма. А сепаратизм неизбежно ослабляет рабочее движение, льет воду на мельницу царизма и буржуазии всех национальностей. В его работе обстоятельно рассматривается в качестве реального противовеса различным сепаратистским идеям концепция территориальной автономии (в статье она фигурирует как областная автономия). Принятие в качестве наиболее оптимального для российских условиях принципа областной автономии давало возможность кардинально и на справедливых основах решить национальный вопрос в России. Причем надо подчеркнуть, что весь комплекс национальных проблем Сталин не отрывает от принципиально важного вопроса приобщения отставших в своем развитии народов к более высокой культуре. Такая постановка вопроса отвечала интересам не только расширения и углубления общего фронта революционной борьбы, но и коренным национальным интересам всех народов, населявших Российскую империю.

Вот что он писал в связи с этим: «Национальный вопрос на Кавказе может быть разрешён лишь в духе вовлечения запоздалых наций и народностей в общее русло высшей культуры. Только такое решение может быть прогрессивным и приемлемым для социал-демократии. Областная автономия Кавказа потому и приемлема, что она втягивает запоздалые нации в общее культурное развитие, она помогает им вылупиться из скорлупы мелконациональной замкнутости, она толкает их вперёд и облегчает им доступ к благам высшей культуры. Между тем как культурно-национальная автономия действует в прямо противоположном направлении, ибо она замыкает нации в старые скорлупы, закрепляет их на низших ступенях развития культуры, мешает им подняться на высшие ступени культуры»[457].

Завершая краткий разбор статьи «Марксизм и национальный вопрос», хочу заметить, что данная работа, безусловно, заметно выделялась своим уровнем среди работ других авторов, посвященных национальной проблематике. А по этой теме выступали в печати и другие представители большевиков. В частности, С. Шаумян выпустил в 1914 году брошюру «О национально-культурной автономии», Н. Скрыпник — статьи «К национальному вопросу» и «О том, как бундисты разоблачили ликвидаторов». В «Правде» была помещена статья П.И. Стучки «Русско-латышское пролетарское единство» и другие. Во всех партийных изданиях велись отделы и рубрики, освещавшие положение в национальных районах. Отнюдь не случайно, что все принципиальные положения, высказанные Сталиным, получили авторитетную поддержку не только со стороны Ленина, но и в официальных партийных решениях. Так, в резолюции по национальному вопросу, принятому в Поронино (близ Кракова) осенью 1913 года на совещании ЦК партии большевиков с партийными работниками, когда Сталин уже находился в ссылке, были закреплены многие положения, ранее сформулированные в статье «Марксизм и национальный вопрос»[458]. Это явилось авторитетным подтверждением как правильности его позиции по данному вопросу, так и косвенным признанием его роли как теоретика национального вопроса.

Следует вместе с тем оттенить одну весьма существенную деталь, которая впоследствии сыграла исключительно важную роль в развитии внутрипартийных баталий по национальному вопросу в связи с работой по созданию Союза Советских Социалистических Республик. Речь идет о различиях в расстановке акцентов по национальному вопросу между Лениным и Сталиным. Если первый неизменно делал особый упор на необходимости борьбы против великорусского национализма и шовинизма, то у Сталина эта тема, если и звучала, то весьма приглушенно. Каких-либо тревожных, бьющих в набат, призывов к борьбе против великорусского национализма у Сталина мы не встречаем. Он всегда довольно спокойно и весьма сдержанно оценивал опасность великорусского шовинизма. И в этом его бросающееся в глаза отличие от позиции Ленина.

Кстати, именно в резолюции поронинского совещания (в котором Сталин не принимал участие) тема борьбы против великорусского шовинизма прозвучала особенно резко. Обосновывая право угнетенных царской монархией наций на самоопределение, т. е. на отделение и образование самостоятельного государства, резолюция подчеркивала: «Этого требуют как основные принципы международной демократии вообще, так и, в особенности, неслыханное национальное угнетение большинства населения России царской монархией, которая представляет из себя самый реакционный и варварский государственный строй по сравнению с соседними государствами Европы и Азии. Этого требует, далее, дело свободы самого великорусского населения, которое неспособно создать демократическое государство, если не будет вытравлен черносотенный великорусский национализм, поддерживаемый традицией ряда кровавых расправ с национальными движениями и воспитываемый систематически не только царской монархией и всеми реакционными партиями, но и холопствующим перед монархией великорусским буржуазным либерализмом, особенно в эпоху контрреволюции»[459].

Сейчас нет смысла вдаваться в безусловно существовавшее и в то время различие в принципиальных позициях Ленина и Сталина в отношении великорусского шовинизма. Это — предмет самостоятельного исследования. Однако для нас важно, во-первых, зафиксировать данный факт как реальный, который можно установить, внимательно анализируя соответствующие работы Ленина и Сталина. Во-вторых, отметить, что это различие стало одним из источников так называемого конфликта между Лениным и Сталиным в начале 20-х годов, когда решались кардинальные вопросы строительства нового федеративного государства. В широком политическом контексте это различие имело принципиальное значение и повлекло за собой далеко идущие последствия. Но об этом пойдет речь в соответствующей главе, посвященной политическим разногласиям по вопросу об автономизации и борьбе за политическое наследство Ленина. Здесь же, как мне кажется, уместно отметить некоторые истоки разногласий по национальному вопросу между Лениным и Сталиным, которые, правда, не четко очерчены, а намечены лишь пунктиром.

Подводя краткий итог рассмотрению вклада Сталина в развитие теории национального вопроса, можно с полным правом утверждать, что эта работа обозначила своего рода новую траекторию в политической орбите будущего преемника Ленина.

Он заявил о себе, причем во всероссийском масштабе, не только как практик подпольной революционной деятельности, но и как теоретик. В среде большевистской эмиграции, где тон задавали хорошие ораторы, люди, получившие университетское образование, знавшие несколько иностранных языков, повидавшие мир и обретшие европейский лоск, претензия человека с незаконченным семинарским образованием на роль партийного теоретика, вызывала, по всей видимости, удивление, если не сказать большего. Однако факт остается фактом: именно этот человек достаточно громко заявил о себе как о теоретике национального вопроса. Думается, что недалек от истины известный английский историк А. Буллок, следующим образом охарактеризовавший значение статьи Сталина для его дальнейшей политической карьеры: «Работа эта не только повысила авторитет Сталина в партии (тем самым усилив его самомнение), будучи напечатана в ведущем теоретическом органе, но и завоевала ему репутацию специалиста в национальном вопросе, послужив основанием для его назначения через пять лет на должность наркома по делам национальностей в большевистском правительстве»[460].


3. Последний арест

Период работы над статьей по национальному вопросу и участие в партийных совещаниях, а также встречи с Лениным в конце 1912 — начале 1913 гг. стали самым продолжительным по времени пребыванием Сталина за границей. Отправившись в конце декабря 1912 года в Краков, Сталин возвращается в середине февраля 1913 года в Петербург. Здесь он вместе со Свердловым приступает к работе по реорганизации редакции газеты «Правда». Ленин в это время неоднократно выражал свое недовольство тем, что газета по ряду важных вопросов занимала недостаточно четкую позицию. Речь шла в первую очередь о вопросах борьбы с ликвидаторским течением, которое фактически ориентировалось на прекращение всякой нелегальной партийной деятельности, что в конечном счете ставило под вопрос само существование большевистской партии. Серьезные проблемы имелись и в освещении деятельности думской социал-демократической фракции. Единства в этой фракции не было, да и вообще едва ли оно могло быть ввиду принципиальных расхождений между большевистскими депутатами и депутатами от меньшевиков. Несмотря на то, что, казалось, имелась реальная почва для совместной работы перед лицом общей задачи борьбы с царизмом, точек соприкосновения по принципиальным политическим вопросам почти не находилось. Легче было назвать вопросы, по которым они расходились, чем вопросы, по которым находили общий язык.

Как показывают имеющиеся в нашем распоряжении факты, и в вопросах тактической линии внутри тогда единой социал-демократической фракции в Государственной думе Сталин занимал позицию, в известном смысле отличавшуюся от позиции Ленина. Он, и это видно из его письма, отправленного из Кракова в Женеву Каменеву в декабре 1912 года, отстаивал более гибкую тактику, высказывал сомнения в целесообразности жесткой линии. «Ильич рекомендует «твердую политику» шестерки[461] внутри фракции, политику угроз большинству фракции, политику апелляции к низам, против большинства фракции, но Ильич [уступит], ибо ясно само собой, что для такой твердой политики шестерка еще не созрела, не подготовлена, что нужно сначала укрепить шестерку, а потом бить ею большинство фракции, как Илья [Муромец] бил татар татарином. Кроме того, очень может быть, что месяца через два-три уже будет большинство во фракции (есть надежда перетащить одного-двух), и тогда у нас появится возможность бить фракцией ликвидаторов, это гораздо выгоднее. Посему нужно работать и немножечко подождать с твердой политикой. Последняя ошибка с участием в «Луче»[462] лишний раз показывает, что нужно, прежде всего, укрепить самое шестерку, желающую быть большевистской, но еще не вполне большевистскую. Шестерке на каждом шагу [нужно] что […] в руководителе: я случайно не присутствовал на одном из заседаний фракции и это было достаточно, чтобы шестерка выкинула глупость с «Лучом». Словом — нужно немного подождать… Ну-с, пока, крепко жму руку. Коба»[463].

Приводя этот факт (а имеются и некоторые другие), свидетельствующий о наличии достаточно отчетливых разногласий или различий в позиции Ленина и Сталина по отдельным вопросам партийной тактики, я вовсе не хочу, чтобы создалось превратное впечатление, будто их разделяла чуть ли не некая политическая пропасть. Как видно из существа затронутых проблем, речь идет не о принципиальных разногласиях, а всего лишь о различиях в подходах и методах, о разных акцентах. Кроме всего прочего, данные примеры как раз и характеризуют Сталина как самостоятельную фигуру, как политика, обладающего собственным взглядом на происходившие события, и способного отстаивать эту свою позицию. В хрущевские и брежневские времена на таких моментах делалось особое ударение, чтобы противопоставить Ленина Сталину и изобразить последнего чуть ли не в качестве политического противника Ленина. Однако объективный анализ существа всех этих и других расхождений, имевшихся между ними, не дает оснований для подобных далеко идущих выводов. Подобного рода выводы и заключения диктовались не чем иным, как политической конъюнктурой и не имели ничего общего с подлинно научным исследованием.

Однако вернемся к нашей непосредственной теме.

Большевики старались уловить и использовать в своих целях наметившийся сдвиг в народных настроениях. Развитие ситуации в стране наполняло новым свежим ветром их паруса, сулило укрепление их позиций в общем революционном потоке. Поэтому оптимизмом дышит и написанное Сталиным воззвание ЦК партии большевиков в связи с годовщиной ленского расстрела. «Расстрел на Лене открыл новую страницу в нашей истории. Чаша терпения переполнилась. Прорвалась плотина народного негодования. Тронулась река народного гнева. Слова царского лакея Макарова «так было, так будет» подлили масла в огонь. Они оказали такое же действие, как в пятом году приказ другого царского пса Трепова: «патронов не жалеть!». Забурлило, запенилось рабочее море. И дружной, почти полумиллионной стачкой протеста ответили русские рабочие на ленский расстрел. И высоко подняли они наше старое красное знамя, на котором рабочий класс снова начертал три главных требования русской революции:

8-часовой рабочий день — для рабочих.

Конфискация всех помещичьих и царских земель — для крестьян.

Демократическая республика — для всего парода!»[464]

Словом, обстановка в России обозначила все более растущие, зримые признаки приближения новой революционной волны. И, естественно, для Сталина открывались широкие, можно сказать, доселе невиданные возможности принять самое активное и непосредственное участие в работе уже в качестве достаточно видного деятеля большевистской партии общероссийского масштаба. Но, как говорится, перспективы светлые, да путь извилистый. Именно в это время в судьбе Сталина произошел весьма важный и, как мне кажется, оставивший глубокий след на всем его характере, поворот. Речь идет об очередном его аресте (что само по себе не было чем-то из ряда вон выходящим) и — это самое главное — высылке в Туруханский край под гласный надзор полиции сроком на четыре года.

Буквально через считанное число дней после возвращения из-за границы Сталин был 23 февраля 1913 г. арестован в зале Калашниковской биржи во время концерта, устроенного большевистской организацией Петербурга. Обстоятельства этого последнего в его жизни ареста довольно любопытны. О них оставили свои воспоминания некоторые довольно видные в свое время в партии деятели, в частности, старый большевик А. Шотман. Написанная им книга вышла в свет, можно сказать, лишь на заре безудержного восхваления Сталина, поэтому она не вызывает больших сомнений относительно достоверности приводимых фактов. Хотя, и на ней уже видны отблески расцветавшего культа вождя.

Вот как описывает арест Сталина автор этих воспоминаний.

«В разгар вечера пришел тов. Сталин, после приезда из-за границы скрывавшийся в Петербурге и руководивший «Правдой» и большевистской частью думской фракции. Как впоследствии стало известно, т. Сталин отказывался пойти на этот вечер, с полным основанием полагая, что там будут шпики, которые могут его узнать. Но Малиновский убедил его, гарантируя ему полную безопасность, расписав расположение комнат, имеющих запасные выходы, через которые можно уйти при малейшей опасности. Арестовали тов. Сталина, если не ошибаюсь, приблизительно через час после его прихода. Тов. Сталин сидел за столом, спиною к залу, и с кем-то разговаривал. Григорий Иванович Петровский и я стояли от него не более, как в пяти-шести шагах. Мы сразу не заметили, что сзади к т. Сталину подошел жандармский офицер и, наклонившись к нему, что-то тихо ему сказал.

Офицер был без обычных побрякушек, и даже погоны как-то не бросались в глаза. Тов. Сталин, еще не видя жандарма, но услыхав его слова, круто повернулся и что-то сердито произнес, чего мы не разобрали.

Потом спокойно пошел в сопровождении жандармского офицера, окруженного сонмом шпиков. Вслед за тов. Сталиным пошел Малиновский, «протестуя» против ареста и делая вид, что он принимает все меры к его освобождению.

Теперь известно, что арест т. Сталина был организован и выполнен Малиновским»[465].

В литературе о Сталине фигурируют и другие детали последнего ареста Сталина. Так, упоминавшийся выше Э. Смит со ссылкой на депутата Думы от большевиков Бадаева, пишет о якобы имевшем место следующем коротком диалоге между Сталиным и жандармами:

Жандарм: «Джугашвили, наконец, мы взяли тебя!»

Сталин: «Я не Джугашвили. Моя фамилия Иванов»

Жандарм: «Расскажи эту историю своей бабушке.»[466]

Наконец, я приведу еще одно мемуарное свидетельство последнего ареста Сталина, принадлежащее перу Т.А. Словатинской, старой большевички, участницы событий тех дней. Вот, как все выглядело в ее изображении: «Помню всю историю, как сейчас. Сталин сидел за столиком в одной из комнат и беседовал с депутатом Малиновским, когда заметил, что за ним следят. Он вышел на минутку в артистическую комнату и попросил кого-то из товарищей вызвать меня из буфета. (Я дежурила там, так как сбор с буфета тоже шел в нашу кассу.). Мы разговаривали всего несколько минут. И.В. (Сталин — Н.К.) успел сказать мне, что появилась полиция, уйти невозможно, очевидно, он будет арестован. Он попросил меня сообщить в ПК (Петербургский комитет — Н.К.), что перед концертом он был у Малиновского и думает теперь, что оттуда и следили.

Действительно, как только он вернулся на свое место, к столику подошли двое в штатском и попросили его выйти. Сделали они это тихо и деликатно. Публика не обратила внимания, вечер продолжался. О том, что Малиновский провокатор, никто еще не знал, однако этот случай показался подозрительным… Впоследствии И.В. рассказывал, что когда в день ареста он зашел по делу к Малиновскому домой, тот очень настойчиво звал его с собой на концерт. И.В. совсем не хотел идти, отговаривался тем, что у него нет настроения и вообще он совсем неподходяще одет, но Малиновский пристал, даже нацепил какой-то свой галстук»[467].

В конце концов обстоятельства и детали ареста Сталина в зале биржи в Петербурге носят частный характер, хотя и имеют определенное значение. Я привел несколько свидетельств очевидцев одного и того же события, и все они в той или иной степени расходятся в конкретных деталях. Это лишний раз подтверждает ту простую мысль, что к личным воспоминаниям необходимо относиться весьма критически. По крайней мере учитывать эти их особенности, когда такие свидетельства ложатся в основу тех или иных исторических выводов.


4. Туpyxанская ссылка

Некоторые биографы Сталина, с достаточным, на мой взгляд, основанием, считают Туруханскую ссылку одним из важнейших периодов его жизни, оказавших большое влияние на его формирование[468]. Причем речь идет не только о политических аспектах, но и чисто человеческих качествах. Конечно, к тому времени, когда он оказался в Туруханской ссылке, его характер и основные политические воззрения уже вполне сформировались. Человек, как известно, формирует свой характер и свои взгляды на протяжении всей жизни. Но в ней бывают и такие полосы, которые оставляют глубокий и неизгладимый след, кладут незримую печать на всю жизненную судьбу, служат неким рубежным этапом. Таким рубежом для Сталина и явилась Туруханская ссылка.

После ареста 23 февраля 1913 г. он на протяжении более четырех месяцев находился в петербургской тюрьме, ожидая приговора властей. Однако снова, как и раньше, дело до суда не дошло, очевидно по той же самой причине: у полиции не было законных и убедительных доказательств, чтобы вынести его дело на суд. Ведь одних полицейских донесений, а тем более сообщений провокаторов было явно недостаточно, чтобы устроить судебный процесс. 2 июля 1913 г. Сталин высылается по этапу в Туруханский край под гласный надзор полиции сроком на четыре года.

11 июля он прибывает в Красноярск, а через четыре дня направляется в Туруханск, откуда 10 августа — в место своего «постоянного пребывания» небольшой поселок Костино. Образно говоря, он оказался у черта на куличках. И это было отнюдь не случайно. Оторванность, можно сказать, чуть ли не герметическая изолированность от внешнего мира, должны были предотвратить возможность его побега из ссылки и возвращение к прежней активной партийной работе.

В Костино он оказался вместе с другим видным деятелем большевистской партии Я.М. Свердловым, являвшимся, как и Сталин, членом ЦК партии и Русского бюро ЦК. Свердлов был арестован по прямому доносу провокатора Р. Малиновского. Царская охранка, таким образом, попыталась серией арестов видных большевиков-подпольщиков парализовать деятельность партии в пределах империи, считаясь с фактом общего нарастания революционной борьбы в этот период.

Туруханская ссылка по праву имела репутацию одной из самых суровых среди других, также далеко не комфортных мест, куда направлялись царскими властями активные противники режима. Сюда ссылали, как правило, наиболее деятельных, неугомонных представителей революционного движения, добиваясь таким способом устранения их из политической борьбы. Расчет был и на то, что суровые условия могут сломить человека, подорвать его моральный дух, убежденность, желание и дальше вести революционную работу. Эта специфическая «антиреволюционная профилактика» приносила свои плоды. Среди ссыльных нередко были самоубийства, не говоря уже о других, менее драматических случаях. Морально-психологическое воздействие суровых условий бескрайнего Туруханского края на состояние ссыльного не случайно не раз отмечал Я. Свердлов в своих письмах оттуда. Вот одно из них: «Оторванность у нас сильная от всего живого, и это самое тяжелое. Надо обладать сильным источником внутренней бодрости, чтобы не подвергнуться воздействию мертвечины. На большинство ссылка действует положительно гибельно, заставляя целиком уходить в мелочные, будничные вопросы. Таков результат отсутствия широких интересов, живых связей с жизнью. Но некоторым удается сохранить «душу живу»»[469].

Мне кажется, что бесспорный интерес представляет собой описание самого Туруханского края и условий жизни там, которое оставил Я. Свердлов. В некотором смысле оно может рассматриваться и как свидетельство самого Сталина, с которым Свердлов провел многие месяцы Туруханской ссылки в затерявшемся за полярным кругом поселении Костино. Вот что писал Свердлов о Туруханском крае:

«Туруханский край занимает огромное пространство. Начинаясь в 400 верстах от Енисейска он тянется по реке Енисею, доходя до Ледовитого океана. На западе граничит с Томской и Тобольской губерниями, на востоке — с Иркутской и Якутской. Населен крайне редко. По Енисею живут преимущественно крестьяне. Деревни (по местному зовутся станками) их отстоят одна от другой на 20–40 верст. В верховьях края встречаются селения и в 25–30 домов, но ниже центра, села Монастырского (1000 верст от Енисейска), обычным их типом является поселок из 2–5 домов.

По различным притокам Енисея и в глухих тундрах живут различные инородцы: остяки, тунгусы, юраки, долганы, самоеды. Все население, как крестьяне, так и инородцы, занимается рыбным промыслом и звероловством, с той лишь разницей, что у крестьян главным источником существования служит рыбный промысел, а у инородцев — пушной. Кроме того, многие инородцы занимаются оленеводством…

Культурное развитие и тех и других крайне низкое. Грамотных даже среди крестьян незначительный процент… На весь край лишь две школы, и те церковно-приходские, и обе в верховьях… Общественная жизнь совершенно неразвита.

Местное население пребывает в полной кабале у различных торговцев — скупщиков рыбы и пушнины… Преобладает натуральный обмен. Рыба и пушнина вымениваются непосредственно на товары. При низкой расценке местной добычи цены на все товары неимоверно высоки. Даже и в средний по добыче год к весне многие заболевают цингой… Эпидемии оспы, тифа уносят массу жертв. Обильную жатву собирает и потребление алкоголя… За лето жизнь края несколько оживляется. Ходят пароходы (частные и казенные), успевая сделать два рейса…

В момент наибольшего скопления количество ссыльных доходило до двух с лишним тысяч человек… В настоящее время (статья написана в период пребывания Свердлова в ссылке — Н.К.) число ссыльных немногим больше сотни. С самого начала массовой ссылки в край наряду с административно-ссыльными доставлялись и ссыльнопоселенцы. Между этими двумя категориями существенное различие: административные ссылаются на срок не выше 5 лет, за время ссылки получают казенное пособие в размере 15 рублей в месяц, по окончании могут ехать куда угодно, в любой пункт России, за побег могут быть подвергнуты 3 месяцам тюрьмы. Ссыльно-поселенцы только через 9 лет получают право жительства по Сибири, становясь крестьянами, пособия из казны не получают, за побег без перехода границы Сибири могут быть приговорены до 1 года 4 месяцев тюрьмы, а за переход границы — к 3 годам каторги…

Оторванность от российской жизни неимоверная. Газеты доходят лишь в очень солидном возрасте, на 25–27 день по появлении на свет. Всего лишь год, как проведен телеграф, да и то только до села Монастырского. Война лишь усилила остроту оторванности… Не осталась война без влияния и на материальное положение. Дороговизна жизни возросла значительно, а ресурсы уменьшились. Получавшаяся некоторыми помощь из дому почти прекратилась. Если и до войны едва-едва можно было прожить на 15 рублей, то теперь тем более трудно. Особенно тяжело приходится поселенцам. На них сильнее сказывается и обеднение крестьян вследствие падения цен на рыбу и пушнину…

Климат края крайне суров. Уже в центре морозы достигают часто 70° по Цельсию…»[470]

Картина, нарисованная Свердловым, в известной степени передает обстановку последней сталинской ссылки. Не надо обладать богатым воображением, чтобы представить себе условия, в которых оказался Сталин во время Туруханской ссылки. Исторические источники и мемуарные воспоминания, которые давали бы возможность воссоздать с должной достоверностью прожитые им в ссылке годы, достаточно скромны, хотя и более обширны и более разнообразны, чем по другим его ссылкам и пребываниях в тюрьме. Имеется несколько любопытных упоминаний об эпизодах, случившихся с ним в Туруханской ссылке, в официальных выступлениях самого Сталина. Ценным источником служат несколько его личных писем, сохранившиеся в партийном или полицейском архивах. Некоторая информация содержится в воспоминаниях лиц, близких к Сталину, в частности в воспоминаниях A.С. Аллилуевой — сестры будущей жены Сталина Н.С. Аллилуевой. Некоторые эпизоды его злоключений в Туруханской ссылке описаны в пересказе людей, встречавшихся со Сталиным впоследствии. В обоих случаях речь идет о событиях, записанных с его собственных слов. Что касается официальных данных, проходивших тщательную проверку и редактуру при жизни Сталина, то в биографической хронике, помещенной во втором томе собрания его сочинений, упоминаются буквально несколько скупых фактов, относящихся к его политической деятельности в период Туруханской ссылки.

Бесспорный, хотя и весьма специфический, интерес представляют полицейские материалы, касающиеся его пребывания в ссылке. Ценные детали содержатся и в опубликованных письмах Я. Свердлова, написанных им из ссылки во время совместного проживания там со Сталиным, а также позже, когда они уже жили в разных местах. Специально Туруханской ссылке Сталина посвящены и воспоминания B. Швейцер, члена большевистской партии, жены С. Спандарьяна, избранного на Пражской конференции членом ЦК партии. Эти воспоминания написаны в 1937 году. Неудивительно, что они выдержаны в восторженно-апологетическом ключе, и поэтому, разумеется, не все факты, упоминаемые в них, можно принять на веру. Скорее, их следует оценивать весьма критически. И тем не менее, многие эпизоды и житейские детали, о которых сообщает В. Швейцер, представляются вполне достоверными, чтобы их использовать, разумеется, с долей здорового скептицизма, при освещении жизни Сталина в этот период.