Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




СОВРЕМЕННАЯ ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

СОВРЕМЕННАЯ ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Библиотека психоаналитической литературы

под общей редакцией М. М. Решетникова и А. И. Белкина

Зигмунд Фрейд

МЫ И СМЕРТЬ

ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА НАСЛАЖДЕНИЯ

Сергеи Рязанцев

ТАНАТОЛОГИЯ — НАУКА О СМЕРТИ

Восточно-Европейский Институт Психоанализа Санкт-Петербург 1994

382 с.

 

Зигмунд Фрейд

МЫ И СМЕРТЬ

Перевод Е. Баевской

 

ВЛЕЧЕНИЕ К СМЕРТИ

По свидетельствам современников, Вильгельм Штекель (1868—1940) был первым, кто использовал термин “Танатос” для обозначения влечения к смерти, который в последующем приобрел более широкое содержание и в настоящее время применяется в психоанализе для обобщенной характеристики любых деструктивных (саморазрушительных) тенденций.

Вильгельм Штекель, вначале пациент, а затем — один из наиболее талантливых последователей Фрейда, был достаточно известным в Вене практикующим врачом и человеком, наделенным рядом других несомненных дарований. Современники отмечали его исключительные способности к поэзии и вообще к литературному творчеству, он был превосходным музыкантом, полемистом и публицистом. По оценкам некоторых историографов психоанализа, именно благодаря последнему из упомянутых дарований, идеи Фрейда на протяжении достаточно длительного периода пропагандировались практически всеми немецкими газетами, а клинические разборы и описания случаев из практики Вильгельма Штекеля — и специалистами, и широкой аудиторией — почти всегда воспринимались с искренним восхищением.

Тесное сотрудничество Фрейда и Штекеля продолжалось почти 16 лет (1896—1912). Фрейд всегда немного недолюбливал Штекеля за его нередко излишнюю самоуверенность, чрезмерную критичность и недисциплинированность, что, в конечном итоге, явилось официальной причиной их разрыва. Как и в других аналогичных случаях (с К. Юнгом и А. Адлером), Фрейд не просто прекращал всякие отношения, но и вообще “вычеркивал” человека из своей жизни. Возможно, поэтому, уделяя в зрелые и, особенно — в последние, наиболее мучительные, годы жизни пробле-

 

мам танатологии все больше внимания, и даже постулировав наличие “инстинкта смерти” неизлечимо больной Фрейд никогда не упоминал “Танатос” в своих работах, хотя периодически и использовал этот термин в процессе публичных дискуссий.

Разрыв двух ученых, как это нередко случается и сейчас, не имел в своей основе никаких принципиальных расхождений по вопросам теории или практики. Причины носили исключительно личный характер, что подтверждается и высказыванием самого Фрейда о том, что побуждением к разрыву со Штекелем явилось “его поведение, о котором неудобно публично распространяться. Любой аналитик легко увидит как много враждебности заключено именно в этой “сдержанности”.

Прежде чем предоставить читателю возможность перейти к самому обсуждаемому предмету, который, в силу специфики нашего отношения к смерти, пока еще очень мало исследован, я хотел бы все-таки отдать должное Вильгельму Штекелю и кратко отметить некоторые его неоспоримые (и пока мало известные у нас в России) заслуги в развитии психоанализа,

Во-первых, как уже упоминалось, он первым обратил внимание на постоянное присутствие символов смерти в сновидениях и фантазиях практически всех пациентов и ввел в психоанализ понятие о Танатосе. У любой сколько-нибудь значительной идеи всегда появляется много “со-авторов, но приоритет Ште-келя в данном случае является неоспоримым, и это, хотя и без особого энтузиазма (что достаточно понятно), в 1922 году признал сам Фрейд.

Во-вторых, Штекель отличался особым талантом к интерпретации сновидений, и уже после разрыва с венским психоаналитическим обществом он иногда позволял себе “развлечение” переинтерпретации содержания сновидений, опубликованных Фрейдом или кем-либо другим из его ближайшего окружения. И эти заочные, безусловно, отчасти “хулиганские” (вне знания пациента и его отношений), интерпретации нередко оказывались более убедительными.

В-третьих, Штекель известен как “освободитель человечества” от длительное время культивируемого церковью, а затем — и медициной, страха последст

 

вий онанирования (“поскольку онанируют все, то, следовательно, онанизм, как таковой, безвреден”). Я считаю необходимым упомянуть об этом особо, так у нас до настоящего времени, в том числе — во врачебной среде, можно все еще столкнуться с убежденными сторонниками “средневековой” точки зрения на этот вопрос. Более того, нередко именно внушенные ^пекущимися” о благе ребенка родителями или врачами.-”вредителями” представления о каком-то вреде или греховности онанирования приводят к различным невротическим и сексуальным расстройствам, с которыми сталкивается, практически, каждый практикующий психотерапевт. Один мой пациент, запуганный в детстве матерью “кошмарными” последствиями онанирования и мучительно ожидавший наступления импотенции, начиная с 13 лет, лишь к 40 годам, в результате достаточно длительной терапии, смог избавиться от этого непрерывного страха ожидания и массы других, спровоцированных этим же внушением страхом, невротических расстройств, пройдя через серию разводов и унизительных поисков причин для разрыва с другими женщинами “до того, пока они не узнали о его приближающейся сексуальной несостоятельности”. Этот случай лишь один из многих. Поэтому я еще раз, апеллируя уже к современным научным данным, считаю необходимым подтвердить, что Штекель был абсолютно прав: в детском и юношеском возрасте, а при определенных обстоятельствах и в зрелом — онанируют все, мальчики и девочки, мужчины и женщины, бедные и богатые, профессора и неквалифицированные рабочие, и никакого вреда от этого нет и быть не может. Это абсолютно нормальное, психологически и физиологически обусловленное явление, причем, характерное не только для человека, но и для животных.

Штекель также первым обратил внимание на так называемую “скрытую гомосексуальность”, которая в наше время все больше и больше приобретает характер общечеловеческой тенденции. В частности, еще в начале века Штекель отмечал, что это не женщины проявляют склонность к новым эталонам красоты;

причина в том, что их генетически заданная “округлость форм” постепенно утрачивает свою сексуальную привлекательность, поэтому они вынуждены ко-

 

ротко стричь волосы, постоянно заботиться о том, чтобы, вопреки своей природе, выглядеть сухощавыми и жилистыми, все более отказываясь даже от того, что традиционно считалось безусловным достоянием женщины — стыдливости. Эта тема, конечно, является самостоятельной, но имеет непосредственное отношение к психоаналитической гипотезе о Танато-се, в основе которой лежит признание наличия и последовательного усиления генетически  заданных деструктивных (саморазрушительных) тенденций во всех проявлениях индивидуальной и общественной жизни, и отношения между полами не составляют исключения.

Штекелю же принадлежит гипотеза о том, что у каждого человека, а у невротика — тем более, есть своя, только для него адекватная форма сексуального удовлетворения; и отсутствие возможностей для ее реализации, в том числе в результате следования традициям или “приверженности” так называемым “обычным” формам сексуальных контактов, может явиться самостоятельной причиной невроза.

Особое внимание на протяжении всей жизни Ште-кель уделял так называемым “актуальным неврозам” и “актуальным психическим конфликтам”, в основе которых, по его гипотезе, всегда лежит бессознательный конфликт между “тайным” идеалом своего Я и реальным положением личности в существующей или складывающейся иерархии тех или иных отношений. Поэтому, одна из задач психоанализа, как ее понимал Штекель (в данном случае — в полном согласии с Фрейдом), состоит в том, чтобы выявить противоречие между тайными, скрываемыми даже от самого себя, нередко — аморальной направленности, желаниями и влечениями и реальными возможностями для их реализации. То есть, причина болезни, например, Эдипов комплекс, заложена самой природой и всегда присутствует в каждом из нас, но невротизация и оживление патологических комплексов (в тех или иных формах) запускается именно через актуальный конфликт.

На основе своих экспериментальных исследований, посвященных поиску причин актуальных конфликтов, Штекель, следуя принципу Фрейда, постулировал наличие достаточно распространенного синдрома “веры

 

в великую историческую миссию”, проведя здесь определенную аналогию с неврозом Христа. И этот постулат также находит многочисленные подтверждения, в частности, я имею в виду идею Штекеля о том, что невероятное количество людей весьма скромных способностей в глубине души искренне верят, что им предназначена какая-то великая историческая миссия. Это особенно наглядно (и тем более печально) в нашем современном, глубоко невротизиро-ванном обществе, где убежденных в том, что они и есть единственно возможные, самые лучшие и самой историей призванные реформаторы гораздо больше, чем в состоянии принять психиатры. Будет справедливо отметить, что здесь открытие Штекеля прямо перекликается с комплексом неполноценности Альфреда Адлера.

Заслуживает упоминания и введенное Штекелем представление о защитном механизме “аннулирования”, характеризующемся как прямо противоположный “вытеснению”. Чтобы пояснить их различие, я напомню, что, когда в психоанализе говорят о “вытеснении”, речь идет о бессознательном устранении из сознания некоторых содержаний, о существовании которых пациент нередко даже не подозревает. В то же время, есть представления, о которых у пациентов имеется абсолютно точное знание, но в процессе фантазий, сновидений и, самое главное, в процессе их интерпретации это знание как бы отсутствует (“аннулируется”). Так, например, пациент знает, что он женат, но в процессе интерпретаций, в своем бессознательном, он может оказаться “абсолютным” холостяком. Этот механизм относится, конечно, не только к семейным и сексуальным отношениям: многие содержания сознания (или конкретные персона-лии) аннулируются нами гораздо чаще.

Введя термин Танатос, Штекель с самого начала отмечал огромное психическое напряжение, связанное с темой смерти вообще. Еще в 1910 году им высказывалось мнение, что в любых проявлениях повышенной тревожности присутствуют проявления инстинкта смерти, возникающего, по его мнению, как результат подавления сексуального инстинкта (в более широком смысле — инстинкта жизни, в психоанализе обозначаемого как Эрос). Штекелю же принадлежит и первое

 

описание  символических  проявлен'^:i  1.!;1рем.'^'"ия к смерти в фантазиях пациентов. И хотя Фрейд считал, что в интерпретациях Штекеля достаточно много путанич, тем не менее, он также согласился с тем, что идеи смерти могут быть обнаружены, фактически, в любой фантазии. Одновременно с этим, Фрейд отметил, что выявляемая во всех таких случаях путаница может являться следствием достаточно специфического конфликта между содержанием самой фантазии и ...фантазирующим, как целостной. личностью. Позднее, в 1913 г., исследуя происхождение моральности как формы проявления защиты против отнюдь не свойственной человеку необходимости следовать предписаниям ненавистной этики и как зачету любви от враждебности, Фрейд говорит о том, что это, возможно, подтверждает гипотезу Штеке-ля, которая первоначально Фрейдом была признана необоснованной (в частности, в отношении того, что ненависть и нелюбовь составляют первооснову всех отношений между людьми). К 1929 году точка зрения Фрейда на инстинкт смерти стала более определенной и, можно сказать, более категоричной: отдавая дань Штекелю, как первому, кто поднял эту проблему, он утверждал, что иным способом практически невозможно объяснить не связанные с эротикой проявления агрессивности человека и его неискоренимое стремление к разрушению. Учитывая это, более поздние заявления Штекеля о том, что Фрейд “заимствовал” его открытие, не ссылаясь на него, вряд ли можно признать обоснованными.

Идея инстинкта смерти независимо от В. Штекеля была сформулирована также другим выдающимся психоаналитиком — нашей соотечественницей Сабиной Шпильрейн — пациенткой, а затем — другом и ученицей К. Юнга; при этом Юнг (после разрыва с Фрейдом) также утверждал, что эта идея принадлежит Сабине, а Фрейд лишь заимствовал ее. Фрейд же и не скрывал этого и в своей работе “По ту сторону принципа наслаждения” отметил: “Определенная часть этих размышлений была предвосхищена Сабиной Шпильрейн (1912) в ее поучительной и интересной статье, которая, к сожалению, была не вполне ясна мне” (вероятно, имеется в виду — при первом. прочтении — М. Р.). Приоритеты, безусловно, вос-

10

 

становлены, но мне представляется чрезвычайно интересным тонкое наблюдение Фрейда о том, как часто нам бывает необходимо разрушить что-либо или кого-либо, чтобы удержаться от стремления разрушения самих себя, чтобы защититься против позывов к самоуничтожению.

В последующем идея Танатоса не раз вызывала продолжительные дискуссии, находила как сторонников, так и противников. Полностью и безоговорочно приняла эту идею, пожалуй, лишь известный английский аналитик Мелани Кляйн (1882—1960), которая восприняла фрейдовскую концепцию инстинкта смерти практически буквально и достаточно много внимания уделяла исследованиям проявлений и развития этого инстинкта, начиная с раннего детства. Ее постулат о наличии врожденных деструктивных влечений у детей в определенном смысле является модификацией этой идеи.

Публикуя прекрасное историко-культурологическое исследование профессора Сергея Рязанцева в серии “Библиотека психоаналитической литературы”, мы прежде всего исходим из того, что проблема смерти может быть понята именно и только в таком — ис-торико-культурологическом аспекте. Одновременно с этим, заслуживающим самой высокой оценки трудом нашего коллеги в книгу включены две работы 3. Фрейда: малоизвестная “Мы и смерть” и две главы из широкоизвестной “По ту сторону принципа наслаждения”. Тем, кто действительно интересуется психоанализом, я бы рекомендовал прочесть их и до, и после основного текста книги, обратив особое внимание на последнюю из упомянутых работ Фрейда.

Идеи Фрейда не были для него отвлеченным теоретизированием. Он жил ими. В равной мере, а скорее — даже в большей, нежели к Эросу, это относится к идее Танатоса. Об этом свидетельствует, в частности, глубоко пуританский образ жизни Фрейда, где практически не оставалось времени и места для Эроса, Но особенно ясно это показали его последние, наиболее мучительные годы жизни, избранный им способ ухода и завещание относительно своего праха.

В заключение этого краткого вступления я приведу лишь одну цитату из публикуемой в этой книге работы 3. Фрейда “По ту сторону принципа наслажде-

11

 

ния” (для более точного понимания которой следует напомнить, что Фрейд был убежденным дарвинистом и атеистом): “С точки зрения консервативной природы первичных влечений было бы большим противоречием, если бы целью жизни было никогда до этого не достигавшееся состояние. Скорее всего, этой целью должно быть старое исходное состояние, из которого живое существо когда-то вышло, и к которому оно, идя всеми окольными путями развития, стремится возвратиться. Если мы признаем как недопускающий исключения факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое, по причинам внутренним, то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть...”

Академик М. Решетников

 

Почтенные председательствующие и дорогие братья!

Прошу вас, не думайте, что я дал своему докладу столь зловещее название в приступе озорства. Я знаю, что многие люди ничего не желают слышать о смерти, быть может, есть такие и среди вас, и я ни в коем случае не хотел заманивать их на собрание, где им придется промучиться целый час. Кроме того, я мог бы изменить и вторую часть названия. Мой доклад мог бы называться не “Мы и смерть”, а “Мы, евреи, и смерть”, поскольку то отношение к смерти, о котором я хочу с вами поговорить, проявляем чаще всего и ярче всего именно мы, евреи.

Между тем вы легко вообразите, что привело меня к выбору этой темы. Это череда ужасных войн, свирепствующих в наше время и лишающих нас ориентации в жизни. Я подметил, как мне кажется, что сред11 воздействующих на нас и сбивающих нас с толку моментов первое место занимает изменение нашего отношения к смерти.

Каково ныне наше отношение к смерти? По-моему, оно достойно удивления. В целом мы ведем себя так, как если бы хотели элиминировать смерть из жизни; мы, так сказать, пытаемся хранить на ее счет гробовое молчание; мы думаем о ней — как о смерти!

Разумеется, мы не можем следовать этой тенденции беспрепятственно. Ведь смерть то и дело напоминает о себе. И тут мы испытываем глубокое потрясение, словно нечто необычайное внезапно опрокинуло нашу безопасность. Мы говорим: “Ужасно!” — когда разбивается отважный летчик или альпинист, когда во время пожара на фабрике гибнут двадцать молоденьких работниц или даже когда идет ко дну корабль с несколькими сотнями пассажиров на борту. Особенное впечатление производит на нас смерть кого-нибудь из наших знакомых; если умирает известный нам Н. или его брат, мы даже участвуем в похоронах. Но никто бы не мог заклю-

13

 

чить, исходя из нашего поведения, что мы признаем смерть неизбежной и твердо убеждены в том, что каждый из нас обречен природой на смерть. Наоборот, всякий раз мы находим объяснение, сводящее эту неизбежность к случайности. Один умер, потому что заболел инфекционным воспалением легких — никакой неизбежности в этом не было; другой уже давно тяжело болел, только не знал об этом; третий же был очень стар и дряхл (вопреки напоминанию: “On meurt a tout age”). Когда речь заходит о ком-нибудь из нас, евреев, можно подумать, будто ни один еврей вообще никогда не умирал от естественных причин. На худой конец, его залечил доктор, иначе он жил бы и поныне. Мы, правда, допускаем, что рано или поздно всем придется умереть, но это “рано или поздно” мы умеем отодвигать в необозримую даль. Когда у еврея спрашивают, сколько ему лет, он бодро отвечает: “До ста двадцати осталось лет этак шестьдесят!

Психоаналитическая школа, которую я, как вам известно, представляю, смеет утверждать, что мы — каждый из нас — в глубине души не верим в собственную смерть. Мы просто не в силах ее себе представить. При всех попытках вообразить, как все будет после нашей смерти, кто б\дет нас оплакивать и т. д., мы можем заметить, что сами, собственно говоря, продолжаем присутствовать при этом в качестве наблюдателей. И впрямь, тр\дно отдельному человеку проникнуться убеждением в собственной смертности. Когда он получает возможность проделать решающий опыт, он уже недоступен любым доводам.

Только черствый или злой человек рассчитывает на смерть другого или думает о ней. Мягкие, добрые люди, такие, как мы с вами, сопротивляются подобным мыслям, особенно если смерть другого человека может принести нам выгоду — свободу, положение, обеспеченность. А если все-таки случилось так, что этот другой умер, мы восхищаемся им чуть не как героем, совершившим нечто из ряда вон выходящее. Если мы враждовали, то теперь мы с ним примиряемся, перестаем его критиковать. De mortius nil nisi bene, и мы с удовольствием допускаем, чтобы на его надгробии начертали малодостоверную хвалебную эпитафию. Но когда смерть настигает дорогого нам человека — кого-нибудь из родителей, мужа или жену, брата, сестру, ребенка, дру-

14

 

га — мы оказываемся совершенно беззащитны. \ хороним с ним наши надежды, притязания, радогтп, отвергаем утешения п не желаем замены утраченному. Мы ведем себя как люди из рода Азра, умирающие вместе с любимыми.

Однако подобное отношение к смерти накладывает глубокий отпечаток на нашу жизнь. Она обедняется, тускнеет. Наши эмоциональные связи, невыносимая интенсивность нашей скорби делают из нас трусов, склонных избегать опасности, грозящей нам или нашим близким. Мы не осмеливаемся затевать некоторые, в сущности, необходимые предприятия, такие, как воздушные полеты, экспедиции в дальние страны, опыты со взрывчатыми веществами. Нас при этом гнетет мысль о том, кто заменит матери сына, жене мужа, детям отца, если произойдет несчастный случай,— а между тем все эти предприятия необходимы. Вы знаете девиз Ганзы:

Navigare necesse est, vivere non necesse (“Плавать мы обязаны, жить не обязаны”). Сравните его с еврейским анекдотом: мальчик упал со стремянки, и мать бежит за советом и помощью к раввину. “Объясните мне,— спрашивает раввин,— как еврейский мальчик попал на стремянку?”

Я говорю, что жизнь теряет содержательность и интерес, когда из жизненной борьбы исключена наивысшая ставка, то есть сама жизнь. Она становится пустой и пресной, как американский флирт, при котором заранее известно, что ничего не должно случиться, в отличие от любовных отношений в Европе, при которых обоим партнерам приходится помнить о постоянно подстерегающей их опасности. Нам необходимо чем-то вознаградить себя за это оскудение жизни, и вот мы обращаемся к миру воображаемого, к литературе, театру. На сцене мы находим людей, которые еще умеют умирать, да к тому же умереть могут только другие. Здесь мы удовлетворяем свое желание видеть саму жизнь, ставшую значительной ставкой в жизни, причем не для нас, а для другого. Собственно, мы бы ничуть не возражали против смерти, если бы она не полагала конец жизни, которая дается нам только один раз. Все-таки слишком это жестоко, что в жизни с нами может случиться то же, что в шахматной партии: один-единствен-ный неверный ход может вынудить нас к признанию своего проигрыша, с тем, однако, отличием, что отыг-

15

 

раться в следующей партии нам не удастся. В области вымысла мы находим то разнообразие жизней, в котором испытываем потребность. Мы умираем с одним из героев, но все-таки переживаем его, а при случае умираем еще раз с другим героем без малейшего для себя ущерба.

Что же меняет ныне война в этом нашем отношении к смерти? Очень многое. Наш договор со смертью, как я бы его назвал, перестает соблюдаться так, как прежде. Мы уже не можем упускать смерть из виду, нам приходится в нее поверить. Теперь люди умирают по-настоящему, и не единицы, а во множестве, подчас десятки тысяч в день. К тому же теперь это уже не случайность. Правда, может показаться, будто пуля случайно поражает одного и минует другого, но нагромождение смертей быстро кладет конец этому ощущению случайности. Зато жизнь, разумеется, снова становится интереснее, к ней возвращается полностью все ее содержание.

Здесь следовало бы разделить людей на две категории: тех, что сами участвуют в войне и рискуют собственными жизнями, следует отличать от других, которые остались дома и которым приходится только опасаться утраты близких, рискующих умереть от раны или болезни. Крайне интересно было бы, если бы мы обладали возможностью исследовать, какие душевные изменения влечет за собой у воюющих готовность к самопожертвованию. Но я об этом ничего не знаю; я, как и вы все, принадлежу ко второй группе, к тем, которые остались дома и дрожат за дорогих им людей. По моему впечатлению, та апатия, тот паралич воли, что присущ мне так же, как другим людям, находящимся в том же положении, что я, определяются в большей степени тем обстоятельством, что мы более не в силах поддерживать прежнее отношение к смерти, а нового взгляда на нее еще не нашли. Быть может, нашей с вами переориентации будет способствовать попытка сопоставить два разных отношения к смерти — то, которое мы вправе приписать древнему человеку, человеку первобытных времен, и другое, то, что сохраняется в каждом из нас, но незаметно для нашего сознания таится в глубочайших пластах нашей душевной жизни.

До сих пор я не сказал вам, дорогие братья, ничего такого, чего бы вы не могли знать и чувствовать так же хорошо, как я. А теперь мне выпадает возможность ска-

16

 

зать вам нечто, о чем вы, быть может, не знаете, а также нечто другое, что наверняка вызовет у вас недоверие. Мне придется с этим смириться.

Итак, каким же образом относился к смерти первобытный человек? Его отношение к смерти было весьма примечательно и лишено какой бы то ни было цельности, но скорее даже противоречиво. Однако впоследствии мы поймем причину этой противоречивости. Человек, с одной стороны, принимал смерть всерьез, признавал ее уничтожением жизни и в этом смысле пользовался ею, но, с другой стороны, отвергал ее, начисто ее отрицал. Почему это возможно? Потому, что к смерти другого, чужака, врага он относился в корне иначе, чем к собственной смерти. Смерть другого не вызывала у него возражений, он воспринимал ее как уничтожение и жаждал ее достичь. Первобытный человек был страстным существом, свирепым и коварным, как звери. Никакой инстинкт, имеющийся, по общему мнению, у большинства диких зверей, не препятствовал ему убивать и разрывать на куски существо своей же породы. Он убивал охотно и не ведая сомнений.

Древняя история человечества также полна убийств. И сегодня древняя история в том виде, как ее изучают наши дети в школе, представляет собой, в сущности, череду геноцидов. Смутное ощущение вины, изначально присущее человечеству, во многих религиях воплотившееся в признание исконной виновности, первородного греха, представляет собой, по всей видимости, память о преступлении, за которое несут ответственность первобытные люди. Из христианского вероучения мы еще можем вынести догадку о том, в чем состояло это преступление. Если сын Божий принес свою жизнь в жертву, чтобы искупить первородный грех человечества, то, согласно закону талиона, предписывающему воздаяние мерой за меру, этим грехом было убийство, умерщвление. Только оно могло потребовать в качестве возмездия такой жертвы, как жизнь. А поскольку первородный грех был виной перед Богом-отцом, значит, наидревнейшим преступлением человечества было, по всей видимости, умерщвление прародителя кочующим племенем первобытных людей, в памяти которых образ убитого позже преобразился в божество. В своей книге “Тотем и табу” (1913) я постарался собрать аргументы в пользу такого понимания изначальной вины.

17

 

Впрочем, разрешите мне заметить, что учение о первородном грехе не изобретено христианством, а представляет собой часть древнейших верований, которая долгое время сохранялась в подземных течениях разных религии. Иудаизм тщательно отодвинул в сторону эти смутные воспоминания человечества, и, быть может, именно поэтому он лишился права быть мировой религией.

Давайте же вернемся к первобытному человеку с его отношением к смерти. Мы слышали, как он относился к смерти чужака. Его собственная смерть была для него точно так же невообразима и неправдоподобна, как ныне для любого из нас. Однако для него был возможен случай, когда оба противоположных представления о смерти смыкались и вступали между собой в конфликт, и этот случай имел огромное значение и был чреват далеко идущими последствиями. Речь идет о случае, когда первобытный человек видел, как умирает кто-то из его близких — жена, ребенок, друг — которых он любил совсем так же, как мы любим своих близких, потому что любовь — чувство ничуть не менее древнее, чем кровожадность. Так он убеждался на опыте, что человек может умереть, потому что каждый из тех, кого он любил, был частицей его “Я”, но, с другой стороны, в каждом из этих любимых была и частица ему чуждая. Согласно законам психологии, которые верны и поныне, а в первобытные времена власть их распространялась еще шире, чем теперь, эти любимые оказывались одновременно также и чужаками, врагами, вызывавшими также и враждебные чувства.

Философы утверждают, что интеллектуальная загадка, которую картина смерти загадывала первобытному человеку, понуждала его к размышлению и становилась отправной точкой любого его умозрительного рассуждения. Я бы хотел поправить и ограничить этот постулат. Не интеллектуальная загадка и не каждый случай смерти, но конфликт чувств в виде смерти любимого и при этом все же чужого и ненавистного человека раскрепостил человеческую пытливость. Много позже из этого конфликта чувств родилась психология. Первобытный человек уже не мог оспаривать смерть, в своем горе он отчасти узнал на собственном опыте, что это такое, но вместе с тем он не хотел ее признавать, потому что не мог вообразить умершим самого себя. Тогда он пошел

18

 

на компромисс: он допускал смерть, но отрицал, что она есть то самое уничтожение жизни, которого он мысленно желал своим врагам. Над телом любимого существа он выдумывал духов, воображал разложение индивидуума на плоть и душу — первоначально не одну, а несколько. Вспоминая об умерших, он создавал себе представление об иных формах существования, для которых смерть — это лишь начало, он создавал себе понятие загробной жизни после мнимой смерти. Это дальнейшее существование было поначалу лишь расплывчатой, бессодержательной и пренебрегаемой добавкой к тому, которое завершалось смертью, оно еще носило черты убогости. Позвольте мне привести вам слова, в которых наш великий поэт Генрих Гейне — впрочем, в полном соответствии со стариком Гомером — заставляет мертвого Ахилла выразить свое пренебрежительное отношение к существованию мертвых.

Любой ничтожнейший мещанин, Живущий среди родных равнин, — И тот блаженней стократ, Чем я, усопший герой великий, Что в царстве мертвых зовусь владыкой.

И только позже религии удалось придать этому посмертному существованию достоинство и полноценность, а жизнь, завершаемую смертью, низвести всего-навсего до подготовки к нему. Затем, со всей последовательностью, жизнь была продолжена и в сторону прошлого: были придуманы предыдущие существования, второе рождение и переселение душ, и все это преследовало цель лишить смерть ее значения, состоявшего в отмене жизни. Весьма примечательно, что наше Священное писание не приняло в расчет этой потребности человека в гарантии его предсуществования. Напротив, там сказано, что Бога славит только живой. Я предполагаю — а вы безусловно знаете об этом больше, чем я,— что иудейская религия и литература, базирующаяся на Ветхом завете, по-другому относилась к учению о бессмертии. Но я бы хотел отметить и этот пункт в ряду прочих, воспрепятствовавших иудаизму заменить другие древние религии после их упадка.

У тела умершего любимого человека зародились не только представления о душе и вера в бессмертие, но и осознание вины, страх перед смертью и первые этические требования. Осознание вины произошло из двойст-

19

 

венного чувства по отношению к покойнику, страх смерти из идентификации с ним. Такая идентификация с точки зрения логики кажется непоследовательностью, поскольку ведь неверие в собственную смерть не было устранено. В разрешении этого противоречия мы, современные люди, также не продвинулись дальше. Древнейшее требование этики, возникшее тогда, но важное и теперь, гласило: “Не убивай”. Первоначально оно касалось любимого человека, но постепенно распространилось на нелюбимых, чужих, а в конце концов и на врага.

Теперь я хотел бы поведать вам об одном странном факте. В некотором смысле первобытный человек сохранился доныне и предстает нам в облике примитивного дикаря, который недалеко ушел от первобытных людей. Теперь вам естественно будет предположить, что этот дикий австралиец, житель Огненной Земли, бушмен и т. д., убивает без всякого раскаяния. Но вы заблуждаетесь, дикарь в этом отношении чувствительней цивилизованного человека, во всяком случае до тех пор, пока его не коснется влияние цивилизации. После успешного завершения свирепствующей ныне мировой войны победоносные немецкие солдаты поспешат домой, к женам и детям, и их не будет удерживать и тревожить мысль о врагах, которых они убили в рукопашном бою или дальнобойным оружием. Но дикарь-победитель, возвращающийся домой с тропы войны, не может вступить в свое селение и увидеть жену, пока не искупит совершенных им на войне убийств покаянием, подчас долгим и трудным. Вы скажете: “Да, дикарь еще суеверен, он боится мести со стороны духов убитых”. Но духи убитых врагов есть не что иное, как выражение его нечистой совести по причине содеянного им кровопролития.

Позвольте мне еще немного задержаться на этом древнейшем требовании этики: “Не убивай”. Его древность и категоричность позволяют нам прийти к одному важному выводу. Было выдвинуто утверждение, что инстинктивное отвращение перед пролитием крови коренится глубоко в нашей натуре. Набожные души охотно этому верят. Теперь мы с легкостью можем проверить это утверждение. Ведь мы располагаем прекрасными примерами такого инстинктивного, врожденного отвращения.

Давайте вообразим, что мы с вами находимся на юге на прекрасном курорте. Там разбит виноградник с от-

20

 

менным виноградом. В этом винограднике попадаются также и змеи, толстые черные змеи, в сущности, вполне безобидные создания, их еще называют змеями Эскулапа. В винограднике развешаны таблички. Мы читаем одну из них — на ней написано: “Отдыхающим строго запрещается брать в рот голову или хвост змеи Эскулапа”. Не правда ли, вы скажете: “В высшей степени бессмысленный и излишний запрет. И без него такое никому в голову не придет”. Вы правы. Но мы читаем еще одну такую табличку, предупреждающую, что срывать виноград запрещается. Этот запрет скорее покажется нам оправданным. Нет уж, давайте не будем заблуждаться. У нас нет никакого инстинктивного отвращения перед пролитием крови. Мы потомки бесконечно длинной череды поколений убийц. Страсть к убийству у нас в крови, и, вероятно, скоро мы отыщем ее не только там.

Оставим теперь первобытного человека и обратимся к нашей собственной душевной жизни. Как вы, вероятно, знаете, мы владеем определенным методом исследования, с помощью которого мы можем обнаружить, что происходит в глубинных пластах души, скрытых от сознания,— это своего рода глубинная психология. Итак, мы спрашиваем: “Как относится к проблеме смерти наше бессознательное?” И тут выясняется такое, чему вы не поверите, хотя для вас это также не является новостью, поскольку недавно я вам это уже описывал. Наше бессознательное относится к смерти в точности так же, как относился к ней первобытный человек. В этом плане, как и во многих других, в нас по-прежнему жив первобытный человек в его неизменном виде. Итак, бессознательное в нас не верит в собственную смерть. Оно вынуждено вести себя так, будто мы бессмертны. Быть может, именно в этом кроется тайна героизма. Правда, рациональным обоснованием героизма является мнение, что собственная жизнь может быть не так дорога человеку, как некоторые другие всеобщие и абстрактные ценности. Но, по-моему, чаще мы встречаемся с импульсивным или инстинктивным героизмом, который проявляет себя таким образом, словно черпает уверенность в известном кличе саперов: “Ничего с тобой не случится!” — и заключается, по сути, в том, чтобы сохранить веру бессознательного в бессмертие. Страх смерти, которым мы страдаем чаще, чем нам кажется, являет собой нелогичное противоречие этой уверенности.

21

 

Впрочем, чаще он имеет не столь древний источник и происходит по большей части от чувства вины.

С другой стороны, мы признаем смерть чужаков и врагов и прочим им смерть, подобно первобытному человеку. Разница лишь в том, что мы не в самом деле насылаем на них смерть, а только думаем об этом и желаем этого. Но когда вы согласитесь с существованием этой так называемой психической реальности, вы сможете сказать: “В нашем бессознательном все мы и поныне — банда убийц. В тайных наших мыслях мы устраняем всех, кто стоит у нас на пути, всех, кто нас огорчает или обижает. Пожелание “Черт бы его побрал!”, которое, являясь безобиднейшим междометием, так часто вертится у нас на языке, в сущности, означает:

“Смерть бы его побрала!” — и наше бессознательное вкладывает в него мощный и серьезный смысл. Наше бессознательное карает смертью даже за пустяки; как древнее афинское законодательство Дракона, оно признает смерть как единственную меру наказания преступника, из чего следует определенный вывод: каждый ущерб нашему всемогущему и самовластному “Я” является, в сущности, crimen laesae majestatis. Хорошо еще, что все эти свирепые желания не наделены никакой силой. Иначе род людской уже давно бы прекратился, и не уцелел бы никто — ни самые лучшие и мудрые из мужчин, ни самые прекрасные и очаровательные из женщин. Нет, не будем заблуждаться на этот счет, мы по-прежнему те же убийцы, какими были наши предки в первобытные времена.

Я могу рассказать вам об этом совершенно спокойно, потому что знаю, что вы мне все равно не поверите. Вы больше доверяете своему сознанию, отвергающему подобные предположения как клевету. Но я не могу удержаться и не напомнить вам о поэтах и мыслителях, которые понятия не имели о психоанализе, а между тем утверждали нечто подобное. Вот только один пример! Ж. Ж. Руссо в одной из своих книг обрывает рассуждения, чтобы обратиться к читателю с необычным вопросом: “Представьте себе,— говорит он,— что в Пекине находится некий мандарин (а Пекин был тогда еще дальше от Парижа, чем теперь), чья кончина могла бы доставить вам большую выгоду, и вы можете его убить, не покидая Парижа, и, разумеется, так, что никто не узнает о вашем поступке, простым усилием воли. Уверены ли

22

 

вы, что не сделаете этого?” Что ж, я не сомневаюсь, что среди собравшихся здесь почтенных братьев многие с полным основанием могут утверждать, что они бы этого не сделали. Но, в общем, не хотел бы я быть на месте того мандарина и думаю, что ни одна страховая компания не заключила бы с ним договор о страховании жизни.

Ту же неприятную истину я могу высказать вам в другой форме, так что она даже доставит вам удовольствие. Я знаю, все вы любите слушать шутки и остроты, и надеюсь, вас не слишком заботит вопрос, на чем основано удовольствие, получаемое нами от таких шуток. Есть категории шуток, называемых циничными, причем они относятся далеко не к самым худшим и не к самым плоским. Открою вам, что тайну таких шуток составляет искусство так подать скрытую или отрицаемую истину, которая сама по себе звучала бы оскорбительно, чтобы она могла даже порадовать нас. Такие формальные приемы понуждают вас к смеху, ваше заранее заготовленное мнение оказывается обезоружено, а потому истина, которой вы в ином случае оказали бы отпор, украдкой проникает в вас. Например, вам знакома история про человека, к которому в присутствии компании знакомых вручили траурное извещение, а он, не читая, сунул листок в карман. “Разве вы не хотите знать, кто умер?” — спрашивают у него. “Ах, какая разница,— гласит ответ,— в любом случае у меня нет возражений”. Или другая, про мужа, который, обращаясь к жене, говорит: “Если один из нас умрет, я перееду в Париж”. Это циничные шутки, и они бы не были возможны, если бы в них не сообщалась отрицаемая истина. Как известно, в шутку можно даже говорить правду.

Дорогие братья! Вот еще одно полное совпадение между первобытным человеком и нашим бессознательным. И тут, и там возможен такой случай, когда оба устремления, одно — признать смерть уничтожением, а другое — отрицать ее существование, сталкиваются и вступают в конфликт. И случай этот для нашего бессознательного тот же, что и у первобытного человека:

смерть или смертельная опасность, грозящая любимому человеку — кому-нибудь из родителей, супругу, брату или сестре, детям или близким друзьям. Эти любимые люди, с одной стороны, внутренне принадлежат нам, входят в состав нашего “Я”, но, с другой стороны, они отчасти и чужие нам, то есть враги. Самым сердечным,

23

 

самым задушевным нашим отношениям, за исключением очень немногих ситуаций, всегда присуща крошечная доля враждебности, дающая толчок бессознательному пожеланию смерти. Но из конфликта обоих стремлений уже рождается не понятие о душе и не этика, а невроз, который позволяет нам глубже познакомиться и с нормальной душевной жизнью. Изобилие преувеличенно нежной заботы между членами семьи покойного и совершенно беспочвенные упреки, которыми они сами себя осыпают, открывают нам глаза на распространенность и важность этого глубоко запрятанного пожелания смерти.

Не хочу далее рисовать вам эту оборотную сторону картины. Скорее всего, вы бы ужаснулись, и ужаснулись не напрасно. Природа и здесь устроила все тоньше, чем это сделали бы мы. Нам бы наверняка в голову не пришло, что такое соединение любви с ненавистью может послужить к нашей же пользе. Однако пока природа работает с таким противоречием, она заставляет нас все время будоражить нашу любовь и подновлять ее, чтобы защитить ее от таящейся за нею ненависти. Можно сказать, что прекраснейшие проявления любви существуют благодаря реакции против жала страсти к убийству, которое мы ощущаем у себя в груди.

Подведем итог: наше бессознательное так же недоступно для представления о собственной смерти, так же кровожадно по отношению к чужим, так же двойственно (амбивалентно) по отношению к любимым людям, как первобытный человек. Но как же далеко ушли мы с нашей культурной точкой зрения на смерть от первобытного состояния!

А теперь давайте мы с вами еще раз посмотрим, что делает с нами война. Она смывает с нас позднейшие культурные наслоения и вновь выпускает на свет живущего в нас первобытного человека. Она снова заставляет нас быть героями, не желающими верить в собственную смерть, она указывает нам, что чужаки — наши враги, чьей смерти надо добиваться или желать, она советует нам переступать через смерть тех, кого мы любим. Таким образом, она колеблет наши культурные договоры со смертью. Однако войну упразднить невозможно. Покуда не исчезнут столь огромные различия в условиях существования разных народов и не прекратится столь сильное отталкивание между ними, до тех

24

 

пор будут и войны. Но возникает вопрос: не следует ли нам уступить и поддаться им? Не следует ли нам признать, что мы с нашим культурным отношением к смерти психологически жили выше, чем нам положено, и должны поскорее повернуть обратно, смириться с истиной? Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли? Я не могу призывать вас к этому как к высшей цели, поскольку прежде всего это было бы шагом назад, регрессией. Но наверняка она способствовала бы тому, чтобы сделать для нас жизнь более сносной, а ведь нести бремя жизни — долг всех живущих. В школе мы слышали политическое изречение древних римлян, гласившее “Si vis pacem, para bellum”. Хочешь мира — готовься к войне. Мы можем изменить его сообразно нашим нынешним потребностям: “Si vis vitam, para morten”. Если хочешь вынести жизнь, готовься к смерти.

 

Перед нами лекция Зигмунда Фрейда, прочитанная в Вене 16 февраля 1915 года и опубликованная в газете “Ди Цайт” № 30 за 1990 год. Цитируя Геббеля, Фрейд относит себя к “тому сорту людей, которые нарушили покой мира”, что подтверждает и предлагаемая лекция. Для широкой публики тема смерти никогда не была желательным предметом обсуждения. Между тем проблеме смерти и отношения человека и общества к смерти Фрейд посвятил как фрагменты своих фундаментальных исследований (“Тотем и табу”, 1913 г., “Я и Оно, 1923 г.), так и отдельные труды (“По ту сторону принципа удовольствия”, 1920 г.). Ученый распространил законы повторения видового развития (филогенеза) в индивидуальном (онтогенезе) на сферу психической деятельности человека: в частности, в формировании отношения человека к смерти он увидел влияние глубоких мотивов, отмеченных у первобытных племен и современных примитивных народов. Им описана амбивалентность влечений к священному запрету (табу), в том числе и к табу властителей, табу врагов и мертвецов. Именно в свете психологического анализа этнографических и религиозных истоков амбивалентных чувств к смерти прочитана и эта лекция. В дальнейшем Фрейд развил и другую систему аргументов, объясняющих наличие у человека влечения к смерти. Он рассмотрел влечение к смерти сквозь призму энергетической целесообразности и увидел в нем своего рода “энергетическую яму”, бессознательную тенденцию к саморазрушению и возврату в неорганическое состояние. Такое толкование мы находим в последнем труде Фрейда “По ту сторону принципа удовольствия”, где автор углубил мета-психологическую интерпретацию проблем жизни и смерти.

А. Б. Пальчик

 

Зигмунд Фрейд

ПО ТУ СТОРОНУ

ПРИНЦИПА НАСЛАЖДЕНИЯ

Перевод Л. А. Голлербах

 

В психоаналитической теории мы без сомнений принимаем положение, что ход психических процессов автоматически регулируется принципом наслаждения, т. е. мы считаем, что этот процесс каждый раз возбуждается связанным с неудовольствием напряжением и затем принимает такое направление, что его конечный результат совпадает с уменьшением этого напряжения — с избежанием неудовольствия или с порождением удовольствия. Рассматривая изучаемые нами психические процессы с учетом этого хода развития, мы вводим в нашу работу экономическую точку зрения. Мы думаем, что постановка вопроса, которая, наряду с топическим и динамическим моментом, пытается учесть и этот экономический момент,— можно считать наиболее совершенной из всех возможных в настоящее время. Ее по заслугам следует назвать метапсихологической.

Нас при этом не интересует, насколько мы при выдвижении принципа наслаждения приблизились или присоединились к определенной, исторически установленной философской системе. Мы приходим к таким спекулятивным предположениям, пытаясь описать факты ежедневного наблюдения в нашей области и дать себе в них отчет. Приоритет и оригинальность не являются целями психоаналитической работы, а впечатления, на которых основано установление этого принципа, так очевидны, что едва ли возможно их не заметить. Мы преисполнились бы признательности к философской или психологической теории, которая сумела бы объяснить нам значение столь императивных для нас ощущений удовольствия и неудовольствия. К сожалению, ничего приемлемого нам не предлагают. Эта область является наиболее темной и недоступной областью психической жизни, и, если уж мы никак не можем уклониться от ее рассмотрения, то самые широко взятые гипотезы будут, как я думаю, самыми лучшими. Мы решили соотнести удовольствие и неудовольствие — и количество возбуж-

29

 

дения, имеющегося в нашей психической жизни и ничем не связанного,— и притом так, чтобы неудовольствие соответствовало повышению этого количества, а удовольствие — понижению. При этом мы думаем о простом отношении между силой ощущений и изменениями, которые с ними связаны; менее всего — после всего опыта психофизиологии — о прямой пропорциональности; вероятно, решающим для ощущения моментом является мера его уменьшения или увеличения во времени. Возможно, что здесь уместен был бы эксперимент;

для нас, аналитиков, не рекомендуется вникать в эти проблемы, пока мы не можем руководствоваться совершенно определенными наблюдениями.

Нас, однако, не может не затронуть то, что такой глубокий исследователь, как Г. Т. Фехнер, представлял теорию удовольствия и неудовольствия, в основном совпадающую с той теорией, на которую нас наталкивает психоаналитическая работа. Мысли Фехнера изложены в небольшой статье Einige Ideen zur Schopfungs und Entwicklungsgeschichte der Organismen”, 1873. (Abschnitt XI, Zusatz, p. 94). Он говорит следующее: поскольку сознательные побуждения всегда имеют отношение к удовольствию или неудовольствию, поскольку и удовольствие, неудовольствие можно представить себе как имеющие психофизическое отношение к условиям стабильности; на этом можно основать гипотезу, которую я подробно намерен изложить в другом месте, а именно:

что каждое психофизическое движение, превышающее порог сознания, наделено известной мерой удовольствия, когда оно сверх известной границы приближается к полной стабильности, и наделено известной мерой неудовольствия, если оно сверх известной границы отклоняется от него: в то же время между обеими границами, которые можно назвать качественным порогом удовольствия и неудовольствия, имеется известное пространство эстетической индифферентности...

Факты, которые дали нам повод поверить в господство принципа наслаждения в психической жизни, находят выражение и в гипотезе, что психический аппарат стремится сохранить содержащееся в нем количество возбуждения на возможно низком уровне или, по крайней мере, в постоянном состоянии. Это та же, лишь иначе сформулированная, гипотеза, так как, если работа психического аппарата направлена на количественное по-

30

 

нижение возбуждения, то все, что его повышает, будет ощущаться как про-^зное функции, т. е. как неудовольствие. Принцип наслаждения выводится из принципа постоянства; действительно,  принцип постоянства открылся из фактов, которые натолкнули нас на установление принципа наслаждения. При более подробной дискуссии мы увидим, что это стремление, которое мы приписали психическому аппарату, как особый случай подчиняется фехнеровскому принципу тенденции к стабильности, который он поставил в соотношение с ощущениями удовольствия и неудовольствия.

Но тогда нам придется сказать, что, собственно говоря, неправильно говорить о господстве принципа наслаждения в ходе психического процесса. Если бы таковое господство существовало, то большинство наших психических переживаний сопровождалось бы наслаждением и приводило бы к наслаждению, а ведь даже самый общий опыт противоречит такому заключению. Итак, может происходить лишь следующее: в душе имеется сильная тенденция к принципу наслаждения, но ей противодействуют известные другие силы и условия, так что конечный исход не всегда может соответствовать тенденции к наслаждению. Сравни замечание Фехнера в похожем случае: “Но поскольку тенденция к цели еще не означает достижения цели и цель вообще может достигаться только приблизительно...” Если мы теперь займемся вопросом, какие условия могут препятствовать осуществлению принципа наслаждения, то мы снова вступаем на твердую и знакомую почву и можем широко использовать для ответа наш аналитический опыт.

Первый случай такой заторможенности принципа наслаждения знаком нам как закономерный. Мы знаем, что принцип наслаждения присущ первичному способу работы психического аппарата и что ввиду трудностей, которые имеются во внешнем мире, этот принцип с самого начала является для самоутверждения организма не только непригодным, но и чрезвычайно опасным. Под влиянием инстинкта самосохранения “Я”, этот принцип сменяется принципом реальности, который, не отказываясь от конечного получения наслаждения, все же требует и проводит отсрочку удовлетворения, отказ от многих возможностей последнего, а также временное перенесение неудовольствия на долгом окольном пути к удовольствию. Принцип наслаждения затем еще дол-

31

 

roe время остается методом работы сексуальных первичных позывов, которые труднее “воспитуемы”, и мы повторно встречаемся с фактом, что, может быть, под влиянием последних, а, может быть, и в самом “Я” принцип наслаждения побеждает принцип реальности, принося вред всему организму.

Между тем, совершенно несомненно, что смена принципа наслаждения принципом реальности является причиной лишь незначительной части чувства неудовольствия и притом не самой интенсивной его части. Человеческое “Я” проходит свое развитие к более высокой организации, и в ходе этого развития появляется другой, не менее закономерный источник излучений неудовольствия, который возникает из конфликтов и расколов в психическом аппарате. Почти вся энергия, наполняющая этот аппарат, исходит из наличествующих в нем инстинктивных стремлений, но не все они допускаются в те же самые фазы развития. В этом процессе развития постоянно повторяется факт, что отдельные первичные позывы или части их в своих целях и требованиях оказываются несовместимыми с остальными первичными позывами, которые могут объединяться в целостное “Я”. В таком случае они откалываются от этого единства процессом вытеснения, задерживаются на более низких ступенях психического развития и сначала отрезаются от возможности удовлетворения. Если же — как это легко может случиться с вытесненными сексуальными первичными позывами — им позже окольными путями удается пробиться к прямому или суррогатному удовлетворению, то этот успех, который при иных обстоятельствах мог бы быть возможностью удовольствия, ощущается “Я” как неудовольствие. Как следствие старого конфликта, который кончился вытеснением, принцип наслаждения получил новый прорыв именно тогда, когда известные первичные позывы, в соответствии с принципом, работали над созданием нового удовольствия. Подробности процесса, при котором вытеснение заменяет возможность удовольствия источником неудовольствия, еще не вполне понятны или не могут быть ясно описаны, но можно с уверенностью сказать, что все виды невротического неудовольствия имеют этот характер — удовольствие не может ощущаться как таковое '.

' Существенно здесь, вероятно, то, что удовольствие и неудовольствие связаны с “Я” как социальные ощущения.

32

 

Оба указанных здесь источника неудовольствия далеко еще не исчерпывают большинства наших переживаний неудовольствия, но об остатке их по-видимому, можно с некоторым правом утверждать, что наличие этого остатка не противоречит господству принципа наслаждения. Наибольшая часть неудовольствия, которое мы ощущаем, является ведь неудовольствием от восприятия: или это есть восприятие давления неудовлетворенных первичных позывов, или это — внешнее восприятие, иногда мучительное само по себе, или возбуждающее в психическом аппарате неприятные ожидания и признающееся им как “опасность”. Реакция на эти требования первичных позывов и на угрозу опасности, в которой и выражается специфическая деятельность психического аппарата, может затем должным образом быть направляема принципом наслаждения или модифицирующим его принципом реальности. Таким образом, отпадает необходимость признать более широкое ограничение принципа наслаждения; но именно исследование психической реакции на внешнюю опасность может дать новый материал и вызвать новые вопросы в изучаемой здесь проблеме.

II

С давних пор было известно и отмечалось состояние, которое возникает после тяжелых механических сотрясений, железнодорожных катастроф и прочих несчастных случаев, связанных с опасностью для жизни. Это состояние называется “травматическим неврозом”. Ужасная война, которая только что закончилась, вызвала большое количество таких заболеваний и, по крайней мере, положила конец искушению относить эти случаи к органическому повреждению нервной системы, вызванному механической силой '. Общее состояние при травматическом неврозе близко к истерии богатством похожих моторных симптомов, но, как правило, превосходит ее ярко выраженными признаками субъективного страдания (примерно как при ипохондрии или меланхо-

' Сравни “Zur Psychoanalyse der Krigsneurosen”. Mit Bietragen von Ferenczi, Abraham, Simmel und E. Jones. Band' I der Psychoanalytidschen Bibliothek, 1919.

 

2 Зак. 113

33

 

лип), а также доказательствами гораздо более широкого общего ослабления и потрясения психических действий. Однако до сих пор не достигнуто полное понимание как неврозов войны, так и травматических неврозов мирного времени. При неврозах войны понимание с одной стороны пополнялось, а с другой стороны затемнялось тем обстоятельством, что иногда та же самая картина болезни появлялась без вмешательства грубой механической силы; в простом травматическом психозе выделяются две черты, с которых можно было начать размышления. Во-первых, основной причиной, вызвавшей заболевание, оказывался,  по-видимому,  момент  неожиданности и страха, а во-вторых,— одновременно полученное повреждение или ранение, в большинстве случаев противодействовало возникновению невроза. Испуг, страх, боязнь без всякого права употребляются как синонимы. Их можно точно разграничить по их отношению к опасности. Боязнь означает известное состояние ожидания опасности и подготовки к ней, даже если опасность неизвестна; страх требует определенного объекта, которого страшишься; испугом называется состояние, в которое впадаешь, очутившись в опасности, к которой не подготовлен; это понятие (испуг) подчеркивает момент неожиданности. Я не думаю, что, боязнь может вызвать травматический невроз; в боязни есть что-то, что предохраняет от испуга, а, значит, и от невроза испуга. К этому положению мы позже вернемся.

Изучение сновидений может считаться самым надежным путем для исследования глубинных психических процессов. Сновидения при травматическом неврозе имеют ту характерную черту, что они возвращают больного к ситуации, при которой произошел несчастный случай, и он просыпается с новым испугом. Этой особенности слишком мало удивляются. Принято думать, что факт постоянного появления травматического переживания в сновидениях как раз и является доказательством силы впечатления, которое оно произвело. Больной, так сказать, психически фиксирован на травму. Такие фиксации на переживание, вызвавшее заболевание, нам уже давно знакомы в истерии. Брейер и Фрейд высказали в 1893 г., что историки страдают главным образом от воспоминаний. Такие наблюдатели, как Ференчи и Зим-мель, многие моторные симптопы в неврозах войны также объясняли фиксацией на момент травмы.

 

Мне, однако, неизвестно, чтобы больные травматическим неврозом в бодрственном состоянии много занимались воспоминаниями о своем несчастном случае. Они, скорее, стараются о них не думать. Принимая само собой разумеющимся, что ночной сон возвращает больных в ситуацию, вызвавшую заболевание, природа снов понимается неправильно. Этой природе снов больше соответствовал бы показ больному картин его здорового прошлого и желанного выздоровления. Если мы не хотим, чтобы сны невротиков, заболевших от травмы, отняли у нас веру в то, что сны имеют тенденцию исполнять несбывшиеся желания, то нам остается только предположить, что при этой блезни функции сна, как и многое другое, находятся в состоянии потрясения и отклоняются от своих тенденций; или нам пришлось бы припомнить мазохистскне тенденции “Я”.

Теперь я предлагаю оставить темную и мрачную тему травматического невроза и изучить способ работы психического аппарата на основании его самой ранней и нормальной деятельности. Я имею в виду детские игры.

Различные теории о детской игре совсем составленными аналитически рассмотрены С. Пфейфером в “Imago” (V/4). На этот труд я здесь п сошлюсь. Эти теории стараются разгадать мотивы игры, не вьщвигая на первый план экономическую точку зрения, т. е. учет полученного удовольствия. Не намереваясь охватить эти явления в целом, я воспользовался представившейся мне возможностью объяснить первую игру мальчика полутора лет, изобретенную им самим. Это было больше, чем поверхностное наблюдение, так как я прожил с ребенком и его родителями несколько недель под одной крышей и прошло довольно продолжительное время, пока я догадался о смысле его загадочных и постоянно повторяющихся действий.

Ребенок отнюдь не был преждевременно развит; в полтора года он говорил лишь немного понятных слов, а, кроме того, испускал несколько имевших для него смысл звуков, которые понимались окружающими. Но он был в добром контакте с родителями и единственной прислугой, и его хвалили, как “хорошего мальчика”. Он не беспокоил родителей в ночное время, добросовестно исполнял приказания не трогать известных вещей и не ходить в известные помещения, и, прежде всего, никогда

 

2

35

 

не плакал, когда мать уходила на несколько часов, хотя нежно был к ней привязан. Мать не только выкормила его грудью, но и вообще ухаживала за ним без посторонней помощи. У этого хорошего, послушного мальчика была все же одна неприятная привычка, а именно: забрасывать в угол комнаты, под кровать и т. д. все маленькие вещи, которые ему удавалось схватить; и собирание его игрушек было делом нелегким. При этом он с выражением интереса и удовольствия произносил протяжное “о-о-о”, которое, по общему мнению родителей и наблюдателей, было не междометием, а означало “вон, прочь”. Я, в конце концов, заметил, что это — игра и что ребенок пользуется всеми своими игрушками только для того, чтобы играть в “ушли”. Однажды я сделал одно наблюдение, которое подтвердило мои догадки. У ребенка была деревянная катушка, к которой была привязана веревочка. Ему никогда не приходило в голову возить ее по полу позади себя, т. е. играть с ней в тележку, но, держа катушку за веревку, он с большим искусством перебрасывал ее за край своей завешенной кроватки, так что она там исчезала, говорил при этом свое многозначительное “о-о-о” и затем за веревочку снова вытаскивал ее из кровати, но теперь ее появление приветствовал радостным “Вот”. В этом и заключалась вся игра — исчезновение и появление снова. Виден бывал обычно только первый акт, и этот акт, сам по себе, неутомимо повторялся, как игра, хотя больше удовольствия несомненно доставлял второй акт '.

Теперь легко было объяснить смысл игры. Она была связана с большим культурным достижением ребенка:

с подавлением инстинкта (отказом от удовлетворения инстинкта), т. е. с тем, что он не сопротивлялся, когда мать уходила. Но он как бы вознаграждал себя за это тем, что сам инсценировал то же самое исчезновение и возвращение с доступными ему предметами. Для аффективной оценки этой игры, конечно, безразлично,

' Дальнейшее наблюдение полностью подтвердило это мое толкование. Однажды, когда мать ушла из дому на много часов, мальчик встретил ее по возвращении следующим сообщением “бэби о...о...о”. Сначала это было понятно, но потом оказалось, что во время своего долгого одиночества ребенок нашел способ, как исчезнуть самому. Он обнаружил свое изображение в зеркале, которое доходило почти до пола, а затем опустился на корточки, так что изображение “ушло”.

36

 

изобрел ли ее сам ребенок, или усвоил ее благодаря какому-нибудь стимулирующему моменту. Наш интерес привлекает другой пункт. Уход матери едва ли был ребенку приятен или хотя бы безразличен. Как же согласуется с принципом наслаждения то обстоятельство, что ребенок повторяет это мучительное для него переживание как игру? Может быть, захочется ответить, что уход должен быть сыгран как предварительное условие для радостного возвращения, что в этом последнем и заключается собственный замысел игры. Но этому противоречило бы наблюдение, что первый акт — исчезновение — инсценировался, как игра сама по себе, и притом несомненно чаще, чем вся игра, доведенная до приятного конца.

Анализ такого единичного случая не дает достоверного решения; при непредвзятом взгляде получается впечатление, что ребенок превратил свое переживание в игру по совсем другим мотивам. В этом переживании ребенку доставалась пассивная роль, он должен был что-то пережить; затем он ставит себя в активное положение и повторяет то же переживание как игру, несмотря на то, что оно неприятно. Это стремление можно было бы объяснить, как инстинкт власти, который не зависит от того, было ли воспоминание само по себе приятно или нет. Но можно предположить и другое толкование:

бросание предмета так, что он исчезал, могло бы быть удовлетворением подавленного в жизни чувства мести, обращенного на мать за то, что она уходила от ребенка, оно могло бы иметь значение упрямства: “да, уходи, уходи! Ты мне не нужна — я сам тебя отсылаю”. Этот же ребенок, которого я наблюдал за его первой игрой, когда ему было полтора года, через год бросал на пол игрушку, на которую сердился, и говорил “уходи на войну”. До этого ему рассказали, что отец ушел на войну, и он нисколько не сожалел об его отсутствии, а наоборот, чрезвычайно ясно высказывал, что он и впредь хочет оставаться наедине с матерью '. Мы знаем и о других детях, которые подобные враждебные чувства к лю-

' Когда ребенку было пять леть и три четверти, мать его \ мерла. Теперь, когда мать действительно “ушла” (о о-о), мальчик о ней не горевал. За это время родился, правда, второй ребенок, возбудивший сильнейшую ревность мальчика.

37

 

дям выражали бросанием предметов '. Если наблюдается порыв, имеющий целью психически переработать какое-либо сильное впечатление, вполне овладеть им, то мы сомневаемся, может ли такой порыв выражаться первично и независимо от принципа наслаждения. В случае, который мы здесь обсуждаем, ребенок, может быть, повторял неприятное впечатление игрой в него только потому, что с этим повторением было связано прямое наслаждение иного рода.

Дальнейшее наблюдение за детской игрой также не устраняет колебаний,— какое же из двух понимании следует выбрать. Мы видим, что дети повторяют в игре все, что в жизни произвело на них большое впечатление, причем они взвешивают силу впечатления и делают себя, так сказать, господами положения. С другой стороны, совершенно ясно, что вся игра находится под влиянием доминирующего в это время желания, а именно: быть большим и делать то, что делают большие. Можно также сделать наблюдение, что неприятный характер переживания не всегда делает его непригодным для игры. Если доктор осматривает горло или сделал ребенку маленькую операцию, то это ужасающее переживание непременно будет содержанием следующей игры, но нельзя не отметить, что наслаждение будет получено из другого источника. Переходя из пассивности переживания в активность игры, ребенок причиняет своему товарищу по игре то неприятное, что случилось с ним самим; и мстит за себя на этом заменяющем его лице.

Все эти поясления приводят нас к выводу, что принять особый инстинкт подражания, как мотив игры, было бы излишним. Прибавим еще, как особое напоминание, что художественная игра и художественное подражание взрослых, которое, в отличие от поведения ребенка, предназначено для зрителя, не щадит его в отношении самых болезненных для него переживаний, как, например, в трагедии, и, тем не менее, может ощущаться им, как высокое наслаждение. Мы, таким образом, приходим к выводу, что и при господстве принципа наслаждения имеется достаточно путей и средств, чтобы переживание, само по себе неприятное, стало предметом

Ср. Еще Kindheitsennnerung aus “Dichtung und Wahrhelt”. Imago. V. 1917 (Ges. Werke. Bd. XII)

38

 

воспомшы"пй и психической переработки. Рассмотрение этих случаев и ситуации, в конечном итоге кончающихся получением наслаждения, должно быть темой экономически направленной эстетики; для наших целен они бесполезны, так как имеют предпосылкой существование и господство принципа наслаждения; они не доказывают существования тенденций по ту сторону принципа наслаждения, т. е. тенденций более первичных, чем принцип наслаждения, и от него независимых.

!Н

Двадцать пять лет интенсивной работы существенно изменили ближайшие цели психоаналитической техники; они сейчас совсем иные, чем были вначале. Вначале врач мог стремиться только к тому, чтобы угадать скрытое для больного бессознательное, составить его и в подходящий момент сообщить больному. Психоанализ был прежде ьсего искусством толкования. Так как терапевтическая задача этим не разрешалась, то сейчас же возникал второй момент лечения: вызвать в больном собственные воспоминания, подтверждающие конструкцию врача. При этом основное значение имело сопротивление больного; искусство теперь заключалось в том, чтобы возможно скорее вскрыть это сопротивление, показать его больному, а затем чисто человеческим влиянием (это момент, когда внушение действует как “перенесение”) убедить его отказаться от сопротивления.

По при этом становилось все яснее, что и этим путем не вполне достигалась намеченная цель, а именно — осознание бессознательного. Больной не может вспомнить всего вытесненного (может быть, как раз самого существенного), и вследствие этого не убеждается в правильности сообщенной ему конструкции. Он вынужден повторять вытесненное, как переживание настоящего времени, вместо того, чтобы (как хотелось врачу) вспоминать о нем, как о части своего прошлого '. Это с нежелательной точностью повторяющееся воспроизведение всегда имеет содержанием часть ин-

' Сч. “Weitere Ratschlage zur Technik dir Psychoanalyse”. II. Ermnern, Wiederholen und Durcharbeiten (Ges. Werke, Bd. X).

39

 

фантильной сексуальной жизни, т. е. Эдппова комплекса и его ответвлений; оно регулярно происходит в области перенесения, т. е. в области отношения к врачу. Если в лечении уже достигнуты такие результаты, то можно сказать, что теперь прежний невроз заменен новым неврозом перенесения. Врач старается как можно больше ограничить область этого невроза перенесения, отодвинуть как можно больше в область воспоминаний и допустить как можно меньше повторений. Для каждого отдельного случая устанавливается различное соотношение между воспоминанием и репродукцией. Как правило, врач не может уберечь больного от йтой фазы лечения; он должен заставить больного заново Пережить известную часть своей забытой жизни и должен заботиться о том, чтобы оставалась известная мера ясности, благодаря которой кажущаяся реальность все же всегда признавалась отображением забытого прошлого. Если это удается, то завоевана убежденность больного в этом и зависящий от этой убежденности терапевтический успех.

Чтобы яснее понять это “вынужденно повторения”, которое проявляется при психоаналитическом лечении невротиков, нужно прежде всего освободиться от заблуждения, что при борьбе с сопротивлением мы имеем дело с сопротивлением “бессознательного”. Бессознательное, т. е. “вытесненное”, вообще не оказывает лечению никакого сопротивления; оно ведь само стремится к тому, чтобы пробиться к сознанию сквозь обременяющее его давление или же разрядиться путем реального действия. Сопротивление лечению исходит от тех же более высоких слоев и систем психической жизни, которые в свое время произвели вытеснение. Но так как мотивы сопротивления и даже само сопротивление, как мы знаем, сначала при лечении не сознаются, то мы вынуждены исправить одну нецелесообразность нашего способа выражения. Мы избежим неясности, если сопоставим не сознательное и бессознательное, а целостное “Я” и вытесненное. Нет сомтения, что в самом “Я” многое бессознательно, и бессознательно именно то, что можно назвать ядром “Я”, только незначительная его часть покрывается названием предсознательное. После этой замены просто описательного способа выражения систематическим или динамическим, мы можем сказать, что сопротивление лиц, подвергающихся анализу, исходит

40

 

от их “Я”, тогда мы тотчас поймем, что вынужденно повторения следует приписать бессознательному вытесненному. Вероятно, это вынуждение повторения не могло выявлять себя до тех пор, пока идущая ему навстречу работа лечения не ослабила вытеснение '.

Нет никакого сомнения, что сопротивление сознательного и предсознательного “Я” состоит, так сказать, в подчинении принципа наслаждения: ведь это сопротивление стремится избавить от неудовольствия, которое возникло бы вследствие освобождения вытесненного; наши усилия направлены на то, чтобы, привлекая одновременно и принцип реальности, дать доступ такому неудовольствию. Но в каком соотношении вынуждение повторения — выявление силы вытесненного — находится к принципу наслаждения? Совершенно ясно, что большая часть того, что вынуждение повторения заставляет переживать заново, должна причинять “Я” неудовольствие, так как оно вызывает на поверхность работу вытесненных побуждений первичных позывов. Это, однако, является неудовольствием, которому мы уже дали оценку: оно не противоречит принципу наслаждения. Неудовольствие одной системы является одновременно удовлетворением другой. Теперь мы, однако, подходим к новому и замечательному факту, который нам следует описать, а именно, вынуждение повторения вызывает из прошлого и такие переживания, которые не содержат возможности наслаждения и которые и тогда не могли быть удовлетворением даже с тех пор вытесненных побуждений первичных позывов.

Ранний расцвет инфантильной сексуальной жизни был обречен на гибель из-за несовместимости его желаний с реальностью и недостаточности детской ступени развития. Этот расцвет погиб по крайне неприятным причинам, сопровождаемый глубоко мучительными переживаниями. Потеря любви и неудача нарушили чувство собственного достоинства, нанеся нарцисстический шрам, который, согласно моему собственному опыту, а также высказываниям Марциновского 2, сильнейшим

' В другом месте я поясню, что именно “внушающее влияние” лечения приходит тут на помощь вынуждению повторения, иными словами, глубоко коренящаяся в бессознательном родительском комплексе покорность врачу.

2 Marcinowski, “Die erotishen Quellen der Minderwertigkeitsgefuhle”. Zeitschtift fur Sexualwissenschaft, IV, 1918.

41

 

образом способствовал развитию “чувства неполноценности”,'которое часто наблюдается у невротиков. Сексуальная пытливость ребенка, которому его физическое развитие ставит пределы, не приходила к удовлетворяющему завершению; отсюда дальнейшая жалоба:

“Я ничего не умею довести до конца, мне ничего не удается”. Нежная связь, обычно с родителем другого пола, иссякла от разочарования, от напрасного ожидания удовлетворения или от ревности при рождении нового ребенка, которое ясно указывало на измену любимого или любимой; собственная, с трагической серьезностью предпринятая попытка самому произвести такого ребенка не удалась постыдным образом; убыль нежности, раньше проявлявшейся по отношению к малышу, повышенные требования в воспитании, серьезные слова, а иной раз и наказание, вскрыли, наконец, полностью то пренебрежение, которому он подвергается. Существует несколько определенных типичных явлений, на которые мы регулярно наталкиваемся,— таких, какими бывает положен конец характерной любви этого детского возраста.

Невротики в перенесении повторяют и с большим искусством заново воскрешают все эти тягостные ситуации и мучительные переживания. Они стремятся оборвать еще незаконченное лечение; они чувствуют, что ими опять пренебрегают; они вызывают врача на жесткие слова и холодное с ними обращение; они находят подходящий объект для своей ревности; страстно желанное ими в младенчестве дитя они заменяют намерением или обещанием большого подарка, который в большинстве случаев бывает так же нереален, как и то дитя. Все это в прошлом не могло вызывать удовольствия; казалось, оно вызвало бы теперь меньше неудовольствия, если появилось бы в виде воспоминания или сновидения, а не приняло бы форму нового переживания. Суть здесь, конечно, в действии первичных позывов, которые должны были привести к удовлетворению. Однако, имевшийся уже опыт, что эта деятельность и тогда вызывала только неудовольствие, ни к чему не привел. Он, вопреки этому, повторяется; какая-то вынужденность толкает на это.

То, что психоанализ вскрывает в феноменах перенесения невротиков, можно найти в жизни и не невротиков. У них это производит такое впечатление, будто их

42

 

преследует судьба, будто в их жизни есть какая-то демоническая черта; психоанализ с самого начала считал, что такая судьба большей частью создается ими самими и предопределяется влиянием раннего детства. Вынужденность, которая при этом проявляется, не отлична от вынуждения повторения невротиков, хотя эти лица никогда не проявляли признаков невротического конфликта, который обнаруживался бы образованием симптомов. Так, например, известны лица, у которых любые человеческие отношения кончаются одним и тем же:

благодетель, которого каждый из питомцев через некоторое время покидает в озлоблении, как бы различны эти питомцы ни были, как будто приговорен к тому, чтобы изведать всю горечь неблагодарности; есть мужчины, у которых каждая дружба кончается тем, что друг их предает; есть другие, которые в своей жизни бесчисленное количество раз избирают другое лицо в качестве большого личного или даже общественного авторитета, а затем, через определенное время, низвергают этот авторитет со своего пьедестала и заменяют новым; есть влюбленные, у которых нежное отношение к женщине проходит те же самые фазы и приводит к такому же концу и т. д. Мы совсем не склонны удивляться этому “вечному повторению того же самого”, если дело идет об активном поведении данного лица и если мы найдем в его характере ту постоянную черту, которая должна выявляться в повторении одних и тех же переживаний. Гораздо сильнее действуют на нас те случаи, когда данное лицо кажется переживающим пассивно, без влияния со своей стороны, переживая в то же время всегда повторение той же судьбы. Припомним, например, историю женщины, которая выходила замуж три раза подряд, причем каждый из ее мужей через короткое время заболевал, и она за каждым ухаживала вплоть до самой смерти '. Самое трогательное поэтическое изображение такой судьбы дал Тассо в романтическом эпосе Gerusalemme liberata”. Герой Танкред, сам о том не ведая, убил свою возлюбленную Клоринду, когда она сражалась с ним в латах вражеского рыцаря. После ее похорон он проникает в зловещий заколдованный лес,

' Сравним меткое замечание в статье К. Г. Юнга “Die Bedeutung des Vaters fur das Schicksal des Einzelnen”. Jahrbuch fur Psychoanalyse, I, 1909.

43

 

повергающие войско крестоносцев в ужас. Там он рассекает мечом высокое дерево, но из древесной раны струится кровь, и голос Клоринды, душа которой была заключена в дерево, обвиняет его, что он снова ранил возлюбленную.

Учитывая такие факты в поведении людей во время перенесения и в судьбе отдельных лиц, мы отваживаемся на предположение, что в психической жизни людей действительно существует вынуждение повторения, которое выходит за пределы принципа наслаждения. Теперь мы склонны будем отнести к этому вынуждению сны травматического невротика и видеть в нем стимул к игре ребенка. Правда, мы должны признать, что только в редких случаях мы видим действие вынуждения повторения в чистом виде, не поддержанное другими мотивами. Мы уже подчеркнули, какие иные толкования допускает возникновение игры. Кажется, что в ней тесно соединились вынуждение повторения и прямое, дающее наслаждение, удовлетворение первичных позывов. Феномены перенесения явно служат сопротивлению со стороны “Я”, настаивающего на вытеснении. Вынуждение повторения, которое должно послужить делу лечения, перетягивается “Я” на свою сторону (“Я” хочет удержать принцип наслаждения). В том, что хотелось бы назвать роком судьбы, многое, как нам кажется, можно объяснить рационально, и постановки нового загадочного мотива не требуется. Наименее сомнителен, может быть, случай травматических сновидений. Но при ближайшем рассмотрении следует признать, что и в других случаях сущность дела не покрывалась действием известных мотивов. Остается еще достаточно материала, оправдывающего гипотезу о вынуждении повторения, и оно-то кажется нам первичнее, элементарнее и спонтаннее, чем отодвинутый в сторону принцип наслаждения. Но если в психической жизни имеется такое вынуждение повторения, то нам хотелось бы знать о нем подробнее. Мы хотели бы знать, какой функции оно соответствует; при каких условиях может проявляться; и каково его отношение к принципу наслаждения, которому мы ведь до сих пор приписывали в психической жизни господство в ходе процессов возбуждения.

44

 

!V

Теперь следует спекуляция, часто далеко заходящая, которую каждый, в зависимости от своей собственной установки, может принять или отвергнуть. Из любопытства, куда это приведет, мы делаем дальнейшую попытку последовательной эксплуатации идеи.

Психоаналитическая   спекуляция   берет   своей отправной точкой впечатление, полученное при исследовании бессознательных процессов, а именно тот факт*, что сознание не является наиболее общей, чертой психических процессов, а может быть, представляет собой только их особую функцию. Пользуясь метапсихологи-ческой терминологией, психоанализ утверждает, что сознание есть работа особой системы, которую он называет СЗ. Так как сознание в основном дает восприятие раздражении, идущих от внешнего мира, а также ощущения удовольствия и неудовольствия, которые могут исходить лишь из глубины психического аппарата — системе В-СЗ может быть отведено пространственное положение. Она должна находиться на границе внешнего и внутреннего, быть обращенной к внешнему миру и облекать другие психические системы. Заметим при этом, что мы не высказали чего-либо совершенно нового, а лишь примкнули к локализирующей анатомии мозга, которая помещает “резиденцию” сознания в мозговую кору — во внешний, облекающий, слой центрального органа. Анатомии мозга нечего задумываться над вопросом, почему — говоря анатомически — сознание помещено как раз на поверхности мозга, а не находится где-нибудь хорошо укрытым в самых его глубинах. Может быть, мы лучше ориентируемся в этой ситуации, разбирая нашу систему В-СЗ.

Сознание является не единственным из своеобразий, которые мы приписываем процессам, происходящим в этой системе. Опираясь на впечатления нашего психоаналитического опыта, мы предполагаем, что все процессы раздражения в других системах оставляют в них длительные следы как основу памяти, иными словами — остатки воспоминаний, не имеющих ничего общего с осознанием. Сильнее и прочнее всего они сказываются часто тогда, когда вызвавший их процесс никогда не доходил до сознания. Но нам трудно поверить, чтобы

45

 

такие длительные следы раздражения могли возникать и в системе В-СЗ. Если бы они всегда оставались сознательными, то они очень скоро ограничили бы ' пригодность системы к восприятию новых раздражении; в другом случае, если бы они были бессознательны, то поставили бы перед нами задачу объяснить существование бессознательных процессов в системе, функционирование которой обычно сопровождается феноменом сознания. Нашей гипотезой, которая делает осознание принадлежностью особой системы, мы, так сказать, ничего бы не изменили и ничего не выиграли. Хотя такое соображение и не вполне надежно, оно все же заставляет нас подозревать, что осознание и оставление следа в памяти является процессами, несовместимыми в одной и той же системе. Мы могли бы тогда сказать, что в системе СЗ процесс раздражения делается сознательным, но не остаеляет длительного следа; все его следы, на которые опирается воспоминание, получаются при продвижении раздражения в следующие внутренние системы. В этом смысле набросана и та схема, которую я прибавил к спекулятивному разделу моего “Толкования сновидений” в 1900 г. Если принять во внимание, как мало мы знаем о возникновении сознания из других источников, то тезис, что сознание возникает на месте следа воспоминания, имеет хоть то значение, что представляет собой нечто сколько-нибудь определенное.

Система СЗ имела бы, таким образом, ту особенность, что процесс раздражения, в отличие от всех других психических систем, не оставляет в ней длительного изменения ее элементов, а как бы растворяется в феномене сознания. Такое отклонение от общего правила объясняется одним фактором, который имеет значение исключительно для этой одной системы. Этим фактором, отсутствующим у других систем, легко могло бы быть экспонированное положение системы СЗ, ее непосредственное столкновение с внешним миром.

Представим себе живой организм в его наиболее упрощенном виде как недифференцированный пузырек субстанции, способной к раздражению; тогда его поверхность, обращенная к внешнему миру, сама дифференци-

Всецело на основании дискуссии Брейера в теоретическом разделе труда Studien uber H\stene, 1895.

46

 

рована своим положением ii является органом, воспринимающим раздражение; действительно, эмбриология, как повторение истории развития, показывает, что центральная нервная система происходит от эктодермы, и серая мозговая кора все еще отпрыск примитивной поверхности и, возможно, что путем наследования переняла некоторые ее существенные качества. Тогда легко можно было бы представить себе, что в результате беспрерывного натиска внешних раздражении на поверхность пузырька, субстанция этого пузырька вплоть до определенной глубины подвергается постоянному изменению, вследствие чего процесс раздражения в ней' протекает иначе, чем в более глубоких слоях. Так образовалась кора, которая, в конце концов, настолько прожжена действием раздражении, что представляет наиболее благоприятные условия для восприятия раздражении и на дальнейшее видоизменение неспособна. При переносе на систему СЗ это означало бы, что элементы системы при прохождении раздражения не способны более к длительному изменению, так как в этом смысле они уже видоизменены до предела. Но теперь они в состоянии дать начало возникновению сознания. Можно составлять себе различные представления о природе этого видоизменения субстанции и процесса раздражения в ней, но эти предположения в настоящее время не поддаются проверке путем исследования. Можно предположить, что, переходя от одного элемента к другому, раздражение должно преодолевать сопротивление и что это уменьшение сопротивления именно и оставляет длительный след раздражения (прокладка пути); таким образом, в системе СЗ такого сопротивления при переходе от одного элемента к другому больше бы не существовало. Это представление можно сблизить с мыслями Брейера; он делает различие между латентной (связанной) и свободно подвижной энергией заряда в элементах психической системы '; элементы системы СЗ были бы тогда лишены связанной энергии и содержали бы лишь свободноотводимую энергию. Но мне кажется, что пока лучше высказываться об этом предмете по возможности неопределенно. При помощи этой спекуляции мы

' “Studien uber Hysterie” von J. Breuer und Freud, 4. unveranderte Auflage, 1922. (Ges. Werke. Bd. I.)

47

 

все же известным образом связали возникновение сознания с положением системы СЗ и зависящими от нее особенностями процесса раздражения.

Но мы должны больше сказать о живом пузырьке с его корковым слоем, воспринимающим раздражение. Эта частица живой субстанции парит среди внешнего мира, заряженного сильнейшими энергиями; она неминуемо была бы убита действием раздражении, которые исходят от этих энергий, если бы не была снабжена защитным покровом. Она приобретает этот покров посредством того, что самая наружная ее поверхность теряет свою живую структуру, делается до известной степени неорганической, и теперь действует, как особая оболочка или мембрана, задерживающая раздражение;

таким образом, энергии внешнего мира лишь некоторой долей своей интенсивности могут проникнуть в следующие, оставшиеся живыми, слои. Эти последние, прикрытые защитным покровом, могут теперь отдаться восприятию допущенных количеств раздражения. Таким образом, наружный слой своим отмиранием предохранил от подобной участи все более глубокие слои; по крайней мере, до тех пор, пока не придут раздражения столь мощные, что защитный покров прорывают. Для живого организма защита от раздражения является, пожалуй, более важной задачей, чем его восприятие; он снабжен собственным запасом энергии и должен прежде всего стремиться к тому, чтобы оградить особенные, оперирующие в нем формы трансформации энергии от уравнивающего, следовательно, разрушающего влияния огромных энергий, действующих во внешнем мире. Восприятие раздражении служит прежде всего намерению узнать направление и род внешних раздражении, а для этого достаточно воспринимать из внешнего мира маленькие пробы, отведывать их в незначительных количествах. У высокоразвитых организмов воспринимающий корковый слой прежнего пузырька давно уже ушел в глубину организма, но некоторые его частицы остались на поверхности непосредственно под общим защитным слоем. Это органы чувств, которые в основном устроены для восприятия специфических воздействий раздражения и сверх того имеют особые приспособления для дальнейшей защиты против слишком больших количеств раздражения и для задержки несоответствующих видов раздражения. Для органов чувств

48

 

характерно, что они прораоатывают лишь очень незначительные количества внешнего раздражения — они берут из внешнего мира, так сказать, только выборочные пробы; их, может быть, можно сравнить со щупальцами, которые ощупывают мир и затем снова от него отстраняются.

Здесь я разрешу себе бегло затронуть одну тему, которая заслуживала бы самого подробного освещения. Тезис Канта, что время и пространство являются необходимыми формами нашего мышления, в настоящее время может подвергнуться дискуссии на основе известных психоаналитических познаний. Мы узнали, что бессознательные психические процессы сами по себе “безвременны”. Это прежде всего означает, что они упорядочены не временно, что время в них ничего не меняет и что понятие времени не может к ним применяться. Это отрицательные характерные черты, которые можно ясно себе представить только путем сравнения с сознательными психическими процессами. Вероятно, наше абстрактное представление о времени безусловно произошло от метода работы системы В-СЗ и соответствует самовосприятию последней. При этой работе функций системы может наметиться другой путь защиты от раздражении. Я знаю, что эти утверждения звучат очень глухо, но пока должен этим ограничиться.

Ранее мы показали, что живой пузырек снабжен защитным покровом от раздражении внешнего мира. Ранее мы установили, что следующий корковый слой последнего должен быть дифференцирован как орган, воспринимающий раздражение извне. Но этот чувствительный слой коры, позднейшая система СЗ, получает раздражения и изнутри; положение системы между внешним и внутренним и различия условий для воздействия одной и другой стороны являются решающими факторами в работе системы и всего психического аппарата. Против “извне” имеется защитный слой, и количества прибывающего раздражения могут влиять только в уменьшенном масштабе; но по направлению к “внутри” защита от раздражении невозможна, раздражения более глубоких слоев переносится непосредственно и в полном масштабе на всю систему, причем известные характерности их прохождения производят ряд ощущений: удовольствие — неудовольствие. Конечно, раздражения, приходящие изнутри, по своей интенсивности

49

 

и по другим качественным характерностям (например, по их амплитуде) будут более адекватны способу работы системы, чем раздражения, притекающие из внешнего мира. Эти условия, однако, решающ образом определяют два момента, а именно: господство над всеми внешними раздражениями ощущений удовольствия и неудовольствия, которые являются индексом процессов, происходящих внутри аппарата; и, во-вторых, указание отношения к таким внутренним раздражениям, которые приводят к слишком большому увеличению неудовольствия. Проявится склонность изживать их так, как будто они действуют не изнутри, а извне, и этим создается возможность применить к ним средства защиты, действующие в защитном покрове. Это является происхождением проекции, которой суждено играть такую большую роль при возникновении патологических процессов.

У меня создается впечатление, что последние размышления позволяют нам лучше понять господство принципа наслаждения; но мы все же не нашли объяснения тех случаев, которые ему противоречат. Сделаем поэтому еще один шаг. Внешние раздражения, которые обладают достаточной силой, чтобы пробить защитный покров, мы называем травматическими. Я думаю, что понятие травмы необходимо включает такое соотношение с обычно действующей задержкой раздражении. Такое событие, как внешняя травма, конечно, вызовет огромное расстройство в функциях организма и приведет в действие все средства защиты. Но принцип наслаждения при этом выводится из действия. Нельзя больше задержать наводнения психического аппарата громадными количествами раздражения; теперь возникает другая задача — овладеть раздражениями, психически связать вторгшиеся раздражения с тем, чтобы далее привести их к изживанию.

Специфическое неудовольствие от физической боли есть, вероятно, результат того, что защитный покров в какой-то мере прорван. Тогда с этой части периферии к центральному психическому аппарату устремится непрерывный поток раздражении, которые в обычных условиях могли прийти только изнутри аппарата '.

Сравни “Triebe und Triebscnicksale” (Ges. Werke. Bd. X). 50

 

Какую же реакцию психической жизни можно ожидать на это вторжение? Со всех сторон напрягается зарядная энергия, чтобы вокруг места прорыва создать соответственно высокие ее заряды. Создается грандиозная “про-тивозарядка”, для осуществления которой поступаются своим запасом все другие психические системы, так что в результате следует обширный парез и снижение всей прочей психической работы. Мы стараемся учиться на таких примерах, связать с ними наши метапсихологиче-ские гипотезы. И мы, таким образом, приходим к заключению, что даже высокозаряженная система способна воспринимать добавочную притекающую к ней энергию и трансформировать ее в латентную зарядку, иными словами “связать” ее психически. Чем выше собственная, находящаяся в покое, зарядка, тем больше будет и ее связывающая сила; и наоборот — чем ниже ее зарядка, тем меньше система будет способна к восприятию притекающей энергии и тем разрушительнее должны тогда быть последствия такого прорыва защитного токрова. Несправедливо было бы возражение, что повышение заряда вокруг места прорыва гораздо проще объясняется прямым следованием прибывающих количеств раздражения. Если бы это было так, то психический аппарат получил бы только увеличение зарядов своей энергии, и парализующий характер боли и оскудение зарядов всех других систем остались бы необъяснимыми. Чрезвычайно бурные отводные действия боли также не опровергают нашей гипотезы, так как они происходят рефлекторно, т. е. без посредства психического аппарата. Все наши пояснения, которые мы называем метапсихологическими, страдают неясностью, и причина этого, конечно, в том, что мы ничего не знаем о природе процесса раздражения в элементах психической системы, и не вправе строить какие-либо об этом гипотезы. Мы, таким образом, всегда оперируем с неизвестным X, который переносим в каждую новую формулу. Легко допустить условие, что этот процесс протекает с количественно разными энергиями: весьма вероятно также, что он включает больше, чем одно качество (например, в случае вида амплитуды). Как новый фактор, мы рассматриваем гипотезу Брейера, который считает, что имеются две формы наполнения энергией, причем следует различать одну, свободно текущую и стремящуюся к разрядке, и другую, покоющуюся зарядку пси-

51

 

хических систем (плп их элементов). Мы, может быть, остановимся на предложении, что “связанность” энергии, вливающейся в психический аппарат, заключается в переходе из свободно текущего состояния в состояние покоя.

Я думаю, что уместна попытка рассматривать простой травматический невроз как последствие обширного прорыва защитного покрова. Этим самым старое и наивное учение о шоке подтвердилось бы, по-видимому, в противоречие к более позднему и психологически более требовательному учению, которое этиологическое значение приписывает не механическому воздействию силы, а страху и угрозе для жизни. Это противоречие, однако, не непримиримо, и психоаналитическое понимание травматического невроза не идентично с грубейшей формой теории шока. Если последняя теория сущность шока приписывает прямому повреждению молекулярной структуре или даже гистологической структуры нервных элементов, то мы стремимся понять его действие, исходя из теории прорыва защитного покрова и влияния этого факта на психический орган и из возникающих отсюда задач. Момент испуга и для нас сохраняет свое значение. Его- условием является неподготовленность к боязни и отсутствие гиперзарядки систем, которые в первую очередь воспринимают раздражение. Тогда система вследствие низкой заряженности не в состоянии связать пребывающие количества раздражения и тем легче появляются последствия прорыва защитного покрова. Мы, таким образом, видим, что готовность к боязни вместе с гиперзарядкой воспринимающих систем являются последней линией защиты от раздражении. Для достаточно большого количества травм разница между неподготовленными системами и системами, подготовленными гиперзарядкой, представляет собой, должно быть, решающий для исхода момент; начиная с травм известной силы, это различие, вероятно, более роли не играет. Как мы знаем, галлюцинаторное осуществление желаний при господстве принципа наслаждения стало функцией сновидений, но не на этом основываются сновидения травматических невротиков, так регулярно переносящие их в ситуацию несчастного случая; мы имеем право предположить, что тем самым они служат другой задаче, решение которой должно предшествовать моменту, когда войдет в действие господство

52

 

принципа наслаждения. Эти сновидения стремятся наверстать преодоление раздражения, развивая для этого чувство боязни, отсутствие которой и было причиной травматического невроза. Они, таким образом, дают нам возможность понять функцию психического аппарата, которая, не противореча принципу наслаждения, все же является от него независимой и кажется более первоначальной, чем намерение получить удовольствие или избежать неудовольствия.

Здесь было бы уместным в первый раз признать исключение из тезиса, что сновидения являются исполнением желаний. Устрашающие силы, как я много раз подробно показывал, нельзя причислить к таким исключениям; не исключением являются и “сны карающие”, так как они только заменяют осужденное желание надлежащим наказанием; они, таким образом, являются исполнением желания, вызванного чувством виновности, как реакции на отвергнутый первичный позыв. Вышеупомянутые сновидения травматических невротиков также нельзя более рассматривать с точки зрения исполнения желаний; нельзя заносить в эту рубрику и встречающиеся при психоанализе сновидения, воспроизводящие воспоминания о психических травмах детства. Скорее они подчиняются вынуждению повторения, которое в психоанализе поддерживается вызванным при помощи “внушения” желанием снова воскресить забытое и вытесненное. Так что функция сновидения устранять мотивы нарушения сна путем исполнения желаний мешающих ему побуждений не оказывается его первоначальной функцией; выполнять эту функцию сновидение может лишь после того, как вся психическая жизнь признала господство принципа наслаждения. Если допустить, что существует “по ту сторону принципа наслаждения”, то логичным будет допустить, что было какое-то “предвремя”, когда функцией сновидений не было исполнение желаний. Это не противоречит его позднейшей функции. Но если уже порвана эта общая тенденция, то возникает дальнейший вопрос: не возможны ли и вне анализа такие сны, которые в интересах психического связывания травматических впечатлений следует вынуждению повторения? Ответ на это будет безусловно утвердительный.

О “неврозах войны” (поскольку это название означает больше, чем только связь с поводом страдания)

53

 

я в другом месте высказался, что они вполне могли бы быть травматическими неврозами, возникновение которых облегчается конфликтом “Я” '. Факт, упомянутый мною ранее, а именно, что одновременное грубое повреждение, причиненное травмой, уменьшает шансы на возникновение невроза, не будет более непонятным, если вспомнить два факта, подчеркнутых психоаналитическим исследованием: во-первых, то, что механическое сотрясение должно быть признано одним из источников сексуального возбуждения (сравни замечания о влиянии качания и езды по железной дороге в Drei Abhand-lungen zur Sexualtheorie”, Ges. Werke, Bd. V), и, во-вторых, что болезненное и лихорадочное состояние оказывает — уже во время своего процесса — огромное влияние на распределение либидо. Таким образом, механическая сила травмы освободила бы то количество сексуального возбуждения, которое вследствие недостаточной подготовки к боязни действует травматически;

а одновременное физическое повреждение при участии нарцисстической “гиперзарядки” страдающего органа избыток возбуждения бы связало. (См. “Zur Einfuhrung des Narzissmus”, Ges. Werke, Bd.). Кроме того, известно, но недостаточно использовано для теории либидо то, что такие тяжкие нарушения в его распределении, как проистекающие из меланхолии, могут быть временно устранены привошедшим органическим заболеванием, и даже крайне развившаяся dementia praecox может показать при этих условиях временный регресс.

V

Отсутствие защитного покрова, предохраняющего от раздражения изнутри, будет иметь для слоя, воспринимающего раздражение, то последствие, что передачи раздражения приобретают большее экономическое значение и часто дают повод к экономическим нарушениям, сравним с травматическими. Наиболее обильными источниками такого внутреннего раздражения являются так называемые первичные позывы организма — пред-

“Zur Psychoanalyse der Knegsneurosen”. Einleitung. Internationale Ps>choanalytische Bibhothek, N 1, 1919. (Ges. Werke, Bd. XII).

54

 

ставители воздействии всех сил, рожденных в организме и перенесенных в психический аппарат; они-то и является самым важным и самым непонятным элементом для психологического исследования.

Может быть, не слишком смелой будет гипотеза, что побуждения, исходящие от первичных позывов, принадлежат не к типу связанных нервных процессов, а к тип^ свободно подвижных, стремящихся к разрядке. Лучшую часть наших познаний об этих процессах мы почерпнули из изучения работы сновидений. При этом мы нашли, что процессы в бессознательных системах существенно отличаются от таковых в (пред-) сознательных системах. В бессознательных системах зарядки легко могут быть полностью перенесены, смещены или сгущены, что дало бы лишь ошибочные результаты, если бы эти процессы происходи." и в предсознательном материале; этим объясняются и знакомые нам странности, которые имеются в явном содержании сновидения после того, как предсознательные остатки дневных впечатлений подверглись проработке по законам бессознательного. Я назвал вид этих процессов в бессознательном психическим “первичным процессом” в отличие от вторичного процесса, который наблюдается в нашей нормально" бодрствующей жизни. Так как все побуждения первичных позывов действуют в бессознательных системах, то не будет новостью сказать, что они следуют первичному процессу; с другой стороны, легко идентифицировать психический первичный процесс со свободно подвижной зарядкой, а вторичный процесс — с изменениями в связанной или тонической зарядке, о которых говорит Брейер '. Тогда высшим слоям психического аппарата предстояла бы задача связывать раздражение первичных позывов, при достижении ими первичного процесса. Неудача такого связывания вызвала бы нарушение, аналогичное травматическому неврозу; только после совершившегося связывания могло бы беспрепятственно установиться господство принципа наслаждения (илп его модификации к принципу реальности). Но этому моменту предшествовала бы другая задача психического аппарата, а именно — овладеть или связать раздраже-

 

 

' Ср. AbschniU VII, Ps\cho'ogie

“Traumdeutung”. (Ges Werke, Bd. Ill—IV).

 55

der   Traunnorgange   in

 

ние, и притом не в противоречии с принципом наслаждения, а независимо от него и отчасти без учета последнего.

Проявления вынуждения повторения, показанные нами в ранней психической жизни ребенка и в переживаниях психоаналитического лечения, в высокой степени отличаются непреодолимым характером, а там, где они находятся в противоречии с принципом наслаждения,— характером демоническим. В детской игре нам кажется понятным, что ребенок повторяет и неприятное переживание потому, что активность дает ему гораздо большую возможность овладеть сильным впечатлением, чем просто пассивное переживание. Кажется, что каждое новое повторение улучшает это желаемое овладение; однако, ребенок неустанно повторяет и свои приятные впечатления и неумолимо будет настаивать на идентичности впечатления. Эта характерная черта позже исчезает. Острота, которую слышишь второй раз, почти не производит впечатления; театральная пьеса во второй раз никогда не будет воздействовать так, как воздействовала в первый раз; и взрослого трудно уговорить вскоре перечесть книгу, которая ему очень понравилась. Новизна всегда является условием наслаждения. Но ребенок не устает требовать от взрослого повторения показанной или вместе сыгранной игры, пока тот в изнеможении от этого не откажется; если ребенку рассказали интересную историю, то он хочет не новую, а именно эту самую, твердо настаивает на полной точности повторения и исправляет каждое отклонение, которое позволил себе рассказчик, желая получить за это одобрение ребенка. При этом здесь нет противоречия принципу наслаждения; совершенно очевидно, что повторение, повторное переживание идентичного само по себе представляет источник наслаждения. У подопытного лица, наоборот, вынуждение повторять происшествия своего инфантильного периода в перенесении в любом отношении выходит за пределы принципа наслаждения. При этом больной ведет себя совсем инфантильно и этим показывает нам, что вытесненные следы воспоминаний о его детских переживаниях пребывают в нем не в связанном состоянии и даже до известной степени не способны к повторному процессу. Вследствие несвязанности эти переживания, примыкая к остаткам дневных переживаний, способны создать желанную

56

 

фантазию, которая осуществляется в сновидении. То же вынуждение повторения очень часто является терапевтическим препятствием, когда в конце лечения мы хотим добиться полной независимости больного от врача;

можно предположить, что лрща, сами не знакомые с анализом, испытывают смутную боязнь пробуждения чего-то, что, по их мнению, лучше бы не просыпалось, и, в сущности, страшатся появления этого демонического вынуждения.

Какова же связь, существующая между сферой первичных позывов и вынужденном повторения? Здесь нам невольно приходит мысль, что мы напали на след общего характера первичных позывов, а, быть может, и всей органической жизни вообще,— характер которой до сих пор не был опознан или, по крайней мере, достаточно подчеркнут. Первичный позыв можно было бы таким образом определить, как присущую органической жизни тягу к восстановлению какого-то прежнего состояния, от которого живая единица вынуждена была отказаться под влиянием внешних мешающих сил,— своего рода органическая эластичность или, если угодно, выражение инерции, присущей органической жизни '.

Такое понимание первичного позыва звучит несколько чуждо, так как мы привыкли видеть в первичном позыве момент, настоятельно движущий к перемене и развитию, а теперь должны увидеть в нем как раз противоположное, а именно выражение консервативной природы всего живущего. С другой стороны, нам тотчас приходят в голову те примеры из жизни животных, которые, по-видимому, подтверждают историческую обусловленность первичных позывов. Когда некоторые рыбы в период нереста предпринимают затруднительные странствования, чтобы метать икру в определенных водоемах, весьма отдаленных от обычных мест пребывания, то по толкованию многих биологов они только возвращаются в прежние жилища своей природы, смененные с течением времени на другие. Тем же объясняется и странствование перелетных птиц. Но от поисков дальнейших примеров нас тотчас освободит размышление, что в феноменах наследственности и фактах эмбриоло-

' Я не сомневаюсь, что подобное предположение о природе первичных позывов уже неоднократно высказывалось другими.

57

 

гии мы имеем замечательные доказательства органического вынуждения повторения. Мы видим, что вместо того, чтобы кратчайшим путем прийти к своему окончательному облику, зародыш животного принужден (хотя бы в самом беглом сокращении) повторить структуры всех форм, от которых это животное происходит. Только самую незначительную часть такого поведения можно объяснить механически; исторического объяснения нельзя не принимать во внимание. И так же велика в животном мире способность репродукции, которая путем образования нового, совершенно идентичного органа заменяет орган потерянный. Нам, конечно, следует принять во внимание то возражение, что, кроме консервативных первичных позывов, принуждающих к повторению, есть и другие, которые стремятся к новообразованиям и прогрессу; это возражение мы, конечно, и в дальнейшем будем учитывать. Но до этого нам вплоть до самых последних выводов хочется проследить гипотезу, что все первичные позывы стремятся восстановить прежнее. Пусть то, что при зтом получится, звучит “глубокомылено” или даже мистически — мы все же не заслуживаем упрека, что стремились к такому результату. Мы ищем трезвых результатов исследования или идеи, на таком исследовании основанной; мы хотим придать им характер одной лишь только достоверности '.

Если, таким образом, все органические первичные позывы консервативны, приобретены исторически и на-празтены на регресс и восстановление прежнего, то успехи органического развития мы должны отнести за счет внешних нарушающих и отвлекающих явлений. Элементарное живое существо, начиная с самого своего возникновения, не захотело бы измениться, при одинаковых условиях всегда захотело бы повторять тот же уклад жизни. Но в конечном итоге история земли и история ее отношений к солнцу должны быть тем, что наложило свой отпзчаток на развитие организмов. Консервативные органические первичные позывы восприняли каждое из этих насильственных изменений строя жизни и сохранили их для повторения, одчи должны

Не следует упускать из виду, что дальнейшее представляет собой развитие крайнего хода мыслей, который позже, когда б'>дут приняты во вгичанпе секс\апьные первичные позывы, будет ограничен и корректирован.

58

 

производить ложное впечатление сил, стремящихся ix изменению и прогрессу, в то время как они имеют в виду достижение старой цели старыми и новыми путями. Можно указать и на эту конечную цель всякого органического стремления. Для консервативной природы первичных позывов было бы противоречием, если бы целью жизни было никогда до того не достигавшееся состояние. Скорее всего, этой целью должно быть старое исходное состояние, когда-то живым существом покинутое и к которому оно, обходя все достижения развития, стремится возвратиться. Если мы признаем как не допускающий исключений факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое, по причинам внутренним, то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть, и заходя еще дальше, что неживое существовало прежде живого.

Когда-то в неживой материи каким-то еще совершенно невообразимым силовым воздействием были пробуждены свойства жизни. Может быть, это был проиесс, примерно похожий на другой процесс, пробудивший позже в известном слое живой материи сознание. Возникшее тогда в до тех пор неживой материи напряжение, стремилось уравновеситься; так был дан первый первичный позыв — возвращения в неживое. Жившая в те времена С} бстанция еще легко умирала; жизненный путь ее был еще, вероятно, краток, направление его предопределялось химической структурой молодой жизни. Возможно, что в продолжение долгого времени живая материя все снова создавалась и снова легко умирала, пока руководящие внешние воздействия не изменились настолько, что принудили оставшуюся в живых субстанцию к все более широким отклонениям от первоначального образа жизни и к все более сложным окольным путям достижения конечной цели — смерти. Эти окольные пути к смерти, в точности удержанные консервативными первичными позывами, дали бы в настоящее время картину жизненных феноменов. Если считать природу первичных позывов исключительно консервативной, то нельзя прийти к другим предположениям о происхождении и цели жизни.

Не меньше поражают и те заключения, которые мы можем сделать о больших группах первичных позывов, стоящих за жизненными феноменами организмов. Теоретическое предположение о наличии в каждом орга-

59

 

низме первичного позыва самосохранения, который мы признаем в каждом живом существе, поразительным образом противоречит предпосылке, что совокупная жизнь первичных позывов служит нахождению смерти; если придерживаться этой точки зрения, то значительно уменьшается теоретическое значение инстинкта самосохранения, инстинкта власти и инстинкта собственной значимости, они являются частичными инстинктами, предназначенными для того, чтобы обеспечить организму его собственный путь к смерти и не допустить других возможностей возврата в неорганическое, кроме имманентных; но выпадает загадочное, стоящее вне всякой связи с остальным, стремление организма во что бы то ни стало продолжать свое существование. Остается только желание организма умереть на свой лад; и эти сторожа жизни первоначально были спутниками смерти. При этом возникает парадокс, что живой организм самым энергичным способом противится воздействиям (опасностям), которые помогли бы ему в кратчайший срок (так сказать, коротким замыканием) достигнуть своего конечного жизненного назначения; но это поведение характеризует как раз чисто инстинктивное стремление в противоположность интеллектуальному.

Но одумаемся — ведь этого быть не может! Совершенно иное значение приобретают сексуальные первичные позывы, которым учение о неврозах отводит особое место. Не все организмы подчинены внешнему принуждению, побуждавшему их к все далее идущему развитию. Многим из них удалось удержаться на своем низком уровне до настоящего времени; ведь и сегодня еще живут если не все, то все же многие живые существа, похожие, должно быть, на предступени высших животных и растений. И не все элементарные организмы, которые составляют сложное тело высшего живого существа, проходят полный путь развития до своей естественной смерти. Некоторые из них, например, зародышевые клетки, сохраняют, вероятно, первоначальную структуру живой субстанции и через известное время, нагруженные всеми унаследованными и вновь приобретенными свойствами первичных позывов, отделяются от организма, как целого. Может быть, именно эти два качества и дают возможность самостоятельного существования. При благоприятных условиях они начинают развиваться, т. е. повторять игру, которая их поро-

60

 

днла. И все это кончается тем, что опять часть их субстанции доводит свое развитие до конца, в то время как другая, как новый остаточный зародыш, снова возвращается к началу своего развития. Так эти зародышевые клетки ведут свою работу против умирания живой субстанции и достигают результата, который должен казаться нам потенциальным бессмертием, хотя оно. быть может, означает лишь продление смертного пути. Чрезвычайно важным представляется нам тот факт, что эта функция зародышевой клетки укрепляется или вообще делается возможной только путем слияния клетки с другой клеткой, на нее похожей, но все же отлр!чной.

Первичные позывы, хранящие судьбу этих элементарных организмов, что переживают сроки жизни отдельных существ, заботящихся о их целости, пока они беззащитны против раздражении внешнего мира, осуществляющие их встречи с другими зародышевыми клетками и т. д.— образуют группу сексуальных инстинктов. Они консервативны в том же смысле, как и другие первичные позывы, так как воспроизводят прежние состояния живой субстанции; но они в большей степени консервативны, так как способны к особенно сильному сопротивлению внешним воздействиям, а помимо того, консервативны и в более широком смысле, так как они сохраняют саму жизнь на более долгие времена '. Они являются истинными первичными позывами жизни; они противодействуют намерению других первичных позывов, которые своими функциями ведут к смерти; этот факт указывает на противоположность между ними и другими первичными позывами, противоположность, значение которой с самого начала признано учением о неврозах. Думается, что жизнь организмов движется прерывистым темпом; одна группа первичных позывов устремляется вперед, чтобы в возможно кратчайший срок достигнуть конечной цели жизни; другая группа на известном этапе этого пути устремляется назад, чтобы, начиная с известной точки, проделать путь снова и тем самым удлинить его продолжительность. Но даже если сексуальность и разница полов и не существовали в начале жизни, то все же остается воз-

' И все же только им одним мы можем приписать внутреннюю тенденцию к “прогрессу” и более высокому развитию.

61

 

можность, что с самого начала стали действовать первичные позывы, позже определенные как сексуальные, и что эти первичные позывы начали свое противоборство против игры “первичных позывов Я” именно тогда, а не в более позднее время '.

Вернемся теперь назад и спросим, не представляются ли все эти спекуляции лишенными основания? Правда ли, что помимо сексуальных первичных позывов, не существует других первичных позывов, кроме как восстанавливающих прежнее состояние? Нет ли таких, которые стремятся к состоянию, еще никогда не достигнутому? В органическом мире я не знаю достоверного примера, который противоречил бы предложенной нами характеристике. Конечно, в растительном и животном мире нельзя установить всеобщего инстинкта к более высокому развитию, хотя такое направление развития фактически остается неоспоримым. Но, с одной стороны, если одну ступень развития мы объявляем более высокой, чем другую, то это часто только вопрос нашей оценки, а с другой стороны, биология указывает, что высшее развитие в одном пункте очень часто искупается или уравнивается регрессом в другом. Кроме того, существует достаточно животных видов, ранние состояния которых показывают, что их развитие приняло скорей регрессивный характер. Оба фактора — как развитие к высшему, так и регрессивное развитие — могут быть результатом внешних сил, толкающих к приспособлению; роль первичных позывов в обоих случаях может быть ограничена тем, чтобы удержать вынужденное изменение как внутренний источник наслаждения 2.

Многим из нас трудно будет отказаться от привычной веры, что в самом человеке живет инстинкт совершенствования, который привел его на высоту современных духовных достижений и этической сублимации

' Из сказанного должно быть ясным, что наименование “первичные позывы Я” представляют собой предваритечьное обозначение, связывающееся с первой терминологией психоанализа.

Ференчи другим путем пришел к возможности такого же понимания (Entwicklungsstufen des Wirktichkeitssinnes, Internationale Zenschnft fur Ps^shoanal^se, I, 1913): “при последовательном проведении этого хода мыслей надо признать тенденцию сохранения или даже регресса, которая господствует и в органической жизни, в то время как тенденция к высшему развитию, приспособлению и т. д. оживает лишь как реакция на внешние раздражения.

62

 

и что этот инстинкт позаботится о дальнейшем развитии в сверхчеловека. Но я не верю в такой внутренний инстинкт и не вижу пути, который мог бы спасти эту благодетельную иллюзию. Мне кажется, что прежняя история развития человека имеет то же объяснение, что и история животных, и то, что можно наблюдать у ограниченного количества человеческих индивидов как неутомимый порыв к дальнейшему совершенствованию, без труда объясняется, как следствие вытеснения первичных позывов, на котором и построены наибольшие ценности человеческой культуры. Вытесненный первичный позыв никогда не перестает стремиться к своему полному удовлетворению, которое состояло бы в повторении первичного опыта удовлетворения; все замены, выработки реакций и сублимации недостаточны, чтобы устранить его постоянное напряжение, и из разности между найденным и требуемым удовлетворением создается движущий момент, не позволяющий остановиться в какой бы то ни было из создавшихся ситуаций; он, по словам поэта, “необузданно стремится все вперед” (Мефистофель в “Фаусте”, I, сц. IV). Путь назад к полному удовлетворению, как правило, прегражден сопротивлениями, поддерживающими вытеснения, и, таким образом, не остается ничего иного, как движение в другом, еще свободном направлении развития, правда, без перспективы процесс завершить и достигнуть цели. Процессы, наблюдаемые при образовании невротической фобии (которая ведь представляет собой не что иное, как попытку бегства от удовлетворения первичного позыва), дают нам образец этого кажущегося “инстинкта совершенствования”, но о котором мы не в состоянии сказать, что он присущ всем человеческим индивидам. Динамические условия для него существуют, конечно, повсюду, но экономические обстоятельства только в редких случаях благоприятствуют этому феномену.

Я прибавлю лишь одно слово о вероятии того, что стремление Эроса объединять все органическое во все большие единства заменяет этот “инстинкт совершенствования”, который мы признать не в силах. В соединении с воздействиями вытеснения это стремление объяснило бы феномены, приписываемые “инстинкту совершенствования”.

63

 

VI

Полученный нами результат, устанавливающий резкую противоположность между “первичными позывами Я” и сексуальными первичными позывами, сводя первые к стремлению к смерти, а вторые — к стремлению к жизни, во многих отношениях не удовлетворит, конечно, и нас самих. Добавим к этому, что только у первых (первичных позывов “Я”) мы могли установить их консервативный или, лучше сказать, регрессивный характер, соответствующий вынуждению повторения. Напомним, что, согласно нашей гипотезе, первичные позывы “Я” возникли от оживания неживой материи и стремятся вернуться в неживое. А сексуальные первичные позывы воспроизводят, очевидно, примитивные состояния живого существа; но целью, к которой они стремятся всеми возможными средствами, является слияние двух определенным образом дифференцированных зародышевых клеток. Если это соединение не осуществляется, то зародышевая клетка умирает так же, как и все остальные элементы многоклеточного организма. Только при условии соединения их половая функция способна продлить жизнь и придать ей видимость бессмертия. Какое же важное событие хода развития живой субстанции повторяется половым размножением или предшествующей ему — копуляцией двух индивидов из среды одноклеточных? На это у нас ответа нет, и поэтому для нас было бы облегчением, если бы все наше построение оказалось ошибочным. Отпала бы противоположность первичных позывов “Я” (инстинктов смерти) и сексуальных первичных позывов (инстинктов жизни), и вместе с этим вынуждение повторения потеряло бы то значение, которое ему приписывается.

Вернемся поэтому к одному из включенных нами предположений в ожидании, что мы можем целиком его опровергнуть. Мы построили дальнейшее заключение на предпосылке, что все живущее должно умереть по внутренним причинам. Высказали мы это предположение столь беспечно потому, что оно нам таковым не кажется. Мы привыкли так думать, наши поэты поддерживают нас в этом. Мы, быть может, решились так думать потому, что в этой вере есть утешение. Если уж надо самому умереть, и до этого потерять любимых нами людей, то уж приятнее подчиниться неумолимому

64

 

закону природы, чем случайности, которой можно было бы, пожалуй, еще избежать. Но, возможно, что эта вера во внутреннюю закономерность смерти тоже только иллюзия, которую мы создали, чтобы “перенести тягость существования”? Эта вера, во всяком случае, не первоначальна, так как примитивным народам чужда идея “естественной смерти”; они относят каждую смерть в их среде к влиянию врага или злого духа. Обратимся поэтому к биологическим наукам, чтобы эту веру испытать.

И тут мы удивимся, как мало между биологами согласия, когда речь идет о естественной смерти; само понятие смерти у них просто растекается. Наличие, по крайней мере, для высших животных, определенной средней продолжительности жизни говорит, конечно, за смерть по внутренним причинам, но то обстоятельство, что определенные крупные животные и гигантские деревья достигают очень высокого и пока неустановленного возраста, это впечатление опять-таки упраздняет. Согласно великолепной концепции Флиса, все феномены  жизни,  проявленные  организмами — конечно, и смерть — связаны с выполнением определенных сроков, в которых выражается зависимость двух живых субстанций — мужской и женской — от солнечного года. Однако наблюдение, как легко и в каком размере влияние внешней среды может изменить проявления жизни, особенно в растительном мире, как оно может их ускорить или задержать, противоречит неподвижной окаменелой формуле Флиса и, по крайней мере, заставляет сомневаться в абсолютном господстве установленных им законов.

Наибольший интерес вызывает у нас трактовка темы продолжительности жизни и темы смерти организмов в работах А. Вейсмана '. К этому исследованию восходит различие в живой субстанции ее смертной и бессмертной половины; смертная половина есть тело в более узком смысле слова — сома,— она одна подвержена закону естественной смерти, зародышевые же клетки потенциально бессмертны постольку, поскольку при известных благоприятных обстоятельствах они способ-

“Uber die Dauer des Lebens”, 1882. “Uber Leben und Tod”, 1892, “Das Keunplasma”, 1892, и др.

3 Зак. 113                     65

 

ны развиться в новый индивид, или, выражаясь иначе, окружить себя новой сомой '.

Нас поражает здесь неожиданная аналогия с нашим-собственным пониманием, развивавшимся столь отличным образом. Вейсман, рассматривающий живую субстанцию морфо-югически, видит в ней две составные части: сому, которой суждено умирать, иными словами — тело, независимо от его полового и наследственного материала, и другую часть — бессмертную, именно эту зародышевую плазму, которая служит целям сохранения вида, его размножения. Для нас отправной точкой была не живая материя, а действующие в ней силы;

и мы признали два вида первичных позывов — одни, ведущие жизнь к смерти, и другие сексуальные первичные позывы, снова и снова стремящиеся к обновлению жизни и этого достигающие. Эта теория звучит динамическим завершением морфологической теории Вейс-мана.

Но эта видимость значительной согласованности тотчас исчезает, если мы рассмотрим данное Вейсманом определение проблемы смерти. Ибо Вейсман признает разделение на смертную сому и бессмертную зародышевую плазму лишь для многоклеточных организмов; у одноклеточных — индивид и продолжающая род клетка являются еще одним и тем же /. Он, таким образом, объявляет одноклеточных потенциально бессмертными, смерть наступает только у метазоев, многоклеточных. Эта смерть высших живых существ является, разумеется, естественной и наступает от внутренних причин; но основана эта смерть не на первоначальном свойстве живой субстанции 3, и не может быть воспринята как абсолютная необходимость, заложенная в самой сущности жизни 4. Смерть есть, скорее, установление целесообразности, явление приспособления к внешним условиям жизни, так как после разделения клеток организма на сому и зародышевую плазму неограниченная продолжительность жизни индивида стала бы совершенно нецелесообразной роскошью. С возникновением у многоклеточных этой дифференциации смерть стала возможной

1Uber Leben und Tod”.

2 Dauer des Lebens. S. 38.

3 Leben und Tod, 2, AufL, S, 67.

4 Dauer des Lebens, S. 33.

66

 

и целесообразной. С тех пор сома высших живых существ к определенным срокам по внутренним причинам отмирает, в то время как одноклеточные (протисты) остаются бессмертными. Размножение, напротив того, возникло не со смертью, оно скорее представляет собоь такое же первичное качество живой материи, как и рост, от которого оно произо-шло; и жизнь с самого ее начала на земле оставалась непрерывной '.

Легко убедиться, что признанием для высших организмов естественной смерти нашему делу мало помогает. Если смерть есть позднее приобретение живых существ, то не может быть вопроса о первичных позывах смерти, восходящих к началу жизни на земле. Многоклеточные, может быть, умирают от причин внутренних, от недостатков своей дифференциации или от несовершенств своего обмена веществ; но, с точки зрения нашей проблемы, вопрос этот неинтересен. Такое понимание смерти и ее происхождения, конечно, привычному мышлению гораздо ближе, чем странное предположение о “первичных позывах смерти”.

Дискуссия, которая последовала за гипотезами Вейс-мана, с моей точки зрения ни в каком направлении ничего решающего не дала 2. Многие авторы вернулись к точке зрения Гетте (1883 г.), который видел в смерти прямое следствие размножения. Для Гартмана смерть не характерна появлением “трупа”, т. е. отмершей части живой субстанции,— он определяет ее как “окончание индивидуального развития”. В этом смысле смертны и протозои, так как смерть у них всегда совпадает с размножением; но у них смерть в известной степени этим размножением завуалирована, потому что вся субстанция животного-родителя может быть непосредственно перенесена в молодых индивидов-детей.

Вскоре после этого исследование сосредоточилось на том, чтобы экспериментальным путем подвергнуть испытанию это предполагаемое бессмертие живой субстанции одноклеточных. Американец Вудрафф, экспериментируя с ресничной инфузорией “туфелькой”, которая размножается делением на два индивида, довел

' Uber Leben und Tod, Schluss.

2 Ср. Мах Hartmann, “Tod und Fortpflanzung”, 1906, Alex Lipschuzt “Warum wir sterben”, Kosmosbucher 1914 Franz Doflein, Das Problem des Todes und der Unsterblichkeit bei den Pflanzen und Tieren, 1909.

 

3*

67

 

свои опыты до 3029-го поколения; на этом он закончил опыты, причем при каждом опыте он изолировал одну из отделившихся частиц и помещал ее в свежую воду. Этот поздний отпрыск первой туфельки был так же свеж, как его прародительница, и не обнаруживал никаких признаков старения или дегенерации. Этим самым, если считать такие количества доказательными, бессмертие одноклеточных казалось экспериментально подтвержденным '.

Другие исследователи пришли к иным результатам. В полном противоречии с заключениями Вудраффа, Мопа, Калкинс и другие нашли, что и эти инфузории, если нет притока известных освежающих влияний, после известного числа делений слабеют, уменьшаются в размере, теряют некоторую часть своей организации и наконец умирают. Согласно этому, протозои, следовательно, после фазы старческого распада умирают совершенно так, как и высшие животные, что сильно противоречит утверждениям Вейсмана, который признает смерть позднейшим приобретением живых организмов.

Из взаимной связи этих исследований мы выделяем два фактора, которые, как кажется, ставят нас на твердую почву. Во-первых: если инфузории в момент, когда они еще не выказывают старческих изменений, способны слиться между собой — “копулировать” — (после чего они через некоторое время опять расходятся), то они спасены от постарения, они “омолодились”. Эта копуляция является, вероятно, предшественником полового размножения высших существ; она еще не имеет ничего общего с увеличением числа и ограничивается смешением субстанций обоих индивидов (Amphimixis Вейсмана). Однако, освежающее влияние копуляции может быть заменено определенными средствами раздражения, изменениями в составе питающей жидкости, повышением температуры или встряской. Вспомним знаменитый опыт Леба, который известными химическими раздражениями вызывал в яйцах морского ежа процессы деления, обычно наблюдаемые после оплодотворения.

Во-вторых, по-видимому возможно, что инфузорий

' Для этого и дальнейшего ср. Lipschutz, стр. 26 и 52. 68

 

ведет к естественной смерти их сооственный жизненный процесс, так как противоречие между результатами Вудраффа ii других исследователей происходит оттого, что Вудрафф помещал каждое новое поколение в свежею питающую жидкость. Когда он этого не делал, наблюдались те же старческие изменения поколений, как и у других наблюдателей. Он пришел к заключению, что инфузориям вредят продукты обмена веществ, которые они отдают в окружающую их жидкость, и смог затем убедительно доказать, что только продукты собственного обмена веществ имеют такое воздействие, ведущее к смерти поколения. И те же существа, которые обязательно погибали, будучи скопленными в собственной питательной жидкости, прекрасно развивались в растбо-ре, перенасыщенном продуктами отхода отдаленно родственного вида; таким образом, если инфузория представлена самой себе, то она погибает естественной смертью от несовершенства удаления продуктов собственного обмена веществ; но, может быть, и высшие животные погибают, в сущности, от той же неспособности.

У нас может возникнуть сомнение, целесообразно ли вообще было искать решения вопроса о естественной смерти в изучении протозоев. Возможно, что примитивная организация этих живых существ скрывает от нас важные условия, которые наблюдаются и у них, но по-настоящему могут быть распознаны только у высших животных, где они приобрели морфологическое выражение. Оставив морфологическую точку зрения, чтобы занять динамическую, нам вообще будет безразлично, доказуема ли естественная смерть протозоев или нет. У них субстанция, признанная позже бессмертной, еще ни в коей мере не отделилась от смертной. Силы первичных позывов, которые хотят перевести жизнь в смерть, могли бы и у них действовать с самого начала, и все же пх эффект мог быть настолько скрыт, эффектом сил жизнеутверждающих, что прямое доказательство их наличия становится затруднительным. Мы, правда, слышали, что наблюдения биологов разрешают нам предположение о таких ведущих к смерти внутренних процессах и в отношении одноклеточных. Но даже в том случае, если, в смысле Вейсмана, протисты и бессмертны, то его утверждение, что смерть является поздним приобретением, значимо лишь для явно манифестированной смерти и не исключает предположения о тол-

69

 

кающих к ней процессах. Наши ожидания, что биология начисто отклонит признание первичных позывов смерти, не оправдались. Мы и дальше можем заниматься мыслями о возможности их существования, если у нас будут для этого основания. Но поразительное сходство деления Вейсмана на сому и зародышевую плазму с нашим делением на инстинкты смерти п инстинкты жизни остается в силе и снова приобретает значение.

Остановимся вкратце на этом строго дуалистическом понимании первичных позывов. Согласно теории Э. Геринга о процессах, происходящих в живой субстанции, в этой субстанции непрерывно наблюдаются два процесса противоположного направления — один конструктивный, эссимилирухвдий, и другой — разрушающий, диссимилирующии. Может быть, мы осмелимся признать в этих двух направлениях жизненных процессов деятельность наших обоих видов первичных позывов — инстинктов жизни и инстинктов смерти? Но есть что-то, чего нам не утаить: мы нечаянно зашли в область философии Шопенгауэра, для которого ведь смерть является “подлинным результатом” и, таким образом, и целью жизни ', а сексуальный инстинкт — воплощением воли к жизни.

Сделаем смелый шаг вперед. По общепринятому мнению, соединение, многих клеток в один жизненный узел — в многоклеточность организмов — стало средством для продления жизни. Одна клетка способствует сохранению жизни другой клетки, и клеточное государство может продолжать свою жизнь, даже если отдельные клетки должны отмереть. Мы уже слышали, что и копуляция, временное слияние двух одноклеточных, действует на обоих омолаживающим и оживляющим образом. В этом случае можно было бы попытаться перенести установленную психоанализом теорию либидо на отношение клеток между собой и себе представить, что жизненные или сексуальные инстинкты, действующие в каждой клетке, делают своим объектом другие клетки, частично нейтрализуют их инстинкты смерти, т. е. вызванные ими процессы, и таким образом сохраняют их жизнь; в то время как другие клетки им это предо-

1 “Uber die anscheinende Absichtlichkeit im Schicksale das Einzelnen Grossherzog Wilhelm Emst-Ausgabe, Bd. IV, S. 268.

70

 

ставляют, а еще другие клетки жертвуют собой, производя эту либидинозную функцию. Сами зародышевые клетки вели бы себя абсолютно “нарцисстически” — мы пользуемся этим выражением в учении о неврозах, когда целый индивид сохраняет свое либидо в себе и ничего от этого либидо не отдает для зарядки объекта. Зародышевые клетки нуждаются в своем либидо, в деятельности своих жизненных инстинктов для самих себя, чтобы иметь в них запас для дальнейшей усиленной конструктивной работы. Может быть, и клетки злокачественных разрушающих организм образований, можно признать в том смысле нарцисстическими. Ведь патология готова считать их зародыши прирожденными и признать за ними эмбриональные качества. Таким образом, либидо наших сексуальных первичных позывов совпало бы с объединяющим все живущее Эросом поэтов и философов.

Тут мы имеем повод проследить медленное развитие нашей теории либидо. Анализ неврозов перенесения заставил нас установить прежде всего противоположность между “сексуальными первичными позывами”, направленными на объект, и другими, которые были нам еще недостаточно понятны и которые мы предварительно назвали “первичными позывами Я”. В первую очередь среди них следовало признать первичные позывы, служащие самосохранению индивида. Какие другие различия следовало там делать,— было неизвестно. Никакое другое значение не было бы так важно для обоснования верной психологии, как приблизительное проникновение в общую природу и возможные особенности первичных позывов. Ни в одной области психологии мы не бродим наугад в такой степени, как именно здесь. Каждый устанавливал столько инстинктов или “основных инстинктов”, сколько ему было угодно, и распоряжался ими, как древние греческие натурфилософы своими четырьмя элементами: водой, землей, огнем и воздухом. Психоанализ, который не мог обойтись без какого-нибудь предположения относительно первичных позывов, придерживался вначале популярного деления, образцом которого является Голод и Любовь”. Это, по крайней мере, не было новым актом произвола. Это значительно помогало в психоанализе неврозов. Понятие “сексуальности” — и вместе с этим понятие сексуального первичного позыва подлежало, конечно, расширению, пока оно

71

 

не включило многое, что не укладывалось в функцию размножения; это вызвало немало шума в строгом, знатном или просто лицемерном свете.

Следующий шаг был сделан, когда психоанализ смог приблизиться к психологическому “Я”, которое сначала стало знакомо ему лишь как вытесняющая, цензурирую-щая инстанция, способная к защитным построениям, образованию реакций. Правда, критические и другие дальновидные умы давно уже протестовали против ограничения понятия либидо, как энергии сексуальных инстинктов, направленных на объект. Но они забыли объяснить, откуда у них явилось это лучшее понимание, и не сумели вывести из своей теории чего-либо пригодного для психоанализа. При дальнейшем более осмотрительном продвижении вперед, психоаналитическое наблюдение подметило, как регулярно либидо отходит от объекта и направляется на “Я” (интроверсия); и изучая развитие либидо ребенка в ранних фазах этого либидо, психоанализ пришел к заключению, что “Я” является истинным и первоначальным резервуаром либидо и только от него исходит на объект. “Я” было причислено к сексуальным объектам и притом было объявлено самым важным из них. Если либидо таким образом пребывало в “Я”, то либидо называлось нарцисстическим '. Это нарцисстическое либидо было, конечно, и проявлением сил сексуальных первичных позывов в психоаналитическом смысле; их пришлось идентифицировать с “первичными позывами самосохранения”, признанными уже с самого начала. Таким образом, первоначальная противоположность между инстинктами “Я” и сексуальными инстинктами стала недостаточной. Часть инстинктов “Я” была признана либидинозной;

в “Я” — вероятно, наряду с другими — действовали и сексуальные инстинкты; но мы все же вправе сказать, что старая формулировка, утверждающая, что психоневроз основан на конфликте между инстинктами “Я” и сексуальными инстинктами, не содержит положений, которые могли бы быть теперь отвергнуты. Разница между обоими видами первичных позывов, которая понималась вначале более или менее качественно, должна определяться теперь иначе, а именно топически. Осо-

' Zur Einfuhrung des Narzissmus, Jahrbuch der Psyhoanalyse, VI,

1914, (Ges. Werke. Bd. X).

72

 

бенно это касается невроза перенесения — главного объекта психоаналитического изучения — он остается результатом конфликта между “Я” и либидинозной объектной заряженностью.

Следует подчеркнуть либидинозный характер инстинктов самосохранения именно теперь, когда мы отваживаемся на дальнейший шаг и признаем сексуальный инстинкт Эросом, который все объединяет, а нарцисстическое либидо “Я” выводим из частичек либидо, которыми клетки сомы связаны друг с другом. Но теперь внезапно возникает следующий вопрос: если инстинкты самосохранения также имеют либидинозную природу, то может быть, не существует никаких других инстинктов, кроме либидинозных? Иных, по крайней мере, мы не видим. Тогда, однако, приходится признать правоту критиков, которые с самого начала подозревали, что психоанализ все объясняет сексуальностью; или же надо согласиться с новаторами вроде Юнга, которые весьма решительно объявляли либидо “движущей силой” вообще. Разве это не так?

В наши намерения получение такого результата никоим образом не входит. Ведь мы исходили из резкого деления на первичные позывы “Я” — инстинкты смерти — и на сексуальные первичные позывы — инстинкты жизни. Мы готовы были причислить и так называемые инстинкты самосохранения к инстинктам смерти, но мы затем внесли поправку и отказались от этой точки зрения. Наше понимание с самого начала было дуалистическим, и оно теперь острее, чем прежде, с тех пор как мы эти противоположности обозначаем не как первичные позывы “Я” и сексуальные первичные позывы, а как первичные позывы жизни и первичные позывы смерти. Теория либидо, принадлежащая Юнгу, является, напротив, монистической; то, что свою единственную движущую силу он назвал либидо, должно было вызвать смущение; но не должно однако влиять на наш ход мыслей. Мы предполагаем, что в “Я”, кроме либидинозных инстинктов самосохранения, действуют еще другие инстинкты, и мы хотим добиться возможности их указать. К сожалению, анализ “Я” так мало продвинут, что отыскание доказательств становится затруднительным. Либидинозные инстинкты “Я” весьма вероятно особенным образом соединены с другими инстинктами “Я”, нам еще незнакомыми. Еще прежде, чем мы ясно поняли

73

 

суть нарциссизма, в психоанализе уже возникло предпо лощение, что “инстинкты Я” включают в себя либидп нозьые компоненты. Но это довольно ненадежные воз мощности, и противники едва ли их примут во внимание. Затруднение заключается в том, что до сих по] психоанализ смог доказать лишь существование либи-динозных первичных позывов. Но все же не следует делать вывода, что других не существует.

При настоящей неясности учения о первичных позывах нам представляется неправильным отказываться от какой-либо новой мысли, обещающей нам объяснение. Мы исходили из великой противоположности межд\ первичными позывами жизни и первичными позывами смерти. Сама объективная любовь показывает нам вторую такую полярность, а именно любви (нежности) и ненависти (агрессии). Если бы нам удалось привести обе эти полярность во взаимную связь, вывести одну из другой. Мы всегда признавали в сексуальном инстинкте компонент садизма '. Этот компонент может, как мы знаем, сделаться самостоятельным и в виде извращение овладеть совокупной сексуальной устремленностью данного лица. Он, как господствующий инстинкт-компонент, проявляется также в одной из так мною называемых “прегенитальных организаций”. Но как можно из жизнеутверждающего Эроса вывести инстинкт садизм?, направленный на повреждение объекта? Не следует л" предположить, что этот садизм в сущности является инстинктом смерти, который, будучи оттеснен от “Я^ влиянием нарцисстического либидо, может проявитьсг только на объекте? Он тогда переходит в сексуальную функцию. В оральной организационной стадии либидо любовное овладение еще совпадает с уничтожением объекта; позже садистический инстинкт выделяется особо и, наконец, на ступени генитального примата принимает на себя, в целях размножения, функцию так овладеть сексуальным объектом, как этого требует выполнение полового акта. Да, можно было бы сказать, что вытесненный из “Я” садизм показал путь либидинозным компонентам сексуального инстинкта; позже и они устремляются к объекту. Там, где первоначальный садиз\;

' Drei Abbandlungen zur Sexualiheorie, I. AufL, 1905 (Ges. Werk^ Bd. V).

74

 

не подвергается ограничению или слиянию, устанавливается знакомая в любовной жизни амбивалентность:

любовь — ненависть.

Если позволительно сделать такое предположение, то было бы исполнено требование привести пример — хотя и смещенного — инстинкта смерти. Прибавим, что это понимание лишено, правда, всякой наглядности и производит почти мистическое впечатление. Нас можно подозревать в том, что мы любой ценой искали выхода из затруднительного положения. В таком случае мы сошлемся на то, что такое предположение не ново, что мы высказывали его уже тогда, когда о затруднениях не было и речи. Клинические наблюдения в свое время привели нас к заключению, что мазохизм (частичный инстинкт-компонент, сопутствующий садизму) следует рассматривать как садизм, обращенный на собственное “Я” '. Однако, поворот инстинкта от объекта к “Я” принципиально есть не что иное, как поворот от “Я” к объекту; это обсуждается здесь, как новый вопрос. Мазохизм, поворот инстинкта против собственного “Я”, в действительности был бы тогда возвратом к одной из его ранних фаз, регрессом. В одном пункте данное ранее описание мазохизма нуждается в исправлении, как слишком исключающее; мазохизм (что я раньше оспаривал) мог бы быть и первичным 2.

Но вернемся теперь к жизнеутверждающим сексуальным инстинктам. Исследование одноклеточных показало, что слияние двух индивидов без последующего деления, т. е. копуляция, после которой они вскоре отделяются друг от друга — имеет укрепляющее и омолаживающее действие (см. Липшиц). В дальнейших поколениях они не выказывают дегенеративных явле-

' Сравья Sexualtheorie”, 4. Auf. 1920 “Triebe und Tnebschicksale”, (Ges. Werke, Bd. Vund X).

2 Сабина Шпильрейн в содержательной и богатой мыслями работе, которая мне, к сожалению, не вполне ясна, предвосхитила значительною часть этой спекуляции. Ода называет садистические инстинкты “разрушительными” (Die Destruktion als Ursache des Werdens. Jahrbuch fur Psychoanalyse, IV, 1912). Штерке старался иным путем идентифицировать самое понятие либидо с биологическим понятием импульса к смерти, выведенным теоретическим путем. (Inleidmg by de vertaling von S. Freud. De sexuele beschavingsmoral etc. 1914). (Ср. также Rank, Der Kunstler). Все эти дискуссии, как данные здесь, указывают на стремление в учении об инстинктах к ясности, которая еще не найдена.

75

 

ний и, по-видимому, спосооны дальше сопротивляться вредоносным влияниям собственного обмена веществ. Мне думается, что это одно наблюдение может служить превосходным примером также и для эффекта полового совокупления. Но каким образом это слияние двух мало отличных друг от друга клеток способно дать такое обновление жизни? Эксперимент, заменяющий копуляцию протозоев действием химических и даже механических раздражении, позволяет дать нам на этот вопрос точный ответ. Обновление совершается вследствие притока новых количеств раздражения. Этот ответ в свою очередь хорошо согласуется с предположением, что жизненный процесс индивида по внутренним причинам ведет к уравнению химических напряжений, т. е. к смерти; и в то же время соединение с индивидуально-различной живой субстанцией увеличивает эти напряжения, вводит, так сказать, новые витальные разногласия, которые должны быть в дальнейшем изжиты. Для этого различия должны, конечно, существовать один или несколько оптимумов. То, что доминирующей тенденцией психологической жизни, а, может быть, и нервной жизни вообще, мы признали стремление к снижению, к поддержанию постоянного уровня, к уничтожению внутреннего напряжения, вызванного раздражениями (.принцип нирваны — по выражению Барбары Лоу) — тенденцию, получающую свое выражение в принципе наслаждения, и является для нас одним из сильнейших мотивов, чтобы верить в существование первичных позывов смерти.

Однако, ход наших мыслей все еще значительно нарушается тем обстоятельством, что мы как раз в сексуальном первичном позыве не можем найти характерной черты вынуждения повторения, что впервые натолкнуло нас на поиски первичных позывов смерти. Правда, область процессов эмбрионального развития чрезвычайно богата такими феноменами повторения;

обе зародышевые клетки полового размножения и история их жизни являются лишь повторением начал органической жизни; но самое существенное в процессах, вызванных сексуальными первичными позывами, есть все же слияние двух клеточных тел. Только это слияние гарантирует у высших живых существ бессмертие живой субстанции.

Иными словами: мы должны объяснить возникнове-

76

 

ние полового размножения и сексуальных первичных позывов вообще. Это представляет собой задачу, которой не специалист устрашится и которая до сих пор не могла быть решена даже исследователями-специалистами. Из всех этих противоречащих друг другу указаний и мнений выделим поэтому в самом сжатом виде то, что приключимо к нашему ходу мыслей.

Одна из этих.точек зрения лишает проблему размножения ее таинственной прелести, объявляя размножение частичным явлением роста (размножение делением, пусканием ростков, почкованием). Возникновение размножения при помощи зародышевых клеток, дифференцированных по половому признаку, по трезвому мышлению Дарвина, можно было бы представить себе, как преимущество amphimixis'a, которое однажды возникло при случайной копуляции двух одноклеточных и затем было удержано и использовано при дальнейшем развитии '. “Пол” таким образом, не очень стар, и чрезвычайно бурные первичные позывы, стремящиеся осуществить половое совокупление, якобы повторяют при этом что-то, что когда-то случайно произошло и затем, ввиду полезности, укрепилось.

Возникает тот же вопрос, что и в проблеме смерти:

нужно ли признавать за протистами только то, что они открыто обнаруживают, и следует ли признавать, что силы и процессы, становящиеся видимыми лишь у высших организмов, у них впервые и возникли. Упомянутое здесь понимание сексуальности в нашем случае помогает весьма мало. На это понимание можно возразить, что оно предполагает существование жизненных инстинктов, действующих уже в простейших живых организмах; иначе копуляция, противодействующая течению жизненных процессов и затрудняющая задачу от-живания, не была бы удержана и разработана, а избегалась бы. Таким образом, если мы не хотим отказаться от предположения об инстинктах смерти, нужно прежде всего присоединить к ним инстинкты жизни. Но надо

' Впрочем, Вейсман (Das Keimplasma, 1892) отрицает и это преимущество. “оплодотворение отнюдь не означает омоложения или обновления жизни и безусловно не является необходимым для продления жизни; оно не что иное как средство, делающее возможным смешение двух наследственных тенденций”. Результатом такого смещения он все же считает повышение разнообразия живых существ.

77

 

признаться, что это будет уравнением с двумя неизвестными. Наука так мало знает о происхождении пола, что эту проблему можно сравнить с мраком, в который не проникал даже и луч гипотезы. Правда, в совсем другой области мы встречаемся с такой гипотезой, со столь, однако, фантастической — скорее, конечно, мифом, чем научным объяснением,— что я бы не осмелился привести здесь ее, не отвечай она именно тому условию, к которому мы стремимся. А именно: она ведет один из инстинктов от потребности восстановить прежнее состояние.

Я, конечно, разумею теорию, которую Платон вложил в “Симпозиуме” в уста Аристофана и которая объясняет не только возникновение полового инстинкта, но и его важнейшие вариации в отношении объекта. “Наше тело раньше имело совсем другой вид, чем теперь; оно было совсем иным. Сначала было три пола, не только, как теперь — мужской и женский,— но еще и третий, оба в себе соединявший... мужеженскпй...” Все, однако, у этих людей было двойным; у них, значит было четыре руки, четыре ноги, два лица, двойные половые органы и т. д. Зевса уговорили разделить каждого человека на две части, “...как режут айву для приготовления варенья...” Так как теперь все естество было разрезано надвое, тоска обе половины свела: они обвивали друг друга руками, сплетались друг с другом, в жажде срастись воедино...1

1 Проф. Генриху Гомперпу (Вена) я обязан последующими объяснениями происхождения Платонова мифа, которые частично передаю его словами: “Я бы хотел бы обратить внимание на то, что в основном та же теория имеется уже в Упанишадах. В Брихзд-Араньяка-Упани-шаде, 1, 4, 3, (Deussen, 60, Upanishads des Veda, S. 393), где описывается происхождение мира пз Атмана (самости плл “Я”), сказано: “Но и он Атман — самость или “Я”) не имел радости; поэтому нет у человека радости, когда он один. И тогда он восхотел второго. А был он так велик, как мужчина и женщина, когда они обнялись. Эту-свою самость он расколол на две части: отсюда возникли супруг и супруга. Поэтому это тело от самости только половина, и так это объяснил Яйнавалкия. Поэтому это пустое пространство заполняется здесь женщиной”.

(Брихад-Араньяка-Упанишада старейшая из всех упанишад, и осведомленные исследователи относят ее ко времени не позже 800 года до Р. X. Вопрос, возможна ли хотя бы косвенная зависимость Платона от индусской мудрости, я несмотря на установившееся мнение, не хотел бы обязательно отрицать, так как такую возможность начисто нельзя отрицгть и в отношении учения о переселении душ. Эта зависимость (прежде всего через посредство пифагорейцев) едва ли уменьшила бы

78

 

Решиться нам, следуя указанию поэта-философа, на смелое предложение, что живая субстанция при своем оживлении была разорвана на мелкие частицы, которые с тех пор, путем сексуальных первичных позывов, стремятся к воссоединению? Что эти первичные позывы, в которых находит свое продолжение химическое сродство неживой материи, постепенно через царство проти-стов преодолевает трудности, которые этому стремлению противопоставляют заряженное жизнеопасными раздраж^ниями окружение, что вынуждает к образованию защитного коркового слоя? Что эти раздробленные частицы живой субстанции достигают таким путем многоклеточности и, наконец, передают зародышевым клеткам инстинкт к воссоединению в высочайшей концентрации? Думаю, что здесь как раз нам и следует остановиться.

Но не без того, чтобы не добавить несколько слов критического размышления. Меня могли бы спросить, убежден ли я сам, и в какой мере, в истинности разработанных здесь предложений. Я ответил бы, что я не убежден и не стараюсь склонить к вере в них других. Вернее: я не знаю, насколько я в них верю. Мне кажется, что аффективный момент убежденности здесь даже не должен приниматься во внимание. Ведь. можно увлечься ходом мысли и за ним следовать до предельной возможности всего лишь из научной любознательности, или, если угодно, в качестве advocatus diaboli, который посему никак еще черту сам не продается. Не отрицаю, что предпринимаемый здесь третий шаг в учении о первичных позывах не может претендовать на ту же достоверность, что два первых: расширение понятия сексуальности и установление нарциссизма. Эти нововведения были прямым переводом наблюдения в теорию, и в них не могло быть больших источников ошибок, чем это в таких случаях неизбежно. Утверждение о регрессивном характере первичных позывов основано, конеч-

значительность совпадения мыслей, так как Платон не присвоил бы себе такой, занесенной из восточных источников, истории и тем более не отвел бы ей столь значительного места, если бы она ему самому не показалась содержащей элементы истины.

В статье Циглера Menschen-und Weltenwerden (Neues Jahrbuch fur das klassische AItertum, Bd. 31, 1913, S. 529), планомерно исследующей ход дайной идеи до Платона, ей приписывается вавилонское происхождение.

79

 

но, и на материалах наблюдения, а именно, на фактах вынуждения повторения. Но, может быть, я их значение преувеличил. Проведение этой идеи возможно во всяком случае не иначе как путем многократного комбинирования фактического материала с чисто спекулятивным, удаляясь при этом от наблюдений. Известно, что окончательный результат тем ненадежнее, чем чаще это при построении теории проделывается, степень недостоверности, однако, неопределима. Можно прийти к счастливой догадке или позорно сбиться с пути. Так называемой интуиции я в таких работах мало доверяю; то, что мне приходилось в этом отношении замечать, казалось мне скорее результатом известной беспристрастности интеллекта. К сожалению, мы редко беспристрастны, когда дело идет о последних вещах, о великих проблемах науки и жизни. Мне думается, что каждым тут овладевает внутреннее глубоко обоснованное предпочтение, в пользу которых он, сам того не ведая, своей спекуляцией оперирует. При столь веских основаниях к недоверию не остается, пожалуй, ничего другого, как выработка сдержанной благосклонности к результатам собственного мышления. Я лишь спешу прибавить, что такая самокритика отнюдь не обязывает к особой терпимости по отношению к иным мнениям. Можно неумолимо отклонять теории, которым потиворечат уже первые шаги психоаналитического наблюдения, и при этом все же знать, что правильность собственных теорий является всего лишь предварительной. При оценке нашей спекуляции об инстинктах жизни и смерти пусть нам не мешает то обстоятельство, что там встречается столько странных и ненаглядных процессов, как, например, вытеснение одного инстинкта другим или поворот его от “Я” на объект, и тому подобное. Все это лишь результат того, что мы вынуждены работать, пользуясь научными терминами, та есть пользуясь собственным образным языком психологии (вернее, глубинной психологии). В противном случае мы вообще не могли бы описать соответствующих процессов, мы даже просто не восприняли бы их. Недостатки нашего описания, вероятно, исчезли бы, если вместо психических терминов мы могли бы воспользоваться физиологическими или химическими. Правда, это тоже язык образный, но язык, нам уже давно знакомый и, может быть, и более простой.

С другой стороны, мы должны себе уяснить, что не-

SO

 

достоверность нашей спекуляции чрезвычайно повышается вследствие необходимости заимствований из биологии. Биология воистину есть царство неограниченных возможностей, мы можем ожидать от нее самых поразительных откровений, и невозможно угадать, какие ответы на заданные ей нами вопросы она дала бы через несколько десятков лет. Может быть, как раз такие, что опрокинут все наше искусственное построение гипотез. Если это так, то позволительно спросить, зачем же предпринимать работу вроде изложенной в этом разделе и зачем о ней говорить? Что же, я не могу отрицать, что некоторые из изложенных здесь аналогий и взаимосвязей показались мне достойными внимания '.

В дополнение, скажем несколько слов для пояснения нашей терминологии, которая в нашей работе прошла известный путь развития. Что такое “сексуальные первичные позывы”, мы знали из их отношения к полу и функции размножения. Мы сохранили это название и дальше, когда мы вследствие результатов психоанализа вынуждены были ослабить их отношение к размножению. При гипотезе нарциссти-ческого либидо и расширении понятия либидо на отдельную клетку, сексуальный первичный позыв превратился у нас в Эрос, стремящийся столкнуть и соединить частицы живой субстанции; так называемые сексуальные первичные позывы оказались той частью этого Эроса, которая обращена на объект. Спекуляция предполагает, что этот Эрос действовал с самого начала жизни как “инстинкт жизни”, в противоположность “инстинкту смерти”, возникшему вследствие оживания неорганического. Наша спекуляция пытается решить загадку жизни гипотезой об этих двух инстинктах, борющихся друг с другом испокон веков. Менее ясна, возможно, трансформация, происшедшая с понятием “первичного позыва Я”. Сначала мы называли так все нам не слишком близко знакомые направления первичных позывов, которые можно отделить от сексуальных первичных позывов, направленных на объект, и поставили первичные позывы “Я” в противоположность к сексуальным первичным позывам, выражение которых есть либидо. Позже мы занялись анализом “Я” и признали, что часть “первичных позывов Я” также либидинозного характера, объектом избравшая собственное “Я”. Эти нарцисстические первичные позывы самосохранения тоже нужно было теперь причислить к либидинозным сексуальным первичным позывам. Таким образом, противоположность между первичными позывами “Я” и сексуальными первичными позывами перешла в противоположность между первичными позывами “Я” и объектными первичными позывами, и те и другие — либидинозного характера. Но вместо ее появилась новая противоположность между либидинозными (первичными позывами “Я” и объектными) и другими, пребывающими в “Я” и, может быть, обнаруживающимися в первичных позывах разрешения. Размышление видоизменяет эту противоположность первичных позывов жизни (Эрос) и первичных позывов смерти.

S1

 

VII

Если общим характерным свойством первичных позывов действительно является их стремление восстановить прежнее состояние, то нам не следует удивляться, что в психической жизни столь многие процессы протекают независимо от принципа наслаждения. Это характерное свойство могло сообщиться каждому чacтичнoм^ первичному позыву и в таком случае направляться на возвращение к известной стадии всей истории развития Но все то, над чем принцип наслаждения еще не получил власти, не обязательно должно ему противоречить; и еще не разрешена задача, как определить отношение процессов вынужденного повторения, исходящих из первичных позывов, к господству принципа наслаждения.

Мы признали, что одна из самых ранних и наиболее важных функций психического аппарата заключается в том, чтобы “связывать” прибывающие инстинктивные импульсы, заместить господствующий в них первичный процесс вторичным и превратить их свободно подвижную энергию зарядки в преимущественно латентную (тоническую). Во время этого превращения развитие чувства неудовольствия не может приниматься во внимание, однако принцип наслаждения этим не упраздняется. Само превращение скорее служит принципу наслаждения; связывание является подготовительным актом, который вводит и обеспечивает господство принципа наслаждения.

Разделим теперь функцию и тенденцию резче, чем мы это делали до сих пор. Тогда принцип наслаждения будет тенденцией, служащей функции, которая должна освободить психический аппарат от всякого возбуждения вообще или же поддерживать сумму раздражении на постоянном или возможно низком уровне. Мы еще не решили, на которой из двух формулировок следует остановиться, но мы замечаем, что определенная таким образом функция участвует в самом всеобщем стремлении всего живущего вернуться к покою неорганического мира. Все мы испытали, что величайшее доступное нам наслаждение, наслаждение сексуального акта, связано с немедленным угасанием сильного возбуждения. Таким образом, связывание инстинктивного побуждения является предварительной функцией, которая подготовляет

82

 

раздражение для его окончательного изживания в наслаждении разрядкой.

В связи с этим возникает вопрос, могут ли ощущения удовольствия и неудовольствия в одинаковой мере быть вызваны как связанными, так и несвязанными процессами возбуждения. И тут совершенно бесспорным кажется, что несвязанные или первичные процессы в обоих направлениях вызывают гораздо более интенсивные ощущения, чем связанные — вторичного процесса. Кроме того, первичные процессы и по времени возникли раньше; в начале психической жизни других не существует, и из этого мы можем вывести заключение, что если бы в них уже не действовал принцип наслаждения, то он не мог бы установиться и в позднейших процессах. Так мы приходим к результату,— по сути своей отнюдь не простому,— что стремление к наслаждению в начале психической жизни выражается гораздо интенсивнее, чем позже, но не столь неограниченно; оно подвержено частым перебоям. В более зрелый период господство принципа наслаждения обеспечено в гораздо большей мере, но и сам он подвергся укрощению, не меньшему, чем и другие инстинкты вообще. Во всяком случае, все то, что при процессе возбуждения вызывает ощущение удовольствия и неудовольствия, должно при вторичном процессе наличествовать так же, как и при первичном.

Это было бы исходной точкой для дальнейших изысканий. Наше сознание передает нам изнутри не только ощущения удовольствия и неудовольствия, но еще и своеобразного напряжения, которое само по себе может опять-таки быть приятным или неприятным. Энергетические ли это процессы, связанные и несвязанные, и различаемые нами посредством этих ощущений, или же ощущение напряжения следует отнести за счет абсолютной величины, возможно, уровня заряженности, причем чередование удовольствия-неудовольствия указывает на изменение во временной единице величины зарядки? Должно также броситься в глаза, что первичные позывы жизни настолько больше связаны с нашим внутренним восприятием, являясь нарушителями спокойствия и беспрестанно принося напряжения, изживание которых ощущается, как наслаждение, в то время как первичные позывы смерти совершают свою работу по-видимому незаметно. Принцип наслаждения служит, очевидно, как раз первичным позывам смерти; он, ко-

83

 

   нечно, следит и за раздражениями извне, которые ооои-ми видами первичных позывов расцениваются как опасности; но особенно он на страже повышений раздражения изнутри, направленных на усложнение жизненно!] задачи. Сюда примыкает бесчисленное множество др} гах вопросов, на которые в настоящее время ответит! невозможно. Надо быть терпеливым и ждать дальнейших средств и поводов к исследованию. А также быть готовым покинуть путь, по которому какое-то время шел, если этот путь ни к чему хорошему не приводит. Только такие верующие, которые требуют от науки замены отвергнутого катехизиса, упрекнут исследователя за дальнейшее развитие или даже за изменение его воззрений. Впрочем, относительно медленного продвижения нащего научного познания пусть утешит нас поэт Рюккерт Makamen des Hariri

“Чего не достигнуть полетом, можно достичь хромая.

Как говорит писание: хро мота не грех”.

Сергей Рязанцев

ТАНАТОЛОГИЯ -НАУКА О СМЕРТИ

 

ГЛАВА I

Memento mori*1

Ни на сочнце, ни на смерть нельзя смотреть в ^пор

Ларошф) ко

Большинству современных  людей свойственно сторониться всего, что связано со смертью. Сегодня большинство рождается и умирает уже не под крышей родного дома, а в клиниках и больницах. Передоверив себя Минздраву, человек получил иллюзорное освобождение от проблем, великое таинство смерти стало в основном тягостной обязанностью, о собственной кончине не принято рассуждать. Мы оберегаем подрастающее поколение от раздумий о смерти, утратили мужество говорить о ней в зрелом возрасте, втихомолку провожаем в последний путь своих родных и близких.

Когда-то по улицам городов следовали похоронные процессии, богато украшенный катафалк сопровождала торжественная музыка духовых оркестров, а сейчас даже траурные ленты и те исчезли с бортов автобусов-катафалков, вливающихся ежедневно в нескончаемый поток машин.

Впрочем, людям всегда было свойственно избегать разговоров о смерти, и даже само слово “умереть” в повседневной речи старались заменять какими-либо другими, более смягченными выражениями: “отправиться в лучший мир”, “приказать долго жить”, “протянуть ноги”. Аналогичные языковые табу па слово “умереть” имелись и в других языках: в английском — “to go” (уйти), “to take the ferry” (сесть на паром), “to hop off the twig” (спрыгнуть с ветки); в немецком — “die Augen schliessen (закрыть глаза), heimgehen (уйти домой);

Помни о смерти (лат.)

87

 

в итальянском — ritornerare al nulla (вернуться к нулю); в испанском — irse al otro potrero (отправиться на другое пастбище); во французском — casser sa pipe” (сломать свою трубку), il dit bonsoir a'la compagnie (он попрощался с компанией). Также старались не произносить и слово “кладбище”. Вместо этого в русском языке употребляли понятие “место успокоения”, в английском — “God's acre” (Божье поле), в немецком — der heilige Ort (святое место), в испанском — chacarita(маленькая ферма), во французском — “boulevard des allopges (удлиненный бульвар).

Замечательный русский писатель-сатирик Михаил Михайлович Зощенко писал в своей философской книге “Перед восходом солнца”: “Отношение к смерти — это одна из величайших проблем, с которой непременно сталкивается человек в своей жизни. Однако эта проблема не только не разрешена (в литературе, в искусстве, в философии), но она даже мало продумана. Решение ее предоставлено каждому человеку в отдельности. А ум человеческий слаб, пуглив. Он откладывает этот вопрос до последних дней, когда решать уже поздно. И тем более поздно бороться, поздно сожалеть, что мысли о смерти застали врасплох...”

“Люди страшатся смерти, как малые дети потемок,— говорил   английский   философ   Фрэнсис   Бэкон (1561—1626),— и как у детей этот врожденный страх усиливается сказками, так же точно и страх смерти”.

Современные исследователи человеческой палео-психики согласны в том, что самые первые проблески мысли у питекантропов и неандертальцев могли быть вызваны животным инстинктом самосохранения, стремлением продлить свое существование, преодолеть неотвратимость смерти. “Убегая от смерти,— писал советский знаток античной мифологии Яков Голосовкер,— не понимая ее, и чем дальше, тем все сосредоточенней, мучительней и трагичней мысля о ней, и тем самым все более не понимая ее (ибо никакая наука не поняла смерти и не примирила с нею мысль), человек, борясь за существование, за свою жизнь, за свою мысль устремлялся к вечной жизни, к бессмертию. Иначе он не мог, иначе мысль не могла. Он жизнь не выдержал бы без мысли о вечной жизни...”

В шумеро-вавилонском эпосе о Гильгамеше III тысячелетия до нашей эры мы впервые встречаемся с доку-

88

 

ментальным свидетельством страха смерти. Герой эпоса Гильгамеш так оплакивает смерть своего друга Энкиду:

“Я проливал слезы подле его трупа, надеясь, что Энкиду встанет. Но на седьмой день в его нос проникли черви, и я понял, что он уже не вернется, и похоронил его. С тех пор я не знаю покоя. Тело моего друга рассыпалось в прах и смешалось с землей. Я знаю, что и мне суждена такая же участь. Мое тело также превратится в прах и глину. Я страшусь смерти...

Многие боятся цифры 13, хотя и не могут объяснить, чем их страшит это число. Цифры у ряда народов обозначались буквами и, оказывается, у древних евреев число 13 и слово “смерть” писались одним знаком. Вот насколько силен страх смерти, что даже не ведая уже значения числа 13, мы все равно стараемся избегать его.

В Японии же избегают цифры 4, но по той же причине: при чтении иероглифа 4 — “си” — он звучит как другой иероглиф, означающий “смерть”. В японских больницах вы не встретите палаты с номером 4, а если здание многоэтажное, то и в указателе лифта вы не найдете четвертого этажа.

Великий государь Московский и всея Руси самодержец, царь Михаил Федорович Романов (1596—1645) от непрестанных раздумий о смерти “впал в неподвижность” и умер “от... кручины”.

Известно, что российская императрица Елизавета Петровна очень боялась покойников: она даже не входила в тот дом, где лежал покойник. Когда граф Апраксин умер в Царском Селе в казенном здании, то тело его вынесли под шатер. Больного Чеглокова отправили домой, чтобы он не умер во дворце. При ней в 1755 году вышел указ, запрещавший носить мимо дворца покойников.

Современный индийский философ Бхагаван Шри Раджнеш в своих “Размышлениях об изречениях Иисуса” говорит: “... когда кто-нибудь как-нибудь упоминал о смерти, Фрейд начинал дрожать. Дважды он даже терял сознание и падал со стула только потому, что кто-то говорил о мумиях в Египте. В другой раз Юнг тоже говорил о смерти и о трупах, и вдруг Фрейд задрожал, упал и потерял сознание. Если смерть так страшна для Фрейда, что тогда говорить о его учениках? И почему смерть вызывает такой страх? Можете ли вы себе пред-

89

 

ставить Будду боящимся смерти? Тогда он больше и. Будда”.

Здесь, правда, увлекшись полемикой, достопочтек ный Бхагаван Шри Раджнеш забывает, что Будда и ста. Буддой, благодаря возникшему у него страху смерти Как вы помните, исторический Будда — царевич Гаута ма родился в 460-м году до н. э. в одном из северны:. княжеств Индии, в окрестностях города Капилавасту. Гаутама рос веселым и жизнерадостным, но однажды, убежав из царского дворца и оказавшись на улицах города без присмотра слуг, он впервые увидел тяжело' больного человека, затем убогого нищего и, наконец, тело умершего человека. Потрясенный и подавленный, 29-летний Гаутама решил покинуть родной дом и семью ради спасения своей души и после долгих странствий и исканий наконец достиг того особого состояния, которое называется “Будха” — “просветленный”.

Отношение к смерти меняется в разные исторические эпохи. По мнению некоторых современных ученых (Ф. Ариес, П. Шоню) отношение к смерти служит эталоном, индикатором характера цивилизации.

Смерть Сократа на многие столетия предопределила отношение к смерти мыслителей древности. “Смерть,— говорил Сократ (469—399 до н. э.), приговоренный афинским судом к смертной казни и ожидающий, когда тюремщик поднесет ему чашу ядовитой цикуты,— это одно из двух: либо умереть, значит стать ничем, так что умерший ничего уже не чувствует, либо же, если верить преданиям, это какая-то перемена для души, переселение ее из здешних мест в другое место. Если ничего не чувствовать, то это все равно, что сон, когда спишь так, что даже ничего не видишь во сне; тогда смерть удивительное приобретение. С другой стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и верно предание, что там находятся все умершие, то есть ли что-нибудь лучше этого? Да я готов умереть много раз, если все это правда: для меня было бы восхитительно вести там беседы...”

Еще большее влияние на потомков оказало отношение к смерти Эпикура (342—270 до н. э.). В письме к своему другу Менекею он писал: “Привыкай думать, что смерть для нас — ничто: ведь все и хорошее и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений... Стало быть, самое ужасное из зол, смерть,

90

 

не имеет к нам никакого отношения: когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет”.

Этот тезис Эпикура неоднократно варьировался в многочисленных эпиграммах эпохи Возрождения и более позднего времени. В качестве типичного примера укажем на эпиграмму французского поэта Жан-Франсуа Гишара (1731—1811):

Смерть совершенно не тревожит Воображение мое:

Пока я есмь — не может быть ее, А есть она — меня уж быть не может.

В современном обществе наблюдается тенденция к вытеснению смерти из коллективного сознания, когда, по утверждению западных социологов, общество ведет себя так, как будто вообще никто не умирает, и смерть индивида не пробивает никакой бреши в структуре общества. В наиболее индустриализированных странах Запада кончина человека обставлена так, что она становится делом одних только врачей и предпринимателей, занятых похоронным бизнесом. Не лучше, а во многом и значительно хуже обстоит дело у нас. Чему же тут удивляться? Почти нет литературы, утерян опыт многих поколений, утрачены этические нормативы.

Древнее латинское изречение “мементо мори” должно занять подобающее место в жизни каждого человека. Давно пора разрушить наш искусственный примитивный оптимизм и негласно внедрявшееся “табу смерти”. Великий французский мыслитель Мишель Монтень (1533—1592) советовал: “Лишим смерть ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом... Так поступали египтяне, у которых был обычай вносить в торжественную залу, наряду с самыми лучшими явствами и напитками, мумию какого-нибудь покойника, чтобы она служила напоминанием для пирующих... Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения...”

Действительно, подготовленному человеку смерть представляется естественным финалом жизненного пути, а не безысходным крахом. К такому выводу при-

91

 

ходят во многих странах. Раздается все больше голосов о необходимости специальной подготовки с детства, развивается специальная наука — танатология, в ряде стран специальные курсы по проблемам смерти и умирания включены в учебные планы многих университетов не только на факультетах медицины, но и психологии, философии и права.

Что же такое танатология? Это наука, изучающая смерть, ее причины, процесс и проявления. Окончание “логия”, означающее “наука”, хорошо вам известно по таким терминам как биология, физиология, зоология. Слово же “танатос” в переводе с греческого означает “смерть”. Так, в имени Афанасий мы также встречаемся с этим корнем. Частица “а-” в данном случае означает отрицание, а “фанасий” — это измененное до неузнаваемости “танатос” (сравните Федор и Теодор) — все вместе означает а-танатос, бессмертный.

Но меня не устраивает приведенное узко медицинское толкование термина “танатология”. Проблема смерти изучается не только медиками и биологами, но и этнографами: погребальные обряды и связанные с ними символика, фольклор и мифология представляют собой важное средство для понимания народных обычаев и традиций. Не чужда эта проблема и для археологов, которые на основе материальных остатков далеких эпох пытаются реконструировать характер погребений и представления древних людей о смерти и загробном мире. Многократно встречались с темой смерти историки литературы. Реальна эта проблема и для философов. Смерть — один из коренных параметров коллективного сознания, а поскольку последнее не остается в ходе истории неподвижным, то изменения эти не могут не выразиться также и в сдвигах в отношении человека к смерти. Изучение установок в отношении к смерти может пролить свет на установки людей в отношении к жизни и основным ее ценностям. Поэтому восприятие смерти, загробного мира, связей между живыми и мертвыми — темы, обсуждение которых могло бы существенно углубить понимание историками социально-культурной реальности минувших эпох.

К сожалению, до сих пор у нас не выпущено ни одной книги по танатологии в ее широком понимании. Собрав крупицы сведений по танатологии из разных

92

 

областей знания — медицины, биологии, физиологии, истории, археологии, этнографии, филологии — я попытался восполнить этот пробел.

ЛИТЕРАТУРА

Франсуа де Ларошфуко. Мемуары. Максимы. М., 1971. Пыляев М. И. Старый Петербург. Изд. А. С. Суворина, С.-Петербург, 1889.

Бхагаван Шри Раджнеш. Горчичное зерно. Размышления об изречениях Иисуса. Пуна, Индия, 1974, СИ.

А. М. Кацев. Языковые табу и эвфемия. Л., 1988. Редер Д. Г. Мифы и легенды древнего Двуречья. М., 1965. Гуревич А. Я. Смерть как проблема исторической антропологии: о новом направлении в зарубежной историографии. “Одиссей”, Исследования по социальной истории и истории культуры.— М., “Наука”, 1989.

ГЛАВА II

Смерть клиническая и биологическая

Как это ни парадоксально звучит, между жизнью и смертью нет столь четкого перехода, как это иногда представляется. Что может служить критерием наступившей смерти?

Основным признаком смерти в последние столетия служило отсутствие дыхания. Считалось, что достаточно подержать зеркальце возле губ, чтобы убедиться в смерти — отсутствие запотевания доказывало прекращение дыхания. Иногда врач помещал пушинку перед носом или ртом человека, чтобы определить неощутимое движение воздуха, возникающее при дыхании. В других случаях на грудь умершему ставили стакан, наполненный водой,— при дыхательных движениях вода расплескивалась.

Но еще в прошлом веке надежность этих проб была опровергнута. Упражнения йогов позволяют приостановить дыхание, не теряя жизни, что дает им возможность в течение длительного времени обходиться без воздуха — закопанными в землю, в герметических ящиках, под водой. Хрестоматийным стал пример полковника Тоунсенда, произвольно остановившего дыхание перед консилиумом лондонских врачей. Осмотрев его и соста-

93

 

вив свидетельство о смерти, они разошлись по домам, а на следующий день он повторил перед ними тот же эксперимент.

Другими признаками смерти считались прекращение кровообращения (исчезновение пульса) и остановка деятельности сердца. Для доказательства прекращения кровообращения у умершего стягивали палец ниткой, и если цвет пальца изменялся (синел, или, наоборот, бледнел), это означало, что кровообращение не прекратилось, и человек считался живым. В 1918 году французским законодательством было принято положение, согласно которому для подтверждения смерти необходимо было рассечь скальпелем височную или лучевую артерию. Если после этого не наступало кровотечение, человека признавали умершим. Законом предусматривалось также внутривенное введение флюоресцирующего раствора: если человек был жив, через полчаса слизистые оболочки глаз приобретали зеленовато-желтый цвет.

Однако и эти критерии смерти опровергаются фактами произвольной остановки сердца индийскими йогами. Французский кардиолог Лиаль Ватсон в Дели проводил опыты с факиром, сердце которого согласно показаниям точных приборов не функционировало в течение 12-ти минут. Техника этого упражнения носит название “вальсальва”. Пульс также может отсутствовать в случаях алкогольной комы или длительного охлаждения. Следует заметить, что с развитием методов аускуль-тации (выслушивания) сердца и электрокардиографии диагностика смерти стала относительно безошибочной.

Итак, прекращение трех биений жизни (работы сердца, дыхания и кровообращения) долгое время считалось смертью. Но развитие реаниматологии со второй половины XX века заставило окончательно переоценить эти явления. Сегодня сердце может работать с помощью электростимулятора, легкие могут дышать вследствие движений механического респиратора, циркуляцию крови можно производить через аппарат искусственного кровообращения. Таким образом, старое определение смерти утратило силу. За ним осталось название “клиническая смерть”, то есть такое состояние, которое может быть обратимо благодаря усилиям врачей по восстановлению дыхания, сердцебиения, кровообращения.

94

 

В арсенале современной медицины сейчас насчитываются десятки приемов по выводу человека из состояния клинической смерти: закрытый (через грудную клетку) и открытый массаж сердца, электростимуляция сердца, методы искусственного дыхания (дыхание рот-в-рот и т. д.), искусственная вентиляция легких с помощью специальных аппаратов. Ежедневно реанимато-логи возвращают к жизни тысячи людей, чье состояние ранее расценивалось бы как смерть.

Помимо смерти клинической существует и смерть биологическая, то есть такое необратимое состояние организма, которое сопровождается трупными явлениями, о которых мы расскажем позднее. Считается, что человек мертв, если его мозг не функционирует, а мозговые клетки не излучают волн, фиксируемых энцефалографом. Но может случиться и так, что в результате действия реанимационной бригады удалось восстановить деятельность сердца, вновь наладить кровообращение, с помощью аппарата искусственной вентиляции легких поддерживать дыхательную функцию, но мозг при этом погиб, причем погиб необратимо. Как тогда расценивать состояние человека? Жив он или мертв? С точки зрения старого определения смерти — жив, так как у него бьется сердце, кровь циркулирует по сосудам, поддерживается постоянная температура тела, С точки зрения нового, современного определения, трактующего наступление смерти как смерть мозга — такой человек мертв. Это новое определение смерти — не совсем медицинское и не совсем биологическое. Оно не традиционно медицинское, потому что отдельные жизненные функции сохраняются и некоторые органы продолжают жить. Не полностью биологическое, потому что обмен веществ в клетках не прекращается. Оно, скорее, из области метафизики: смерть человека отличается от смерти всех других живых существ. Если человек существует только биологически и лишен сознания, он считается умершим, ибо он мертв как личность.

В результате гибели мозга необратимо исчезают все его функции, включая даже самостоятельное дыхание. Деятельность сердца поддерживается теперь только благодаря искусственной вентиляции легких. Стоит только отключить аппарат искусственного дыхания, и сердце остановится, наступит биологическая смерть.

95

 

Но имеет ли врач право на этот шаг даже точно зная, что головной мозг безвозвратно погиб? Не будет ли это убийством? Кто возьмет на себя ответственность и выключит аппарат?

В результате обсуждения этого вопроса медицинской общественностью на ряде международных форумов, а также законодательными органами многих стран было признано правильным уточнить понятие смерти, связав ее с необратимыми поражениями головного мозга как субстрата личности человека, определяющего его социальную и биологическую сущность. Необратимому поражению головного мозга было дано название смерти мозга. Получило признание существование двух механизмов развития биологической смерти человека:

обычного, с первичным прекращением сердечной деятельности и дыхания в течение срока, исключающего возможность восстановления мозга, и нового, определяемого смертью мозга.

Новое определение смерти, как смерти мозга даже при сохранении деятельности сердца, получило признание среди медиков за рубежом в 70-е годы. В бывшем СССР врачи смогли руководствоваться этим определением лишь с 1985 года, когда вышла утвержденная Минздравом СССР и согласованная с законодательными органами страны “Инструкция по констатации смерти в результате полного необратимого прекращения функций головного мозга”.

Новое определение смерти, как смерти мозга, вызвало целый ряд сложных этических проблем. Прежде всего, трудно оказалось изменить представления о сущности смерти, складывающиеся в течение тысячелетий в среде людей, далеких от медицины, и особенно в связи с возможностью взятия органов у погибших с бьющимся сердцем для пересадки их другому человеку.

Общепринятое юридическое определение смерти на основании прекращения дыхания и сердцебиения в связи с новой концепцией смерти мозга оказалось устаревшим. По этой причине возникло множество казуистических судебных дел. В 1971 году в Портленде (штат Орегон) судом решался вопрос о причине смерти человека с пулевым ранением, находившегося в бессознательном состоянии, с признаками электрического молчания мозга на электроэнцефалограмме, которому проводилась искусственная вентиляция легких. Поч-

96

 

ки больного были извлечены д^я пересадки. Вопрос заключался в том, что явилось причиной смерти: извлечение органов или травма, нанесенная пулей? Присяжные пришли к выводу, что непосредственной причиной смерти явилось пулевое ранение, но действия врачеи оценили все же как убийство при смягчающих обстоятельствах. Сообщения о подобных судебных делах, а также о других, еще более запутанных, отражают те трудности, которых можно было бы избежать, если бы состояние смерти мозга как проявления смерти человека обрело юридический статус.

Именно в связи с этими трудностями в нашей стране использование “Инструкции по констатации смерти в результате полного необратимого прекращения функций головного мозга” пока разрешено лишь ограниченному числу достаточно подготовленных лечебных учреждений, число которых может расширяться лишь постепенно. А пока, с точки зрения закона, правомерны три варианта поведения врача. Во-первых, он может продолжать реанимационные мероприятия и искуствен-ную вентиляцию легких вплоть до естественной остановки сердца, что затягивается на много дней, а иногда даже на несколько недель. Это сопряжено с бессмысленной тратой дорогостоящих медикаментов и времени, а также с сохранением неоправданных надежд у родственников пациента, зато освобождает врача от тяжелой психологической ответственности при отключении аппарата искусственной вентиляции. Врач может также отключить респиратор и сообщить родным о смерти больного, что представляется правомерным как с этической, так и с экономической точек зрения, но оказывается психологически тяжелым для врача. Наконец, врач, установив смерть, может передать пациента с работающим сердцем трансплантологам для использования органов, особенно сердца, в целях пересадки другим больным. В этом случае прекращение реанимационных мероприятий осуществляет врач-трансплантолог. Выбор любого из этих вариантов определяется как психологией врача, так и всем комплексом обстоятельств, связанных с конкретным клиническим случаем.

В последние годы все чаще появляются публикации, осуждающие реанимацию больных с погибшим мозгом, называющие такую реанимацию бессмысленным терапевтическим упрямством. Более того, раздаются голоса,

 

4 Зак. 113

97

 

требующие дать больному право самому распоряжаться своей судьбой. Эта проблема настолько сложна и неожиданна для нашего общества, что мы решили посвятить ей отдельную главу.

ЛИТЕРАТУРА УолкерА. Э. Смерть мозга. Пер. с англ. М., “Медицина”, 1988.

ГЛАВА III

Право на легкую смерть

В “Литературной газете” № 33 от 16 августа 1989 года было напечатано письмо В. Сибирского “Право на легкую смерть”. Автор предлагал обсудить вопрос о необходимости представления каждому человеку права на эвтаназию — легкую, безболезненную смерть по его желанию, с помощью медиков. Редакция получила более ста откликов на эту публикацию — значит, вопрос этот глубоко волнует наше общество.

Проблема эвтаназии затрагивает два вопроса: о праве человека на выбор между жизнью и смертью — и этого права его никто и никогда не лишал — и праве человека, выбравшего смерть, на помощь медика. Сложность проблемы именно во втором.

Самоубийство известно с древнейших времен, но на разных этапах развития общества люди относились к этому явлению по-разному. На этапе первобытно-общинного строя ради сохранения рода в голодные годы добровольно умерщвляли себя старики. В японском фильме “Легенда о Нарайяме” показаны отголоски этого обычая — дети относят стариков на вершину священной горы, где те добровольно принимают смерть от голода.

В древности практически у всех народов существовало добровольное принесение себя в жертву богам во имя общественных интересов.

Самоубийства вдов во многих странах являлись доказательством верности мужу. В римской истории изве-

98

 

стен случай, когда Порция, жена Брута, узнав о смерти супруга, немедля проглотила горсть горящих углей. Н. М. Карамзин в своей “Истории государства Российского” свидетельствует: “Славянки не хотели переживать мужей и добровольно сожигались на костре с их трупами. Вдова живая бесчестила семейство.” Об чтом же обычае самосожжения вдов у славян говорят описания арабским купцом Ибн Фадланом похорон богатого руса.

Обычай жертвоприношения жен умерших мужей вообще был широко распространен у индоарийцев. Это ритуальное самосожжение берет свое начало у патриархального культа бога огня Агни. Самосожжение вдов (Сати) в Индии приобрело традиционно массовый характер и сохранялось до недавнего времени. Особенно ярко показан этот обычаи в английском художественном фильме “Далекие шатры”.

У мужчин сложился свой кодекс чести: самоубийство как искупление позора военных поражений. Подоб-ные образцы поведения описаны даже в Ветхом завете, в целом осуждающем идею самоуничтожения. В частности, религия иудеев упоминает Саула, заколовшего себя после поражения на поле битвы. Римский император Нерон, потерпев поражение в борьбе за власть, также кончил счеты с жизнью, бросившись на воткнутый в землю меч.

Обычай самоубийства вообще был очень широко распространен в античную эпоху. Заточенная властителем Фив Креонтом в каменном склепе Антигона лишила себя жизни, так как предпочла добровольную смерть несправедливой казни. Древнегреческий философ-киник Диоген Синопский (ок. 404-323 гг. до н. э.) согласно легенде покончил жизнь самоубийством, задержав и остановив дыхание. Приговоренный императором Нероном к совершению самоубийства, семидесятилетним старцем вскрыл себе вены на голенях и под коленями древне-римский философ-эпикуреец Луций Аннеи Сенека. Пока струилась кровь, он успел продиктовать писцам многое из того, что не написал сам. Его современник эпикуреец Петроний, автор знаменитого “Сатирикона” также вскрыл себе вены на прощальном пиру с друзьями. Слабея от потери крови, он попросил временно перевязать себе вскрытые вены, чтобы в последний раз насладиться еще одним удовольствием — сном. Проснувшись, он

 

Л'

99

 

вновь сорвал повязки, чтобы умереть. Эта сцена смерти Петрония описана в романе Генриха Сенкевича “Камо грядеши”.

Во все времена кривая самоубийства напрямую связана с общественными подъемами и спадами в политике, экономике и культуре. Массовые религиозные самоубийства характерны для России конца XVII столетия. Самосожжения (“гари”) следовали одно за другим; за двадцать лет, с 1675 по 1695 год, их было около сорока;

в огне погибли до двадцати тысяч старообрядцев.

По-разному относятся к самоубийствам различные мировые религии. Попытка избежать страданий, ниспосланных Всевышним, объявлялась религиозными теоретиками христианства грехом, лишающим удавленника или утопленника прощения и спасения души. Им отказывали в погребении на кладбище и позорно хоронили на перекрестках дорог. Страдала и семья грешника, лишаясь законного наследства. А чудом оставшийся в живых приговаривался к заключению и каторжным работам как за убийство. В Военном и Морском артикуле Петра I имелась довольно суровая запись: “Ежели кто себя убьет, то мертвое его тело, привязав к лошади, волочить по улицам, за ноги повесить, дабы смотря на то, другие такого беззакония над собой чинить не отваживались”.

Добровольный уход из жизни и сегодня преследуется в странах католицизма. К примеру, в Польше с 1970 по 1986 год зарегистрировано в среднем всего 12 самоубийств на 100 000 населения.

Ислам также строго осуждает самовольное лишение себя жизни. Поэтому в странах, исповедующих мусульманскую религию, это явление встречается крайне редко. Иудейская вера тоже стоит на страже самоценности жизни и запрещает самоубийства.

По китайским поверьям, души самоубийц становятся голодными бесприютными духами — “гуй”, и все боятся их мести.

По установлениям древних текстов, самоубийство правоверных индуистов строго осуждалось как великий грех. Однако религиозное самоубийство не только не осуждалось, но и возводилось в подвиг как самопожертвование Богу или очищение от грехов. Такого рода самоубийства (дикши) совершались путем самосожжения или самоутопления. Вся индийская литература насыще-

100

 

на примерами и фактами подобного рода. В средние века нередко производились массовые религиозные самоубийства. Были и кровавые жертвоприношения в храмах богини Кали, когда молящиеся отрезали части тела или убивали себя.

Особенно массовыми были религиозные самоутопления во время паломничества к священным рекам — тир-тхам. Тот, кто совершает дикшу (самоубийство), якобы достигает “мокши”, т. е. полного свобождения от страданий земной жизни. Самым желаемым для самоутопления считается место слияния Ганга с Джамной у города Аллахабада. Существуют даже указания о том, как следует совершать самоубийства, а наиболее предпочтительным считается спрыгивание в реку с ветвей священного баньяна. Кто это сделает, тот, по поверью, попадает в обитель бога Шивы. В Аллахабаде по сей день существуют тысячелетние баньяны, простирающие толстые ветви над мутными волнами Ганга. Как и в прошлом, с этих деревьев и в наши дни прыгают в воду наиболее ревностные индуисты, чтобы покончить все счеты с жизнью и тем самым обрести “спасение”.

Еще одним древним обычаем религиозного самоубийства индуистов является смерть под колесами тяжелых колесниц. В связи с этим существует другой вид паломничества — к храму Джаганнатха в Ориссе. Здесь ежегодно в начале сезона дождей при огромном стечении паломников статуи богов из храма перевозятся в другой конец города. В наши дни принимаются все меры, чтобы предотвратить эти кровавые мистерии. Однако отдельные случаи “соединения с божеством”, а также увечья и ранения происходят ежегодно. Колесницы тянут канатами многочисленные прислужники храма. По обеим сторонам от них шествуют слоны в ярких обрядовых одеждах. Большие наряды полиции едва справляются с тем, чтобы оттеснять толпы от огромных и тяжелых колес, к которым прикованы взоры фанатиков.

Какова же статистика самоубийств в нашей стране, по сравнению с другими государствами? Ежегодно в бывшем СССР добровольно расставались с жизнью около 60 тысяч человек. По данным Госкомстата, это в 2,5 раза больше чем в США. В дореволюционной России на 100 тысяч населения приходилось три-четыре самоубийства в год (это был самый низкий показатель в Европе). В бывшем СССР, по данным ЮНЕСКО, этот

101

 

уровень поднялся до 30. В Финляндии — 26, в Японии — 19, Швеции-18, Канаде - 14, США-12, Португалии — 10, Италии — 8, Мексике — 1,7, Гватемале — 0,5.

Эпидемии самоубийств, особенно в молодежной среде, может породить талантливое произведение искусства. Доказательно установлено, что появление в 1744 году “Страданий юного Вертера” Гете, гениального описания жизни и смерти юноши от несчастной любви, вызвало целую волну самоубийств среди молодежи в подражение любимому герою. Примерно такой же эффект на русское общество начала XIX века оказала “Бедная Лиза” Н. М. Карамзина. Сотни американцев в свое время последовали примеру кинозвезды Мэрилин Монро, версия об отравлении которой широко обсуждалась в печати.

Особой жестокостью и изощренностью отличаются самоубийства психически больных людей. В нашу клинику была доставлена больная шизофренией девушка, проглотившая  бритву,  предварительно  свернутую в хлебном мякише. В пищеводе бритва расправилась и оставила глубокие резаные раны слизистой. Вследствие попадания инфекции из пищевода началось массивное нагноение тканей и девушку спасти не удалось.

Каждый больной, совершающий попытку самоубийства передается под наблюдение психиатра. Но не всегда самоубийства совершаются людьми в состоянии острого или хронического психического расстройства. Решаются на роковой шаг и неизлечимо больные одинокие люди, престарелые, инвалиды. Пожалуй, нигде больше в мире, кроме нашей безграмотной в этом вопросе страны, в целях самоубийства не используют уксусную эссенцию и карбофос. Последствия от приема этих веществ ужасны и чаще всего вызывают лишь дополнительные страдания, не достигая поставленной цели.

Вот тут мы перейдем ко второй основной проблеме нашего разговора — о праве человека, выбравшего смерть, на помощь врача, о праве на эвтаназию (“тихую смерть”).

Проблема эвтаназии — добровольного ухода из жизни неизлечимо больного человека — широко обсуждается на Западе с конца 50-х годов. В 1958 году доктор Джек Геворкян опубликовал в печати ряд статей, в которых призывал безболезненно лишать жизни преступников, приговоренных к смертной казни, а их тела ис-

102

 

пользовать для научных опытов, отдельные органы — для пересадочных операций. Позднее, став свидетелем бессмысленно-жестоких самоубийств, Геворкян пришел к мысли, что отчаявшимся, безнадежно больным людям, решившим покончить с жизнью, необходима в этом помощь.

От словесных и газетных выступлений Геворкян перешел к делу и запатентовал свое изобретение, названное впоследствии журналистами “машиной смерти”. С помощью этого приспособления в виде капельницы можно быстро и безболезненно умертвлять людей. В аппарате было предусмотрено и специальное устройство для прерывания процедуры в случае, если доброволец неожиданно изменит свое решение.

После долгих препирательств одна из “желтых” газет все-таки решилась опубликовать объявление Джека Геворкяна примерно такого содержания: “Если вы решили умереть и хотите это сделать безболезненно, я подарю вам легкую смерть”.

Первым и последним его пациентом стала 54-летняя Джанет Аткинс, страдавшая неизлечимой болезнью. В своем оборудованном под лабораторию стареньком автобусе Геворкян привел в действие “машину смерти”, и последнее, что услышал от Джанет,— это “спасибо”. Потом был громкий судебный процесс, конфискация “машины смерти”, обещание Геворкяна более не заниматься подобным никогда.

В 1976 году Верховный суд Калифорнии вынес решение, дающее больным право отказаться от лечения, поддерживающего жизнь. Этому примеру последовали многие другие штаты. Сейчас практика эвтаназии получила в США довольно широкое распространение. Не проводится реанимация, если пациент заблаговременно высказался против нее. Тогда над его кроватью появляется табличка с английской аббревиатурой, означающей “не оживлять (НО)”. Рассказывают, что знаменитый хирург К. Бернард использовал эвтаназию для облегчения последних минут жизни своей матери. Два года назад закон о праве на “легкую смерть” принят в Китае.

При этом существенно, о какой эвтаназии идет речь. Активная — когда используют средства, ускоряющие наступление смерти (передозировка снотворного, смертельная инъекция по просьбе больного и т. д.). Пассивная — бездействие врачей, отказ от борьбы за жизнь пациента. Так вот, в США законом признана только вто-

103

 

рая форма, активная же юридически запрещена во всех штатах, а в ФРГ она преследуется в уголовном порядке.

Впрочем, дискуссии не утихают. Религиозные группировки в США поддерживают право на “гуманную смерть”. Американская медицинская ассоциация, признавая пассивную эвтаназию, оговаривает ее целым рядом условии. Закон эти условия предусматривает. Волеизъявление пациента, его завещание близким обязательны. Заявление должно быть сделано в состоянии, когда человек “эмоционально и умственно полностью компетентен”, и подписано двумя свидетелями.

В Испании Ассоциация за право умереть достойно основана еще в 1973 году. Датская Ассоциация добровольной эвтаназии действует более десятка лет. Не один год на нескольких языках выходит международный журнал “Эвтаназия”.

А как относятся к этому медики? По-разному. Две трети французских врачей одобряют добровольный уход в случае мучительной и неизлечимой болезни. В Голландии эвтаназию официально применяют врачи и по закону за это не преследуются. Но общественность Швеции, Германии, Италии, Бельгии, Англии настроена решительно против эвтаназии. За ее использование предусмотрена мера наказания — смертная казнь.

А как решается проблема эвтаназии в нашей стране? Пока за рубежом ищут непростой выход, наши медицинские этики гордо парят над жизнью, называя эвтаназию не иначе как преступлением перед гуманизмом (“Врачебная этика и медицинская деонтология”, автор А. А. Грандо, издано в Киеве в 1988 году). “Оживляя всех,— пишет автор,— мы совмещаем гуманную помощь больному с научным поиском...”

Но время декларативного гуманизма уходит. Наше общество все нагляднее обнажает скрытые раньше язвы, а потому не стоит тратить время на полемику с начетчиками и пустозвонами. Гораздо полезнее прислушаться к серьезным аргументам, выдвигаемым противниками эвтаназии. Наиболее последовательно они сформулированы в письме врача В. Соколова: “Дело в том, что, по сути, эвтаназия есть убийство одного человека другим, медиком. А убийство даже безнадежно больного человека, даже по его собственному желанию и просьбе противоречит самой сущности врача и среднего медработника. Призвание, которому они посвящают жизнь,— борьба со смертью, а не помощь ей.

104

 

Если врач, по любым соображениям, способен лишить жизни другого человека — его немедленно нужно лишать диплома, ибо он превратился в свою противоположность, в убийцу. Нельзя также забывать, что врачи тоже люди, а человеку свойственно поддаваться соблазну. Если врач способен убить человека в его интересах, то, получив право убивать законно, почему он не может это делать в своих собственных? Врачу, наделенному правом убивать, рано или поздно люди перестанут доверять свою жизнь. И, таким образом, общество лишится своей медицины.

Именно по этой причине ни одно здравомыслящее, тем более гуманное общество никогда не позволит себе узаконить в своей стране эвтаназию.

Вопрос о безнадежности больного тоже не простой. Строго говоря, к этой категории прежде всего следует отнести всех недомогающих стариков: все они через несколько лет неизбежно умрут. Что, им тоже отказать в лечении?

Убийство гуманным не бывает. Оно всегда убийство. А гуманизм потому и гуманизм, что помогает другому выжить, а не умереть. И общество, если оно хочет быть гуманным, не должно навязывать врачу обязанности, противоречащие сути его деятельности. Под каким бы то ни было благовидным предлогом. Известно, куда очень часто ведут благие намерения”.

При всей нашей уверенности в праве больного на эвтаназию эти аргументы стоит учитывать. Публикация французского журналиста Жака-Мари Бурже в № 43 “Пари-Матч” от 1989 года вызвала эффект разорвавшейся бомбы. В ней рассказывалось о судебном процессе над четырьмя медицинскими сестрами и санитарками службы гериатрии (медицины для престарелых) одной из венских больниц. Эти “исчадия ада из павильона № 5”, как их окрестили журналисты, убивали надоевших им престарелых пациентов. В основном способом убийства служила передозировка снотворных и других сильнодействующих препаратов, вводимых внутривен-но. В начале они убивали робко, выбирая неизлечимых больных, ослабленных мучениями. Но затем, осознав, что они могут действовать безнаказанно, стали убивать всех, чем-то не понравившихся им или слишком требовательных стариков. На допросе в полиции одна из медсестер, Стефания Майер, призналась, что уже в течение двух лет (с 1987 по 1989) санитарка Вальтро Вагнер

105

 

учила ее делать зловещую процедуру под названием “полоскание рта”, зажимая нос жертве и заполняя в то же время рот водой. Смерть наступала в результате отека легких.

Вальтро Вагнер, неудавшаяся медсестра, прилежная санитарка, дежурящая по ночам в венской больнице, без сомнения, самая страшная преступница всех времен. Полиция не может установить полный список всех стариков — жертв этой убийцы: 200 или ЗОО? В своей цепи убийств Вагнер покушалась не только на безвестных пациентов, между ее рук проходили и знаменитости. Так, известный экономист и Жюлия Драпаль, бывшая балерина театра Опера в Вене, были устранены примерной санитаркой.

Эти преступные действия, когда стариков приканчивали, как лошадей, вызвали настоящий шок в австрийском обществе. Канцлер Франц Враницкий охарактеризовал это преступление как “самое жестокое и тяжелое в истории страны”. Курт Вальдхайм сказал, что “это преступление настолько ужасно, что вообразить себе такое невозможно”.

Но приведенные примеры нельзя однозначно толковать как безоговорочный аргумент противников эвтана-зии. Более того, они не имеют ничего общего с эвтана-зией как таковой. Но к голосам противников эвтаназии стоит прислушаться, чтобы избежать возможных ошибок. Окончательно вопрос об эвтаназии еще не решен. Его предстоит решать нам, нашему поколению, если мы действительно хотим считать себя поколением свободных людей, свободных в выборе образа жизни и образа смерти.

ЛИТЕРАТУРА

KapawJiiH Н М. Предания веков. М, <Правда, 1988.

Буганов В. И Мир истории. Россия в XVII стотетии М, “Мочодая гвардия”, 1989.

Рудное В. А По историческим и кутьтовым местам Индии.—Л, < Наука”, 1980.

Аса) т.ова Л О веревке в доме повешенного. “Щит и меч”, 1991, № 17.

Самоубийство преследуется? “Комсомольская прав1а>, 254, 4 ноября 1990 года.

НО' не оживлять. “Медицинская газета” № 109, 1990, 14 сентября

Протестую как врач. “Литературная газета” № 48, 1989, 29 ноября.

106

 

ГЛАВА IV

Опыт смерти, или те, кто вернулись...

Развитие реаниматологии и интенсивной терапии в последние десятилетия позволило вернуть к жизни огромное число ранее считавшихся безнадежными больных. Благодаря этому у многих тысяч людей, выведенных врачами из состояния клинической смерти, появилось то, что принято называть “опытом смерти”. Оттуда, из-за казавшейся незыблемой черты, отделявшей жизнь от смерти, возвращались люди и рассказывали о своих ощущениях.

В середине 80-х годов нашего века список бестселлеров США возглавила книга американского врача Раймонда Моуди “Жизнь после жизни”, в которой им проанализированы    поразительные    свидетельства 150 людей, переживших состояние клинической смерти. “Описания столь сходны, столь живы и непреодолимо достоверны, что они могут навсегда изменить взгляд человечества на смерть, жизнь и посмертное существование души” — писал журнал “Америка” в июне 1989 года.

В своей книге доктор Моуди выводит типичную схему клинической смерти: при наступлении смерти больной успевает услышать слова врача, констатирующего летальный исход, затем слышит непривычный шум, громкий звон или жужжание и чувствует, что с большой скоростью несется сквозь длинный черный туннель. После этого он внезапно обнаруживает себя вне своего физического тела, видит свет; перед ним проходит вся жизнь; к нему приходят души других людей, чтобы встретить и помочь ему, он узнает в некоторых случаях своих друзей или умерших родителей, и перед ним появляется светящееся существо, от которого исходит такая любовь и душевная теплота, какой он никогда не встречал. Затем он чувствует приближение границы, из-за которой возврата уже не будет, и... возвращается к жизни.

Затронутая Раймондом Моуди тема тут же нашла энтузиастов. Доктор психологии Кеннет Ринг снарядил целую экспедицию по клиникам штата Коннектикут. Итоги тринадцатимесячных исследований показали: феномен существует и не связан с какой-либо патологией. 107

 

Ни интоксикация, ни сновидения, ни галлюцинации здесь ни при чем. Проанализировав 102 случая клинической смерти, доктор Ринг констатировал: 60 процентов больных испытали непередаваемое чувство покоя, 37 процентов — парили над собственным телом, 26 — помнят различные панорамные видения, 23 — входили в туннель, шлюз, мешок, колодец или погреб, 16 — до сих пор восторгаются чарующим светом, 8 процентов утверждают, что встречались с умершими родственниками. Показания всегда совпадают, будь то пациенты из США, стран Европы или из Бурунди; атеисты, христиане или буддисты; считают ли они свет природным явлением или божественной благодатью — все рассказывали одни и те же вещи.

На другом конце Соединенных Штатов молодой кардиолог доктор Сейбом, рациональный и педантичный человек, прочитав тезисы Моуди, разразился язвительными насмешками и, чтобы совсем уж не оставить от них камня на камне, провел систематическое анкетирование среди персонала реанимационной службы во Флориде. Когда же результаты его исследований полностью совпали с данными Моуди и Ринга, Сейбом решил посвятить свою жизнь изучению этого феномена. Он даже разработал десятиступенчатую модель состояния клинической смерти, которая теперь носит его имя.

Итак, данный феномен существует и получил специальное название “феномен НДЕ” (английская аббревиатура, означающая состояние, близкое к смерти). Организована даже Международная ассоциация по изучению феномена НДЕ, председателем французского отделения которой является Луи-Венсен Тома, президент Французской танатологической ассоциации (есть и такая!). Интервью с месье Тома было опубликовано в № 43 еженедельника “За рубежом” за 1990 год.

Современные исследователи считают, что треть пациентов, переживших клиническую смерть, находились в состоянии НДЕ, однако многие опытные врачи, всю жизнь проработавшие в службах “скорой помощи”, никогда не слышали (или не хотели слушать?) каких-либо подобных свидетельств. Объясняется это тем, что люди, пытающиеся обсудить пережитый ими предсмертный опыт, чаще всего сталкиваются со скептицизмом и полным непониманием. Почти каждый в такой ситуации начинает ощущать, что он чем-то отклоняется от нормы,

108

 

поскольку никто не переживал того, что случилось с ним. Эти люди замыкаются в себе и стараются никому не открывать, что произошло с ними за гранью жизни.

Однако феномен НДЕ должен был быть известен уже давно, задолго до появления реанимации, хотя, может быть, и не в таких значительных масштабах, как сейчас. Об этом свидетельствуют отдельные, разбросанные в различных источниках свидетельства. Вот, например, описание посмертного состояния Блаженной Федоры, заимствованное из источника Х века: “Я оглянулась назад и увидела, что мое тело лежит без чувства и движения. Подобно тому, как если бы кто, сбросивши с себя одежду, смотрел на нее, так и я смотрела на свое тело, будто бы на одежду, и очень удивлялась этому”. Это описание почти дословно повторяет многочисленные свидетельства, приведенные в книге Моудн.

В библиотеке Псково-Печерского монастыря, которую мне посчастливилось посетить, хранится очень редкая книга, повествующая о том, как некий русский человек побывал “на том свете”. Книга сшита из страниц “Троицкого листка” № 58, изданного в Троице-Сергие-вой лавре в 1916 году. На титуле ее значится: К. Ине-куль “Невероятное для многих, но истинное происшествие”. Приведенные в ней свидетельства также совпадают с уже описанными нами симптомами феномена НДЕ.

На картине “Эмпиреи” голландского художника Босха, жившего пять веков тому назад, показано “вхождение душ умерших в царство небесное”. Поражает удивительное совпадение изображенного с рассказами людей, перенесших клиническую смерть: стремительное вращающееся движение душ по длинному темному туннелю, в конце которого сияет невыразимо яркий свет.

Несомненно, творчество многих художников, поэтов, писателей питалось опытом людей, знакомых с феноменом НДЕ. Перечитайте “Смерть Ивана Ильича” Льва Николаевича Толстого — потрясающее описание феномена НДЕ!

А вот сцена расстрела адмирала Колчака из романа писателя-эмигранта Владимира Емельяновича Максимова “Заглянуть в бездну”: “Странно, но Адмирал не услышал выстрела и не почувствовал боли. Только что-то мгновенно треснуло и надломилось в нем, а сразу вслед за этим возник уходящий вдаль винтообразный

109

 

коридор со слепящим, но в то же время празднично умиротворяющим светом в конце, увлекая его к этому свету, и, осиянный оттуда встречной волной, он радостно и освобожденно растворился в ней. Последнее, что он отметил своей земной памятью, было распростертое на синем снегу его собственное тело, вдруг ставшее для него чужим”.

Поразительны также по точности художественного воплощения сцены клинической смерти главного героя в фильме Эльдара Рязанова “Одинокая мелодия дчя флейты”. Там представлены все компоненты феномена НДЕ — непривычный шум, движение по длинному полутемному коридору; встреча с душами умерших родителей, пытающихся помочь ему подготовиться к переходу в новый мир; сопровождающие героя души погибших одновременно с ним людей — стариков, воинов-афганцев, жертв чернобыльской аварии в специальных защитных костюмах; и, наконец,— яркий свет в конце коридора, где исчезают все двигающиеся к нему души.

В своей книге “Жизнь после жизни” Раймонд Моуди описывает одиннадцать четко различных фаз, от произнесения врачебного вердикта о наступившей смерти до возвращения к жизни, хотя большинство “возвращен-цев” не проходит полностью все эти фазы. Давайте и мы рассмотрим подробнее некоторые ступени феномена НДЕ.

Феномен НДЕ, кажется, изучен уже хорошо, и в каждом случае ему всегда находится какое-то объяснение. Но одна вещь до сих пор не укладывается ни в какие схему: отделение от тела или декорпорация. Как относиться к больным, которые после операции начинают рассказывать о том, что происходило в соседней комнате? А слепые, безошибочно называющие цвет галстука у хирурга? Некоторые реанимированные рассказывают, что в первые минуты они не могли понять, что произошло. Находясь вне тела, они пытались общаться с окружающими, заговаривать с ними и с недоумением убеждались, что те не воспринимают, не слышат их. “Я видела, как они пытаются вернуть меня к жизни.. Я пыталась говорить с ними, но никто меня не слышал”.

Описание подобного посмертного переживания содержит и тибетская “Книга мертвых”. Умершии, говорится в ней, как бы со стороны видит свое тело и близких, оплакивающих его. Он тоже пытается окликнуть

110

 

их, заговорить с ним, но никто не слышит его. Как и в случаях, рассказанных реанимированными, он не сразу понимает, что с ним произошло.

Во многих сообщениях упоминается о разного рода необычных слуховых ощущениях в момент смерти или перед этим. Это может быть жужжание, громкое щелканье, рев, стуки, свистящий звук, похожий на ветер, колокольный звон, величественная музыка.

Часто, одновременно с шумовым эффектом, у людей возникает ощущение движения с очень большой скоростью через какое-то пространство. Для описания этого пространства используется много различных выражений: пещера, колодец, нечто сквозное, некое замкнутое пространство, туннель, дымоход, вакуум, пустота, сточная труба, долина, цилиндр. Хотя люди в этом случае пользуются различной терминологией, ясно, что все они пытаются выразить одну и ту же мысль.

Моуди приводит также несколько рассказов реанимированных о встречах других духовных существ. Эти существа, очевидно, присутствовали рядом с ними с тем, чтобы помочь облегчить умирающим переход в новое состояние.

Наиболее невероятным и, в то же время наиболее обычным элементом во всех изученных доктором Моуди случаях была встреча с очень ярким светом. Несмотря на всю необычность этого видения, ни один из пациентов не сомневался в том, что это было существо, светящееся существо, обладающее личностью. Идентификация этого существа различными людьми весьма различна и зависит главным образом от религиозной среды, в которой формировался человек, его воспитания и личной веры.

Далее, по описаниям, собранным Моуди, светящееся существо показывает человеку картины, как бы обзор его жизни. Этот обзор, всегда описываемый как некий экран видимых образов, несмотря на его скорость, оказывается невероятно живым и реальным, в этом согласны все опрошенные свидетели. Несмотря на то, что картины быстро сменяли друг друга, каждая из них отчетливо узнавалась и воспринималась. Даже эмоции и чувства, связанные с этими картинами, могли переживаться заново человеком, когда он их видел.

В нескольких случаях пациенты рассказывали Раймонду Моуди, как во время своего предсмертного опыта

ill

 

они приближались к чему-то, что можно было бы назвать границей или каким-то пределом. В разных свидетельствах это явление описывается по-разному: в виде какого-то водного пространства, серого тумана, двери, ограды, тянущейся через поле, или просто линии. За этими впечатлениями, вероятно, стоит один и тот же опыт или идея, и различные по форме рассказы представляют собой лишь индивидуальные попытки передать с помощью слов воспоминание об одном и том же переживании.

Так как черта, переход через которую означает, что назад возврата нет, часто ассоциируется с какой-то водной преградой, то вероятно, именно отсюда символ воды в значении последней преграды перешел в самые различные мифологии и культуры. Достаточно вспомнить реки Аида, Лету, Стикс, Ахерон в античном мифе, реку Сендзу у буддистов Японии и т. д. Такая традиция была свойственна и древним египтянам. На рисунках из древнеегипетской “Книги мертвых” (свода инструкций и заклинаний для души умершего) душа, готовая к переходу, преклоняет колени перед рекой, отделяющей земной мир от загробных Полей Благословенных, где вечно богатые урожаи обеспечивают сытую и беспечальную жизнь всем умершим.

Ни один из 150 пациентов доктора Моуди не переступил эту черту. Вероятно те, кто ее все-таки переступили, не смогли вернуться и рассказать об этом. Все же люди, выведенные из состояния клинической смерти, пережили возвращение обратно от какого-то момента их предсмертного опыта. Почти все опрошенные помнили, что в первые мгновения их смерти доминировало безумное желание вернуться обратно в тело и горестное переживание своей кончины. Однако когда умерший достигал определенных стадий умирания, он не хотел возвращаться обратно, он даже сопротивлялся возвращению в свое тело. Это было особенно характерно для тех случаев, в которых имела место встреча со светящимся существом.

В средние века считали, что признаком тех, кто побывал на том свете является неспособность смеяться. Некоторые изменения психики людей, вышедших из состояния клинической смерти отмечают практически все исследователи. Раймонд Моуди считает, что пережитый опыт оказал на жизнь реанимированных очень тонкое

112

 

г

умиротворяющее воздействие. Многие думают, что жизнь стала глубже и содержательнее, изменился их взгляд на соотношение ценности физического тела и его разума.

Французский психиатр Патрик Дьюаврин, также исследовавший феномен НДЕ, пишет, что психологическая уравновешенность реаниминированных лиц выше среднего уровня, у них гораздо меньше проявляются психопатологические явления, которые бывали в прошлом, они употребляют меньше лекарств, алкоголя, не употребляют никаких наркотиков.

Как и следовало ожидать, опыт НДЕ оказывает глубокое влияние на отношение переживших его людей к физической смерти, особенно тех из них, которые до этого не думали, что есть что-либо после смерти. В той или иной форме, подчеркивает Моуди, все эти люди высказывали одну и ту же мысль: они больше не боятся смерти.

Самая сложная задача, которая встает перед читателем после знакомства с приведенными фактами — это их оценка. Большинство комментаторов книги Р. Моуди и статей его последователей единодушно заявляют — эта книга открывает новую страницу в познании человеком самого себя, она доказывает, что жизнь человека не прекращается со смертью тела, и, следовательно, укрепляет веру в существование загробного мира.

Но возможны и другие, материалистические толкования приведенных нами фактов. Лично я, как человек, занимающийся теоретическими и практическими проблемами медицины, считаю, что большинство из описанных феноменов вполне можно интерпретировать в рамках известных биологических явлений. Так, при наступлении клинической смерти вследствие прекращения нормального кровоснабжения рецепторов наступает резкое их кислородное голодание, на которое разные рецепторы отвечают по-разному. В слуховых рецепторах возникают ощущения, похожие на шум, звон, свист, в зрительных — вспышки яркого света. Острая ишемия (обескровливание) вестибулярных рецепторов, вероятно, приводит к ощущению падения, вращения, стремительного движения по туннелю. Недостаток кровоснабжения головного мозга может инициировать работу его коры, проявляющуюся в потоке воспоминаний или про-дуцировании образов ушедших из жизни людей.

113

 

Так как у всех людей рецепторы реагируют одинаково на недостаток кровоснабжения, то и возникающие ощущения вполне идентичны у различных лиц, перенесших это состояние. То же можно сказать и о возникающих образах. Например, известна старинная народная примета, что умершие родственники снятся к перемене погоды. Действительно, изменения атмосферного давления при перемене погоды вызывают изменение сна с поверхностного на более глубокий, когда в образование сновидений включаются глубинные механизмы памяти, сохраняющие образы когда-то близких, но умерших людей. Вероятно, нечто подобное может происходить и в момент наступления клинической смерти.

Хотя я далеко не во всем согласен с Р. Моуди и его единомышленниками, я постарался наиболее полно изложить их точку зрения. Многообразие точек зрения никогда еще не приносило вреда знанию и поиску истины.

ЛИТЕРАТУРА

Слово, 1990, № 7.

ГЛАВА V

“Живой труп”

В последние годы все чаще персонажами фильмов ужасов становятся живые трупы, “зомби”. Главный герой американского приключенческого фильма “Змей и радуга” Клаирвиус Нарцисс под действием ядовитого порошка погружается в мертвый сон, но при этом остается в полном сознании. Ему суждено стать свидетелем собственных похорон, а затем и эксгумации. В завершение ему дают дурман, полученный из растения под названием огурец “зомби”. Нарцисс “оживает”, но вернуться к людям уже не может. Он навсегда остается “зомби”.

Насколько реальны рассказы о практике колдунов о. Гаити по превращению человека в “зомби”, в живой труп?

В 1982 году этноботаник Гарвардского университета

114

 

Уэйд Дэвис возглавил экспедицию на Гаити. Было обнаружено, что местные колдуны умеют готовить яд, способный вызывать глубокий летаргический сон. Если порошок втереть в кожу, то он парализует нервную систему, дыхание почги исчезает. С помощью местных духовных служителей Дэвису удалось встретиться с колдунами и получить образцы яда для анализа. Его главным ингредиентом оказался тетрадоксин, один из самых сильных в мире ядов нервно-паралитического действия, превышающий воздействие цианистого калия в 500 раз. Яд этот получают из рыбы — двузуба (диодон хист-рикс). На Гаити рецепт этого ядовитого порошка был известен еще 400 лет тому назад. Пока нет убедительных свидетельств того, как действует тетрадоксин, почему жертва остается в полном сознании.

Практика превращения человека в “зомби” была завезена когда-то на остров жрецами “вуду” и потомками черных рабов — выходцев из Бенина (ранее — Даго-мея). Состоит она из двух звеньев: сначала убийства, а затем возвращения к жизни. Жертве, которую намерены превратить в “зомби”, подмешивают в пищу яд тетрадоксин (по другим сведениям яд этот втирают в кожу). У жертвы сразу же прекращается дыхание, синеет поверхность тела, стекленеют глаза — наступает клиническая смерть.

Через несколько дней умершего от яда похищают с кладбища, чтобы якобы вернуть к жизни. Так он становится “зомби”. Осознание своего “я” возвращается к нему не полностью или не возвращается вообще. Рассказы очевидцев, встречавших “зомби”, говорят о них как о людях, которые бессмысленно смотрят перед собой.

По наблюдению исследователя, проведшего на Гаити три года, для “зомби” заранее выбирают наиболее сильных физически людей, чтобы потом, вернув к жизни, использовать их как рабов на плантациях сахарного тростника. Страх перед превращением в “зомби” настолько велик, что похоронный ритуал на Гаити включает ряд действий, цель которых — помешать похитить умершего, чтобы вернуть его к жизни.

Как уже говорилось, практика “зомби” была завезена на Гаити неграми-выходцами из Бенина. Судя по всему, какие-то приемы возбуждения к жизни продолжают практиковаться в Бенине и по сей день. Об этом расска-

115

 

зывает американский врач-путешественник, которому случилось побывать на одном из таких “сеансов”. “На земле,— пишет он,— лежал человек, не подававший никаких признаков жизни. Я сел так, чтобы заслонить его своим телом, быстрым движением приподнял ему веки, чтобы проверить зрачковую реакцию. Реакции не было, не было и признаков биения сердца. Человек был действительно мертв. Собравшиеся под руководством жреца запели ритмичную песню. Это было нечто среднее между воем и рычанием. Они пели все быстрее и громче. Казалось, звуки эти услышит и мертвый. Каково же было мое удивление, когда именно так и случилось!

“Мертвый” неожиданно провел рукой по груди и попытался повернуться, крики окружавших его людей слились в сплошной вопль. Барабаны начали бить еще яростнее. Наконец лежащий повернулся, поджал под себя ноги и медленно встал на четвереньки, его глаза, которые несколько минут назад не реагировали на свет, теперь были широко раскрыты и смотрели на нас”.

Не исключено, что очевидец описывает здесь нечто похожее на ритуал гаитянских “зомби”.

Ритуал “зомби” странным образом перекликается с магической практикой, и по сей день бытующей у аборигенов Австралии. По их рассказам, записанным этнографами, человека, заранее намеченного в качестве жертвы, похищает колдун и, положив на левый бок, вонзает ему в сердце заостренную кость или палочку. Когда сердце останавливается, это значит — душа покинула тело. После этого посредством различных манипуляций колдун возвращает его к жизни, приказав забыть о том, что произошло с ним. Но при этом ему внушается, что через три дня он умрет. Такой человек возвращается домой, действительно не догадываясь о том, что с ним было проделано. Внешне он ничем не отличается от других людей, но это не человек, а только ходячее тело.

Еще более поразительные примеры приводятся в книге историка и писателя Александра Горбовского “В круге вечного возвращения”, на отрывки из которой, опубликованные в журнале “Наука и жизнь”, мы уже ссылались. А. Горбовский приводит рассказ советского исследователя, который провел ряд лет в Индии, в том числе среди племен и в местах, скрываемых от взгляда

116

 

стороннего наблюдателя. В одном из тибетских монастырей ему довелось наблюдать совершение обряда “рланга”, цель которого — помочь душе в посмертном ее состоянии. При большом стечении народа (жителей ближайших деревень, монахов, родственников умершего) его приносят и кладут на монастырском дворе. Перед ним в “позе лотоса” располагается лама. Все совершается в полной тишине. Проходит какое-то время, и умерший медленно подымается. Глаза его все так же закрыты, лицо остается лицом мертвого человека. Двигаясь, как автомат, он трижды обходит по кругу место, где лежал, ложится снова и замирает, готовый к погребению.

Для наблюдателя со стороны, европейца, самым пугающим была почему-то неестественность, механистичность его движений — это был как бы автомат, манекен, кукла, которую понудили вдруг идти.

Собирая материал для этой книги, я натолкнулся на газетное интервью с одним гипнотизером, который рассказывал, что благодаря разработанному им методу внушения ему удается заставлять вставать и двигаться трупы недавно умерших людей. Корреспондент, бравший интервью, будто бы сам являлся свидетелем этих опытов. И хотя данный материал косвенно относился к изучаемой мной теме танатологии, я отбросил его как абсолютно вздорную газетную утку. Весь опыт моей врачебной работы протестовал против такого вопиющего “вранья”. Я был уверен (и уверен в этом до сих пор), что мертвая материя никак не может реагировать на гипнотическое внушение. Тем не менее факты, даже казалось бы противоречащие здравому смыслу, должны быть тщательно проверены и проанализированы.

Возможно, прием кратковременного “оживления” трупов в тибетских монастырях (да и советским гипнотизером, чьи координаты я столь поспешно выбросил) основаны на уверенности, что даже при отсутствии жизненных функций тела, какие-то уровни сознания, какое-то начало в человеке продолжают воспринимать окружающее.

Еще в середине XIX века американским писателем Эдгаром По был написан рассказ на эту тему, озаглавленный “Правда о том, что случилось с мосье Вальдема-ром”. В рассказе повествуется о том, как благодаря

117

 

модной тогда месмеризации (прообразу современного гипноза) удавалось долгое время поддерживать гипнотическую связь с телом умершего человека.

Исследованиями последних лет установлено, что смерть наступает не сразу. Это постепенная длительная эволюция организма с известной вероятностью обратимости — особый род существования. Труп не имеет биополя, но это тоже не признак, так как его может потерять и живой человек и некоторое время жить без него. Труп сохраняет определенную электрическую активность, по некоторым данным до 39-го дня, когда регистрируется последний значительный мозговой импульс.

Доктор экономических наук, физик по образованию Борис Искаков создал смелую гипотезу. Суть ее в следующем. В современной науке накапливается все больше доказательств существования в природе такого феномена, как мировой лептонный газ (МЛГ), пронизывающий все тела вселенной. Он, этот МЛГ, состоит из сверхлегких микрочастиц с массой от 10"40 до Ю-30 граммов. В научной литературе описано много десятков разновидностей таких частиц — это электроны, позитроны, мюоны, теоны, нейтрино... Сейчас же известны многие разновидности частиц, имеющих еще меньшую массу.

Если говорить крайне упрощенно, лептоны — это носители человеческих мыслей и чувств, информации о предметах и явлениях материального мира. В МЛГ содержатся сведения обо всем, что было, есть и будет во Вселенной. Именно взаимодействием мирового лептон-ного газа с предметом материального мира и человеческим мозгом можно объяснить многие явления, которые до сих пор считаются таинственными. Это телепатия, ясновидение и так далее.

На поверхности кожи человека есть несколько сот биологически активных точек — их излучения создают суммарные квантовые оболочки человеческого тела, расположенные одна внутри другой, по принципу матрешки. Собственное тело — это не весь человек, а только его видимое ядро, вокруг которого расположены его информационно-энергетические “двойники”. Изучение квантовых оболочек может быть связано с низкоэнергетическими реакциями “холодного бета-распада” типа Ферми, происходящими в нервных клетках.

118

 

Опыты исследователей — кандидата физико-математических наук Анатолия Охатрина и кандидата геолого-минералогических наук Николая Сочеванова — показали: при разрушении “ядра” начинают рассасываться квантовые оболочки. Если они не получают информационно-энергетической подпитки, то период их полураспада будет равен примерно девяти дням, а полного распада — сорока суткам. Это относится и к живым существам, и к неодушевленным предметам.

Интересно, что названные сроки совпадают со временем поминок по усопшим. Удревних русов считалось, что душа шесть дней “ходит” около своего дома, еще три дня — по полям и огородам возле родного села. Поэтому они справляли следующие поминальные обряды:

на третий день — погребение, на шестой — прощание с домом, на девятый — прощание с селением, на сороковой — прощание с Землей. Любопытно, что в буддизме также фигурируют сорок дней, в течение которых душа ищет новое тело для перевоплощения. В течение этих сорока дней лама должен был читать умершему наставления, причем громко, внятно и без ошибок. Во время чтения нельзя было плакать и причитать, поскольку это считалось вредно для умершего.

В соответствии с теорией Б. Искакова можно предположить, что сенситивы древности могли наблюдать квантовые оболочки умерших людей и видеть критические моменты, когда эти умершие нуждались в подпитке мыслями и чувствами родственников и друзей.

При дальнейшей разработке этой теории, пожалуй, можно было бы найти объяснения и таинственным явлениям тибетских монастырей.

ЛИТЕРАТУРА

Загадки гаитянских колдунов. “Наука и религия”, 1988, № 12. А. Горбовский. Те, кто вернулись... “Наука и жизнь”, 1989, № 5. Г. Райт. Свидетель колдовства. М., 1971. По Эдгар. Рассказы. М., Худ. литература, 1980. Б. Искаков, М. Дымов. Тело умирает, сознание остается. “Комсомолец Забайкалья”, 1990, 24 октября.

119

 

ГЛАВА VI

Погребенные заживо

“Есть темы, проникнутые всепокоряющим интересом, но слишком ужасные, чтобы стать законным достоянием литературы...”. Этими словами начинается один из самых страшных рассказов американского писателя Эдгара Аллана По (1809—1849) “Заживо погребенные”. “Погребение заживо, несомненно, чудовищнее всех ужасов, какие выпали на долю смертного. И здравомыслящий человек едва ли станет отрицать, что это случалось часто, очень часто. Грань, отделяющая Жизнь от Смерти, в лучшем случае, обманчива и неопределенна. Кто может сказать, где кончается одно и начинается другое? Известно, что есть болезни, при которых исчезают все явные признаки жизни, но, строго говоря, они не исчезают совершенно, и лишь прерываются. Возникает временная остановка в работе неведомого механизма. Наступает срок, и некое незримое таинственное начало вновь приводит в движение волшебные крыла и магические колеса”.

Эдгар По приводит несколько примеров погребения заживо, случившихся с его современниками и почерпнутыми, вероятно, из газет. “Один такой случай, весьма примечательный и, вероятно, еще не изгладившийся из памяти некоторых читателей, имел место не столь давно в соседнем городе Балтиморе и произвел на многих потрясающее неизгладимое впечатление...” — такое начало придает каждому рассказанному эпизоду ощущение достоверности. Так что же случилось в Балтиморе? “Супругу одного... известного юриста и члена конгресса постигла внезапная и необъяснимая болезнь, перед которой оказалось бессильно все искусство медиков. После тяжких страданий наступила смерть или состояние, которое сочли смертью. Никто даже не подозревал, да и не имел причин подозревать, что она вовсе не умерла. Обнаружились все обычные признаки смерти. Лицо осунулось, черты его заострились. Губы стали белее мрамора. Глаза помутнели. Наступило окоченение. Сердце не билось. Так она пролежала три дня, и за это время тело сделалось твердым как камень...

Ее похоронили в семейном склепе, и три года никто не тревожил могильный покой. По прошествии этого 120

 

времени склеп открыли, чтобы установить там саркофаг,— но, увы! — какое страшное потрясение ожидало ее супруга, который своими руками отворил дверь! Едва створки распахнулись наружу, что-то, закутанное в белое, со стуком упало прямо в его объятия. То был скелет его жены в еще не истлевшем саване.

Тщательное расследование показало, что она ожила через два дня после погребения и билась в гробу, который упал на пол с... возвышения и раскололся, так что ей удалось встать. Случайно забытый масляный фонарь, налитый дополна, теперь оказался пуст... На верхней ступени лестницы при входе в зловещую гробницу валялся большой обломок гроба, которым она, по всей видимости, колотила в железную дверь, призывая на помощь. При этом она, вероятно, лишилась чувств или умерла от страха; падая, она зацепилась саваном за какой-то железный крюк, торчавший из стены. Так и осталась она на месте, так и истлела стоя”.

О какой же таинственной болезни пишет Эдгар По? Может быть, все это — плод мрачной фантазии писателя? К сожалению, нет. Болезнь эта хорошо известна медикам и получила название “летаргия”. Называли ее также истерический сон, летаргический сон, “малая жизнь”, мнимая смерть. И. П. Павлов наблюдал больного В. Качалкина, находившегося в состоянии летаргического сна в течение 22-х лет. Он заснул в конце XIX века и проспал до 1918 года. Все это время он находился в психиатрической лечебнице.

Норвежка Линггард заснула в 1919 году и проспала до 1941 года. Все старания врачей разбудить ее оказывались тщетными. Когда же она открыла глаза, у ее постели сидели взрослая дочь и совсем старый муж, а она выглядела такой же, как и 22 года назад. Ей казалось, что прошла лишь одна ночь, и она тут же стала говорить о вчерашних делах, о том, что нужно скорее покормить малышку. Но уже через год она постарела на все два десятка лет.

В одной из церквей Палермо (Италия) покоится тело Розалии Ламбардо, маленькой девочки, умершей 73 года назад. Сообщения о странных событиях в этой церкви будоражат общественность вот уже около 30 лет. Уборщики отказались работать в покойницкой после того, как глаза Розалии однажды на мгновение открылись. Местные жители настаивают на том, что видели неодно-

121

 

кратно, как веки девочки дрожали, а многие слышали, как девочка вздыхала.

Хотя с медицинской точки зрения девочка считалась мертвой, в 1990 году ученые в течение двух недель про водили круглосуточное наблюдение за ее телом, с постоянным измерением электрической активности головного мозга. Когда они зафиксировали первую вспышку мозговой активности, длившуюся 33 секунды, это стало сенсацией, все были поражены. Волны, фиксировавшие состояние мозга, были слабыми, но ясными. Вторая вспышка была намного короче и была выявлена через трое суток. В настоящее время наблюдения продолжаются. Вероятнее всего, в данном случае также имело место крайне редкое проявление глубокого летаргического сна.

Большая медицинская энциклопедия (3-е издание, 1980 год) определяет летаргию как “состояние патологического сна с более или менее выраженным ослаблением физических проявлений жизни, с обездвиженно-стью, значительным понижением обмена и ослаблением или отсутствием реакции на звуковые, тактильные (прикосновение) и болевые раздражения. Причины возникновения летаргии точно не установлены”.

Болезнь существует, а причины ее пока не известны. Со времен Эдгара По медицина гак и не смогла установить “причины временной остановки в работе неведомого механизма”.

Известны и случаи, когда летаргический сон возникал периодически. Один английский священник спал шесть дней в неделю, но каждое воскресенье вставал, чтобы поесть и отслужить молебен.

Обычно в легких случаях летаргии наблюдаются неподвижность, расслабление мышц, ровное дыхание. Но в тяжелых случаях, редко встречающихся, имеется действительно картина мнимой смерти: кожа холодная и бледная, зрачки не реагируют, дыхание и пульс трудно обнаружить, сильные болевые раздражения не вызывают реакции, рефлексы отсутствуют. В течение нескольких суток больные не пьют, не едят, выделение мочи и кала прекращается.

Здесь, помимо чисто клинического значения, вопрос летаргии приобретает и судебно-медицинский интерес. Приведем выписку из 2-го издания Большой медицинской энциклопедии (I960 год): “Хотя правила предус-

122

 

матривают производство вскрытия трупа через возможно короткое время, но считают это возможным не ранее, чем через 12 часов после смерти. Вскрытие трупа клиническими и больничными учреждениями в научных и научно-практических целях допускается до истечения 12 часов, но не ранее получаса после смерти в присутствии не менее трех врачей, которые непосредственно перед вскрытием составляют протокол о причинах раннего вскрытия и доказательствах действительной смерти.

Вопрос о якобы существующей опасности погребения заживо лиц, находящихся в состоянии летаргии, в настоящее время потерял свое значение. В литературе предшествующих столетий этот вопрос имел отражение, но публиковавшиеся сообщения не обладают достоверностью”.

Именно так — “не обладают достоверностью”. По принципу — этого не могло быть, потому что не могло быть никогда, 3-е издание Большой медицинской энциклопедии не столь категорично в своих выводах, оно просто опускает вопрос о свидетельствах старых авторов. Мы читаем: “Вопрос об опасности погребения заживо лиц, находящихся в состоянии летаргии утратил свое значение, так как погребение обычно производится через 1—2 суток после смерти, когда достоверные трупные явления бывают уже хорошо выражены”.

Но как же быть с многочисленными свидетельствами прошлых веков? Полностью признать их выдумками и плодом фантазии? В своем рассказе “Заживо погребенные” Эдгар По, помимо уже разобранного нами примера, приводит еще три эпизода погребения живых лиц:

свидетельство из Лейпцигского “Хирургического журнала” о преждевременном захоронении артиллерийского офицера, потерявшего сознание от ушиба головы; случай погребения заживо в 1810 году во Франции некой мадемуазель Викторины Лафуркад, вырытой из могилы и спасенной ее возлюбленным; и, наконец, поразительный случай возвращения к жизни в 1831 году молодого лондонского стряпчего, два дня пролежавшего в могиле. Его “труп” был тайно выкопан ночью врачами для производства анатомического вскрытия и опытов с гальванической батареей, и каковы же были их удивление и испуг, когда “мертвец” соскользнул со стола на пол, постоял немного, тревожно озираясь, и заговорил...”.

Но все это все-таки можно отнести к литературным

123

 

вымыслам великого американского писателя. Обратимся же к более достоверным свидетельствам.

В 1801 году Иоганн Георг Давид Еллизен, доктор медицины, коллежский советник, действительный член Государственной   медицинской   коллегии   выпустил в Санкт-Петербурге книгу, озаглавленную “Врачебные известия о преждевременном погребении мертвых”. Доктор Еллизен был весьма авторитетным ученым своего времени, почетным членом Императорского вольного экономического общества, а также Герцогского Немецкого, Иенского Минералогического и Немецкого общества испытателей природы. Его отличали исключительная скрупулезность и педантичность в подборке и интерпретации фактов, о чем свидетельствуют две другие его работы, вышедшие в России: “Краткое наставление о скотских падежах и каким образом во время оных поступать надлежит, с описанием открывшихся ныне скотских болезней в Финляндии, Эстляндии и Лифляндии” (1798 год) и “Краткий ответ на многие изустные и письменные вопросы касательно Андреапольских минеральных вод” (1822 год).

Итак, откроем книгу Еллизена. Первая глава этой книги называется “О возможности преждевременного погребения, доказанной действительными опытами”. “Многие сожаления достойные примеры доказывают, что сей ужасный жребий преждевременного погребения действительно приключался многим людям; а отсюда не без основания заключать можно, что таковых плачевных случаев гораздо более могло приключиться, нежели сколько предано известию”. Гораздо более, нежели предано известию... А сколько же все-таки?

Еллизен ссылается на изданный в 1800 году в Гет-тингене труд, где читателям предложен риторический вопрос: “Не погребают ли и в самых благоустроенных обществах третьей части людей прежде, нежели последует действительная смерть?” И тут же добавляет:

“Ужасное, но при всем том весьма вероятное мнение!”.

Спустя полвека аналогичные взгляды высказывает Эдгар По: “...не остается сомнений, что людей в самом деле хоронят заживо. И если учесть, как редко, в силу своего характера, такие случаи становятся нам известны, мы вынуждены будем признать, что они, вероятно, часто происходят неведомо для нас. Право же, едва ли не всякий раз, как землекопам случается работать на

124

 

кладбище, скелеты обнаруживают в таких позах, что возникают самые ужасные подозрения...”

В начале нынешнего века авторитетная комиссия английских врачей на основе проведенных ими исследований пришла к выводу, что только в Англии ежегодно заживо погребается до двух с половиной тысяч людей. Когда в конце 60-х годов в Англии был создан первый аппарат, позволяющий уловить весьма незначительную электрическою активность сердца, почти при первом же испытании в морге среди трупов была выявлена живая девушка.

И в то же время, в “Большой медицинской энциклопедии” указано: “Вопрос об опасности погребения заживо лиц, находящихся в состоянии летаргии, утратил свое значение”. Где же истина?

Прежде всего, остановимся на примерах, приведенных в фундаментальном трактате Еллизена. Он называет следующие причины ошибочного преждевременного погребения: чахотка, истерические припадки; обмороки; обмертвение от угара; обмертвение от винных паров во время брожения вина в погребах; потеря сознания при значительных кровопотерях; обмертвение от душевных возмущений и ипохондрий; от удара; от судорог; от горячек; от моровой язвы и, наконец, от сонной болезни, “которой примеры столь обыкновенны, что описываются во многих врачебных наблюдениях”.

В настоящее время большинство приведенных диагнозов полностью исключают возможность ошибки и нам кажется странным, что в XVIII веке могли ошибочно хоронить людей, находящихся в обморочном состоянии после кровотечения, какой-либо инфекционной болезни, угара и т. д. Такие ошибки можно объяснить только крайне низким уровнем квалифицированной врачебной помощи в этот период.

Сложнее обстоит дело с так называемой “сонной болезнью”. Несомненно, что здесь Еллизен имеет в виду уже описанную нами летаргию и ряд других заболеваний, которые могли бы напоминать летаргию. Это пароксизмы сонливости при эпилепсии, весьма нередко встречающиеся. Это также может быть выраженный ка-татонический ступор. Кататонический синдром — это психическое расстройство с преобладанием нарушений в двигательной сфере, выражающееся заторможенно-стью (ступором). Ступор при этом нередко сопровожда-

125

 

ется явлениями восковой гибкости, при которой частг тела больного длительно сохраняют приданное им поло жение. Кататонический синдром может развиваться прг различных заболеваниях — шизофрении, разнообраз ных психозах, органических и сосудистых заболевания? головного мозга. Не исключено, что при недостаточноу уровне медицинских знаний такие больные могли попа дать в число заживо погребенных.

Среди расстройств сна известен так называемые синдром Клейне-Левина, относящийся к гиперсомниям, т. е. заболеваниям, связанным с патологической чрезмерной сонливостью. Синдром Клейне-Левина проявляется приступами неодолимой сонливости длительностью от нескольких часов до нескольких суток и наблюдается почти исключительно у юношей, сочетаясь с психопатологическими нарушениями.

Особый интерес среди заболеваний, напоминающих по своим проявлениям летаргию, представляет эпидемический летаргический энцефалит Экономо. Это инфекционная болезнь неясной (вероятнее всего вирусной) этиологии, характеризующаяся в острой стадии лихорадкой и сонливостью. Первые описания болезни, сходной по клинической картине с эпидемическим летаргическим энцефалитом были сделаны в 1673—1675 годах Т. Сиденгамом, сообщившем о случаях длительной сонливости и бреда на фоне повторных повышений температуры. В последующем отдельные случаи и небольшие вспышки заболеваний, подобных летаргическому энцефалиту, неоднократно описывались под различными названиями. В XVII, XVIII и XIX веках в Англии и Германии бывали даже эпидемии летаргического энцефалита. В XX веке первые случаи заболевания были зарегистрированы во время первой мировой войны в 1915 году во французской армии под Верденом, а в 1916—1917 годах вспышки были отмечены на других участках французского фронта и в ряде стран Европы. В 1917 году известный австрийский невропатолог Константин Экономо описал данную болезнь как самостоятельное заболевание. В последующие годы болезнь широко распространилась, захватив почти все страны и континенты. Точных данных о количестве болевших во всем мире нет, но максимум заболеваемости приходился на 1918—1926 годы. С 1927 года данная болезнь стала настолько редка, что не удалось изучить ни се причины, ни ход развития.

126

 

Некоторые врачи даже считают, что летаргический энцефалит исчез полностью.

Свои периоды “расцвета” и исчезновения бывают даже у психических заболеваний. Например, сейчас крайне редки случаи истерии, а в средние века она была очень распространена. Иногда истерия принимала даже характер “психических эпидемий”, как, например, “эпидемия истерических танцев” XIV века.

При истерии иногда возникает синдром периодической псевдогиперсомнии (чрезмерной сонливости), так называемая “истерическая спячка”, характеризующаяся повторяющимися сноподобными состояниями длительностью от нескольких часов до многих суток, обычно возникающих в связи с психотравмирующими ситуациями. Истерия, несомненно, внесла богатую лепту в историю погребенных заживо. Немало подобных примеров можно прочесть и в книге Еллизена.

Итак, познакомившись с болезнями, проявления которых можно было бы ошибочно принять за состояние смерти, мы можем сделать следующие выводы. Во-первых, следует считать несомненными факты значительного числа погребений живых людей, временно впадавших в состояние, подобное смерти. Этому способствовала низкая медицинская культура эпохи средневековья, а также частично и нового времени, отсутствие должного количества врачей, которые могли бы освидетельствовать умерших. Во-вторых, в средние века наблюдалось значительно большее количество истероид-ных больных, чем в настоящее время, а также, вероятно, больных летаргией, эпидемическим летаргическим энцефалитом и рядом других заболеваний, проявления которых порой трудно было дифференцировать от состояния смерти. В-третьих, весьма вероятно существование исчезнувших, неизвестных нам теперь болезней, сопровождавшихся симптомами выраженной летаргии. Так, в средневековых хрониках упоминается загадочная болезнь, носившая название “английский пот”.

Болезнь отличалась крайне быстрым развитием. У совершенно здоровых людей внезапно появлялась высокая температура, иногда судороги, головная боль, боль в суставах, сердцебиение, неприятный вкус во рту и отвратительный запах изо рта. Вскоре после этого все тело покрывалось обильным потом с характерным неприятным запахом. Больной испытывал сонливость, и

127

 

заснув, нередко больше не просыпался. Умирало до 95 и даже до ста процентов заботевших. Вся болезнь занимала от нескольких часов до нескольких дней. Болели лишь люди среднего возраста, дети и пожилые люди не заражались.

Первая эпидемия этой болезни, разразившаяся в Англии в I486 году, продолжалась пять недель и вызвала огромные опустошения. Следующая, в 1507 году, охватила прежде всего Лондон. Третья эпидемия в 1518 году протекала еще более стремительно, чем первые две. Она распространилась на всю Англию, миновав Шотландию и Ирландию, и дошла до Кале во Франции. Четвертая эпидемия (1529 год) началась, как и предыдущая, в Лондоне, снова охватила Англию, затем появилась в Германии, Пруссии, Польше, Литве и России. Последняя эпидемия “английского пота” разразилась в 1551 году, была слабее предыдущих и затронула лишь Англию. С тех пор это заболевание больше не появлялось и сейчас можно лишь строить догадки об его природе.

Статистика заживо погребенных не велась никогда. Об их количестве можно судить только косвенно по числу случаев, ставших достоянием гласности. Так, в уже упоминавшейся книге Иоганна Еллизена “Врачебные известия о преждевременном погребении мертвых” упоминается 56 документированных случаев погребения живых лиц, не считая примеров из древних авторов. Ел-лизен также цитирует другого исследователя XVIII века, который “представляет достовернейшие известия о 52 человеках, которые погребены были живыми; о ста семидесяти девяти, кои сочтены были умершими и прежде погребения получили первобытное чувствие; о трех погребенных живыми и проглотивших часть покрывала; о шестнадцати исцарапавших и изгрызших себе в гробу руки и пальцы; о пятерых, разбивших себе головы, и других, кои выдрали у себя волосы и исцарапали лицо и грудь”. “Сколь велико может быть число таковых несчастных людей, кои подвержены были равной же участи, не оставив свету никакого сведения!” — патетически заканчивает эту цитату Еллизен.

Я долгое время собирал все имевшиеся в летописях, исторических хрониках, медицинских книгах, мемуарах, преданиях, легендах факты относительно летаргического сна и заживо погребенных. Прежде всего, как в Вет-

128

 

хом, так и в Новом завете имеется огромное число примеров воскресения умерших, которые являются в большинстве своем ничем иным, как пробуждением людей после летаргического сна или реанимацией при клинической смерти. Так, пророк Илия, находясь в Сарепте Сидонской воскресил умершего сына вдовы (“Третья книга Царств”, Глава 17, 17-24). Другой ветхозаветный пророк, Елисей, воскресил сына благочестивой Сонами-тянки: “О вошел Елисей в дом, и вот, ребенок умерший лежит на постели его. ...И поднялся и лег над ребенком, и приложил свои уста к его устам, и свои глаза к его глазам, и свои ладони к его ладоням, и простерся на нем, и согрелось тело ребенка... И чихнул ребенок раз семь, и открыл ребенок глаза свои” (“Четвертая книга Царств”, Глава 4, 32-37). Действия пророка Елисея здесь напоминают оказание первой медицинской помощи находящимся в глубоком обмороке или летаргии.

Еще больше эпизодов воскресения умерших встречается в Новом Завете. Воскресение умерших становится обязательным атрибутом чудес Иисуса Христа: “...слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают, нищие благо-вествуют”. (Евангелие от Луки, Глава 7, 22).'

В трех Евангелиях из четырех канонических (от Матфея, от Марка, от Луки) рассказывается о воскресении дочери Иаира: “И когда пришел Иисус в дом начальника (Иаира, начальника синагоги — С. Р.) и увидел свирельщиков и народ в смятении, сказал им: “Выйдите вон, ибо не умерла девица, но спит. И смеялись над ним. Когда же народ был выслан, он, войдя, взял ее за руку, и девица встала. И разнесся слух о сем по всей земле той” (Евангелие от Матфея, Глава 9, 23—26). В Русском музее находится большое полотно И. Е. Репина “Воскресение дочери Иаира”. К этому сюжету неоднократно обращались и другие художники.

В Евангелии от Луки рассказывается о воскрешении Иисусом сына вдовы из города Наина: “Когда же Он (Иисус — С. Р.) приблизился к городским воротам, тут выносили умершего, единственного сына у матери, а она была вдова; и много народа шло с нею из города. Увидев

 

 

• Курсив автора. 5 Зак. 113

129

 

ее, Господь сжалился над нею и сказал ей: не плачь. И, подойдя, прикоснулся к одру; несшие остановились; и Он сказал: Юноша! Тебе говорю встань! Мертвый, поднявшись, сел, и стал говорить; и отдал его Иисус матери его” (Евангелие от Луки, Глава 7, 11-17).

В “Деянии апостолов” приводится эпизод воскрешения апостолом Петром в городе Иоппии (сейчас это город Яффа) молодой девушки: “В Иоппии находилась одна ученица, именем Тавифа, что значит “серна”... Случилось в те дни, что она занемогла и умерла. Ее омыли и положили в горнице. А как Лидда была близ Иоппии, то ученики услышав, что Петр находится там, послали к нему двух человек просить, чтобы он не замедлил прийти к ним... Петр выслал всех вон и, преклонив колени, помолился, и, обратившись к телу, сказал:

Тавифа! Встань. И она открыла глаза свои и, увидев Петра, села. Он, подав ей руку, поднял ее; и, призвав святых и вдовиц, поставил ее перед ними живою” (“Деяния апостолов”, Глава 9, 36-42).

Все эпизоды воскресения умерших как в Ветхом, так и в Новом завете, имеют несколько общих черт, интересных для нашего рассказа. Во-первых, все мнимо умершие, являлись молодыми людьми. Так, дочери Иаира, согласно сообщению Луки и Марка, было 12 лет. Точный возраст других не указывается, но так как их именуют отрок, девица, сын вдовы, то понятно, что речь идет о подростках, юношах и девушках. Значит, смерть их не могла быть естественной. Во-вторых, не говорится о каких-либо несчастных случаях, травмах, ранах, эпидемических болезнях. В-третьих, сами целители расценивают их состояние не как смерть, а как сон — “не умерла девица, но спит”. В-четвертых, не упоминается ни о каких признаках тления, нет косвенных указаний на наступление трупных явлений. В-пятых, во всех эпизодах Библии время от наступления смерти до воскресения очень незначительно, в пределах одного дня, так как по иудейским законам погребение должно быть осуществлено в день смерти, если только этот день не был праздничным. Все это дает основания предположить, что мы в данном случае имеем древнейшие свидетельства о летаргическом сне.

Но из этой однотипной по своим признакам цепи эпизодов воскресения мертвых в Ветхом и Новом завете выпадает один, наиболее известный, наиболее часто от-

130

 

ражаемый в произведениях искусства и литературы — воскрешение Лазаря. Даже лечебные учреждения называют именем Лазаря — лазареты.

“Во всей жизни Христа не было более важного события, чем воскрешение Лазаря”,— писал оригинальный русский мыслитель Н. Ф. Федоров. Чем же воскрешение Лазаря Христом отличается от воскрешения им же дочери Иаира и сына вдовы наинской? Почему этот эпизод стоит особняком в прочем ряду чудес?

Для начала напомним евангельский сюжет. Лазарь был братом Марии и Марфы, верных последовательниц Христа. Именно Мария, сестра Лазаря, в свое время помазала ноги пришедшего к ней в дом Иисуса миром и вытерла своими волосами. Когда Лазарь умер, Иисуса не было в Иудее, он находился за Иорданом. Услышав о болезни Лазаря, он сразу же поспешил в Вифанию, селение, где тот жил, в 15 стадиях (примерно в 45 км — С. Р.) от Иерусалима. Когда Иисус пришел, Лазарь уже четыре дня как был в гробнице. В Иудее гробницы делались в пещерах, которые заваливали камнем. Иисус приказал отодвинуть камень от входа, но Марфа остановила его: “Господи! Уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе”. Но камень все-таки отодвинули, и Иисус “воззвал громким голосом: Лазарь! Иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет” (Евангелие от Иоанна, Глава II, 24-52).

Этот рассказ о воскрешении, в отличие от предыдущих, мы никак не можем связать с явлениями летаргии, так как здесь недвусмысленно говорится о трупных явлениях (“уже смердит”), что является достоверным признаком действительной, а не мнимой смерти. К тому же, с момента наступления смерти прошло уже четыре дня, произошли необратимые процессы. Журналист Б. Дедюхин в статье “Сердца сокрушенные”, посвященной описанию жизни современных русских монастырей, пишет: “Если поверить в то, что воскрешение Лазаря — факт исторический, то ведь это может полностью перевернуть в человеке все представления о жизни и смерти”.

Итак, нам остается признать, что воскрешение Лазаря нельзя объяснить с точки зрения науки и следует отнести к чудесам. Сюжет воскрешения Лазаря встреча-

 

5'

131

 

ется только в Евангелии от Иоанна и полностью отсутствует у Луки, Марка и Матфея.

Еще больше свидетельств об оживлении мнимо умерших встречается у античных авторов. Еще Эскулап, по преданиям, приводил в чувства считавшихся умершими людей. Асклепиад, встретившись с погребальной процессией, вскричал: “Тот, кого вы земле предать хотите, еще жив!”

Плиний повествует о многих случаях, когда люди во время самого погребения опять оживали.

Известно, что Аполлоний Тианский, увидев вынос тела одной умершей, к сожалению всех римлян, девушки-невесты знатного рода, приказал поставить гроб на землю и оживил ее.

Ацилий ожил на погребальном костре и просил помощи, но пламень был уже неугасим. Подобная же участь постигла Л. Ламию.

Демокрит также приводит в пример одну девушку, которую преждевременно сочли умершею.

Византийские греки имели обыкновение якобы умерших и опять оживших людей торжественно принимать в число живых. Они повторно крестили их, и для отличия от прочих людей называли таковых “обмиравшими” (Hyfteropotmi).

В отличие от византийских греков, индусы относились к очнувшимся после летаргического сна крайне настороженно. Об этом сообщает Редьярд Киплинг (1865—1935), великолепный знаток местного быта и нравов, мнением которого интересовался даже британский главнокомандующий, граф Роберт Кандагарский. Профессиональная репортерская выучка помогла Киплингу получить глубокое знание разных сторон индийской жизни, которые долгие годы слухили ему надежным источником творчества.

В сборник “Рикша-призрак”, вышедший в 1888 году в Аллахабаде, включен рассказ “Необычайная прогулка Морроуби Джукса”. Киплинг заявляет: “В Бомбее я слышал, что где-то в Индии существует место, куда отвозят тех индусов, которые имели несчастье оправиться от состояния транса или каталепсии”. Герой рассказа оказывается именно в таком месте — песчаном овраге, прижатом к быстрой реке. Очнувшихся от мнимой смерти свозят сюда со всех концов Индии и сбрасывают на дно. Песчаные склоны оврага, постоянно осыпающиеся, не

132

 

т

дают несчастным возможности выбраться наверх, а бурный поток — переплыть реку. Но даже если какой-либо смельчак отважится на побег — его подстерегает пуля охранника. Так и живут эти ожившие мертвецы в песчаных норах, вычеркнутые из жизни, питаясь подачками стражников и жареными воронами, пока их не настигнет подлинная смерть от голода и болезней.

Один из обитателей этой страшной резервации, бывший брахман Ганг Данса рассказывает: “Во время холерной эпидемии вас уносят на сожжение еще до того, как вы умерли. Когда вы попадаете на берег реки (“Гхат” — спуск к реке, так называлось место ритуального сожжения покойников в Индии, располагалось на самом берегу реки — С. Р.), бывает так, что холодный воздух оживляет вас, и тогда, если вы лишь едва-едва живы, вам наложат ила в ноздри и в рот, после чего вы умрете окончательно. Если вы окажетесь несколько крепче, вам наложат больше ила, но если вы по-настоящему живы, вам дадут выздороветь, а затем заберут сюда (в резервацию — С. Р.)”.

Факты летаргического сна и преждевременного погребения мнимых покойников нашли отражение и в персидском фольклоре. Приводим один из персидских анекдотов.

“У одного чиновника неожиданно умерла жена. Ее уложили на погребальные носилки, и несколько человек вместе с мужем стали спускаться вниз со второго этажа. На третьей ступеньке один из тех, кто держал на плече погребальные носилки, поскользнулся и упал. Носилки свалились, а жена чиновника от сильного сотрясения очнулась и вернулась в этот мир. После этого случая она прожила еще десять лет. Потом скончалась. Муж снова проделал все, как раньше: ее уложили на погребальные носилки и понесли. Когда стали спускаться и дошли до третьей ступеньки, то муж положил руку на плечо того человека, который когда-то поскользнулся, и шепнул ему: “Гляди в оба, третья ступенька, не поскользнись!”

Несмотря на весь комизм этой ситуации, не подлежит сомнению, что явление летаргического сна было хорошо известно в персидском быту. Ведь анекдоты создаются на основе распространенных бытовых случаев. Это, пусть доведенные до абсурда, но все же типичные ситуации.

133

 

О быте средневековой Европы можно судить по очень интересному  жанру,  называемому  exem-pla — “примеры”. Exempla — это короткие рассказы, анекдоты, которые служили обязательным элементом церковной проповеди, самым доходчивым и эффективным, и должны были учить, назидать, внушать отвращение к греху и приверженность к благочестию. Проповедник претендовал на роль “властителя дум” своих современников и поэтому не обходил, по существу, ни одной стороны жизни, важной с их точки зрения, и вызывал изумление, восторг или ужас слушателей. “Примеры” насыщены жизненным материалом, а поэтому, именно среди них мы попытаемся найти интересующие нас факты.

Вот “пример” из сборника XIII века Цезаря Гейстер-бахского, монаха цистерцианского ордена. Один человек умер, его положили на погребальные носилки и понесли на кладбище, но он внезапно вскакивает с них. Все, кто собрался на его отпевание, в ужасе разбегаются, но мертвец догоняет капеллана и обращается к нему с просьбой: у него есть хороший баран, так пусть священник возьмет его себе и помолится за упокой его души. Изложив свою просьбу, покойник возвращается на ложе и вновь умирает. Проповедник поясняет этот “пример” следующим комментарием: страх перед загробной погибелью пересилил в грешнике саму смерть, и он успел заручиться помощью представителя церкви. Но мы используем этот же “пример” для других целей — для доказательства явления летаргии в средневековом обществе.

Вот другой “пример” XIII века. Умирал алчный богач, гражданин Милана. Друзья, сограждане и соседи призывали его спасти свою душу. Он же, пренебрегая их советами, просил своего сородича положить ему в могилу десять марок золотом, дабы его сердце было спокойно. Когда посланные городским судьей слуги хотели забрать это золото, покойник вскочил и завопил: “Оставьте золото, не ваше оно!” Судью же, который сам явился с тем, чтобы взять деньги из могилы, мертвец схватил и задушил. При всей “литературности” и назидательности данного примера в первооснове его когда-то мог лежать действительный эпизод пробуждения мнимого покойника.

Известно, что в средние века простых людей хорони-

134

 

ли в общих могилах, которые открывали всякий раз, когда нужно было положить нового покойника. Это могло служить источником накопления действительных фактов о заживо погребенных. Вероятно, такие случаи действительно имели место, но даже при их наблюдении современники трактовали их совсем с других позиций, не судебно-медицинских, а нравственно-назидательных. Так, в одном “примере” рассказывается, как два крестьянских рода смертельно враждовали между собой, и случилось так, что главы обеих семейных групп скончались в один и тот же день, и поскольку принадлежали к одному приходу, были погребены в одной общей могиле. Произошло “неслыханное чудо”; их тела повернулись задом друг к другу, толкаясь и пинаясь так, что в борьбе участвовали и головы, и ноги, и спины. Пришлось их выкопать и похоронить в разных местах. Вражда мертвецов послужила уроком для оставшихся в живых, которые достигли примирения. Уже знакомый нам монах-проповедник XIII века Цезарий Гейстербахский утверждает, что эта история подлинная и произошла недавно в Кельнской епархии. Как видим, даже факт нахождения захороненных тел не в канонических позах не навел никого на предположение о возможности погребения заживо. Очевидцы предпочли поверить в совершенно фантастическую историю о вражде мертвецов, чем докапываться до действительной сути данного события.

Многие “примеры” сообщают о возвращении к жизни людей, побывавших “на том свете”, что также косвенно свидетельствует о возможности летаргии.

Один монах не успел уплатить корабельщикам за перевоз один обол и скончался, забыв упомянуть па исповеди о сзоем пустячном долге. Но на том свете эта мелочь выросла перед его взором до такой степени, что он просил ангелов вернуть его душу в тело. Воскреснувший монах исповедался аббату и, как только долг был погашен, вновь испустил дух. Известие верное, ибо Цезарю Гейстербахсхому о нем поведал один аббат, беседовавший с тем аббатом, которому исповедовался покойник.

Тог же Цезарий Гейстербахский рассказывает о возвращении к жизни человека, побывавшего после кончины на Страшном суде. Он слышал об этом удивительном происшествии от самого его героя — Эйнольфа, сделавшегося впоследствии монахом. Когда тот был

135

 

мальчиком, то заболел и умер без причастия, “воскреснув” только через длительное время.

В другом “примере” повествуется об одной, жившей праздной жизнью, женщине которая была потрясена проповедником до такой степени, что умерла; однако ек было дано возвратиться к жизни и исповедаться.

Широко известен трагический случай, происшедший с гениальным врачом-анатомом и хирургом эпохи Возрождения Андреем Везалием (1514—1564). Своим трудом “О строении человеческого тела”, изданным в 1543 году, Везалий положил начало современной анатомии. Блестящие исследования Везалия привели его к столкновению с католической церковью. Доведенный своими врагами до отчаяния, он прекратил научную деятельность в Италии, сжег свои рукописи и стал придворным врачом в Мадриде, где и случилось то, что привело этого гениального анатома к гибели.

О последних годах жизни Везалия известно немного. В письмах его современников высказывается предположение, что за вскрытие умершего, у которого еще сокращалось сердце, инквизиция приговорила Везалия к смертной казни. По указанию короля Испании казнь была заменена паломничеством в Палестину “для искупления грехов”. В 1564 году Везалий с женой и дочерью покинул Мадрид. Оставив семью в Брюссселе, он один отправился в далекий путь. На обратном пути из Иерусалима больной Везалий при кораблекрушении был выброшен на остров Занте (Греция), где и умер в 1564 году.

Но в примере с Везалием далеко не все однозначно. Случай с ним стал хрестоматийным для объяснения автоматической работы сердца. Известно, что в сердце существуют два нервных узла, в которых возникает возбуждение, обусловливающее работу сердца. И если удается сохранить жизнь извлеченного из организма сердца или оживить сердце трупа, то это в свою очередь связано с сохранением или пробуждением деятельности тех участков сердца, где есть узлы. Вот здесь-то и кроется разгадка секрета работы изолированного сердца. Иногда у человека после смерти автоматическая деятельность сердечных узлов в слабом виде сохраняется еще некоторое время. Это бывает очень редко. Видимо Везалий при вскрытии трупа натолкнулся именно на такой случай. Но ни он, ни его современники ничего не знали

136

 

т

о сердечных узлах и об их автоматической деятельности.

Если это действительно так, то пример с Везалием является не совсем корректным для иллюстрации нашего рассказа о летаргии. Здесь мы сталкиваемся с совершенно иным физиологическим явлением, не имеющим никакого отношения к “мнимой смерти”.

Но листая старинные книги, я натолкнулся на разные, отличающиеся от современной (хрестоматийной) версии происшествия с Везалием. Приведем дословно некоторые из этих “анекдотов”, как тогда принято было называть подобные сообщения.

“Славный анатомик Весалий вскрывал одну женщину, страдавшую истерическою болезнью, которую он почитал мертвою, и лишь коснулся сердца, то начало оное биться. Притом удостоверяют, что якобы она показала знаки жизни через движение и крик. Раскаяние о сем преждевременном вскрытии повергло скоро сего знаменитого мужа в гроб”.

“Славный врач и анатомик Весалий хотел вскрывать одного умершего испанского дворянина; но лишь только начал разрезывать грудные мышцы, то он вдруг ожил. Сие случилось не просто только практическому врачу, но купно же и анатомику, который для учинения полезных наблюдений, как естествоиспытатель, вскрывал многие мертвые тела, но в сем случае обманулся, поелику живого человека почитал мертвым”.

Если в начале первого варианта рассказа о происшествии с Везалием еще можно предположить возникновение автоматических сокращений сердца трупа в ответ на прикосновение (а такое, действительно, иногда случается), то концовка его ясно и недвусмысленно говорит в пользу летаргии — “показала знаки жизни через движение и крик”. К тому же подчеркнуто, что женщина страдала “истерической болезнью”, а “истерическая спячка”, как мы уже рассказывали, являлась одной из основных причин “мнимой смерти” в средние века.

Во-втором же примере мнимоумерший оживает еще до того, как ему вскрыли грудную клетку и о сокращении сердца не говорится ничего. Все это еще раз доказывает, что в случае с Везалием имел место летаргический сон.

К тому же, трагический случай Везалия был далеко не единственным. Немецкий врач XVIII века Г. Брюгье

137

 

в монографии, опубликованной в 1754 году в Лейпциге, описывает семь случаев, когда при вскрытии мертвых тел были заметны некоторые признаки жизни.

Кардинал Эспиноза, первый министр Испанского короля Филиппа XI имел более ужасную участь, чем упомянутый нами испанский дворянин. “Он, лишившись милости Государя своего, впал в великую печаль и, время от времени более изнемогая, наконец, по-видимому, умер. Камердинер его, который имел некоторые лекарские познание и хотел бальзамировать его, когда начал вскрывать грудь, то увидел, что не только сердце еще билось, но приметил также, что кардинал подвинул руку свою к убийственному ножу его; но дабы в случае оживления его не мог он осужден быть в сем деле, варвар сей разрезал большую боевую жилу. Сей случай в то время был обнародован”.

Известно, что поэт Петрарка, будучи в Ферраре, “ожил” за четыре часа до своих похорон и прожил после этого еще 30 лет. Луиджи Витторе, один из служителей Ватикана при Пие IX, был признан умершим от астмы. Но один из врачей, более осторожный, чем его коллеги, поднес к его остекленевшим глазам свечу. “Покойник” резко дернулся и прожил еще достаточно долго, но со шрамом от ожога на носу.

Свидетельства о летаргическом сне мы находим и в старинных русских летописях. Одной из самых драматичных страниц русской истории является кровавая двадцатисемилетняя междоусобная борьба за власть внуков Дмитрия Донского — Великого князя Василия II Темного и трех сыновей старшего сына Дмитрия Донского, Юрия Дмитриевича,— Василия Косого, Дмитрия Шемяки и Дмитрия Красного. Соперники поочередно призывали на Русь то Литву, то татар, грабили и жгли русские города, убивали в братоубийственных стычках сотни ни в чем неповинных людей.

В 1440 году в городе Галиче скончался младший брат Косого и Шемяки, Дмитрий Красный. Обстоятельства его смерти были очень и очень странными. Вот как повествует об этих событиях Н. М. Карамзин в своей “Истории государства Российского”: “За время болезни Дмитрий лишился слуха, вкуса и сна; хотел причаститься святых тайн и долго не мог, ибо кровь непрестанно лила у него из носу. Ему заткнули ноздри, чтобы дать причаститься. Дмитрий упокоился, требовал пищи, ви-

138

 

на, заснул — и казался мертвым. Бояре оплакали князя, закрыли одеялом, выпили по несколько стаканов крепкого меду и сами легли спать на лавках в той же горнице. Вдруг мнимый мертвец скинул с себя одеяло и, не открывая глаза, начал петь стихиры (церковные песнопения — С.Р.). Все оцепенели от ужаса. Разнесся слух о сем чуде: дворец наполнился любопытными. Целые три дня князь пел и говорил о душеспасительных предметах, узнавал людей, но не слыхал ничего; наконец действительно умер с именем святого: ибо — как сказывают летописцы — тело его через 23 дня открытое для погребения в Московском соборе архангела Михаила казалось живым без всяких знаков тления и без синеты”.

Аналогичные сведения мы находим и в книге известного знатока русских церковных древностей Андрея Николаевича Муравьева (1806—1874) “Путешествие по святым местам русским”. Описывая великокняжескую усыпальницу Архангельского собора Московского кремля, он вспоминает эпизоды междоусобной борьбы за власть между Великим князем Василием II Темным и галицким князем Юрием Дмитриевичем (сыном Дмитрия Донского) с сыновьями: “Мал, оскорбителен казался Юрию удел его после смерти брата Великого Князя Василия (Василия I — С. Р.), и вместе с детьми своими, Косым и Шемякою, возбудил он двадцатисемилетнее междоусобие в земле Русской. Казалось, честолюбивый отец искал себе престола только для того, чтобы по ступеням его быстро сойти в могилу и туда же увлечь за собою старшего сына, ослепленного сперва блеском венца, а потом рукою соперника (Косой был ослеплен по приказу Василия II — С. Р.). Вопреки порядка Архангельских гробниц, одна могила заключала обоих, которым тесно было родовое княжение, и даже третий сын Юрия, Димитрий, красный телом и душою, опущен в тот же гроб,— так поскупилась земля Русская последним для них приютом!”

Итак, в Архангельском соборе в одной могиле лежат сын Дмитрия Донского Юрий со своими мятежными детьми — Косым и Дмитрием Красным. А где же третий, наиболее неугомонный сын галицкого князя Юрия Дмитриевича, принявший от него эстафету мятежей, грабежей и разбоев — Шемяка, само имя которого стало символом неправды и притеснений (вспомните русскую сатирическую сказку “Шемякин суд”). Оказывает-

139

 

ся, и после смерти тело его испытало не менее приключений, чем при жизни, и было обнаружено лишь в 1987 году в Новгороде при обстоятельствах, напоминающих увлекательнейший детективный роман. Мы обязательно расскажем об этом в восьмой главе, а пока продолжим прерванную цитату.

“Но если согрешили против нее (Русской земли — С. Р.) князья Галича, Юрий, Косой и Шемяка, то один Красный мог загладить тяжкие вины своего семейства чистою молитвенною жизнью. Во цвете лет преставился он, как тихий Ангел, и необычайная его кончина изумила современников.

Чувствуя приближение смерти, он приобщился святых тайн и, при чтении канона на исход души, испустил последнее дыхание; обряжали тело к погребению, но в полночь, сбросив с себя покрывало, громко возгласил мертвец Евангельские слова: “Петр же позна его, яко Господь есть”. Оцепенев от ужаса, диакон, читавший над ним псалтырь, едва мог разбудить спящих окрест;

мертвец же повторял одно и то же...; он не глядел глазами, но тело у него было как у живого. Красный запел церковную песнь..., и с воскресенья до среды был жив, пел священные песни, читал наизусть святое Писание, не понимая, что ему говорили, но узнавал людей, хотя и отвечал без порядка; в среду умолк он, а в четверг скончался странный мертвец во время литургии. Тело его привезено из Углича в собор Архангельский и оказалось нетленным при погребении — так записала сие дивное событие современная летопись”.

Рассказы Н. М. Карамзина и А. Н. Муравьева об этом событии, несколько отличаясь в деталях, поразительно совпадают в главном, дополняя другу друга. На основании этих свидетельств мы можем предполагать, что Дмитрий Красный страдал поражением центральной нервной системы (“лишился слуха, вкуса и сна”) на фоне значительного повышения артериального давления, о чем свидетельствует тяжелое носовое кровотечение. Поставить какой-либо точный диагноз post factum на основании отрывочных сведений из летописи невозможно, но вероятнее всего это мог быть летаргический энцефалит, который привел больного к состоянию летаргии, ошибочно принятому за смерть. То, что по пробуждении Красный ничего не слышал и не понимал, может свидетельствовать о необратимом поражении слухового ана-

140

 

т

лизатора, что также подтверждает наше предположение о заболевании центральной нервной системы.

Не исключено, что повторная смерть Дмитрия Красного была не смертью, а лишь более тяжелым повторным приступом летаргии. Все летописи единодушно указывают, что на теле Красного не было ни малейших признаков разложения и даже трупных пятен, а за 23 дня пути от Углича до Москвы трупные явления непременно должны были бы иметь место. То, что они не наступили, говорит не о святости Красного (весьма сомнительной, судя по его богатой приключениями жизни), а только об одном: весьма вероятно, что Дмитрий Красный и повторно был погребен живым, в состоянии летаргии.

Существование феномена летаргического сна в прошлом дало повод к созданию многочисленных сказок, сюжет которых условно можно было бы назвать “Спящая красавица”. Героиня сказки, уколовшись заколдованным веретеном или надкусив волшебное яблоко, засыпает на много-много лет, и только поцелуй прекрасного принца пробуждает ее от оцепенения.

Весьма возможно, что первоосновой этого сюжета, толчком к народной фантазии, послужило действительное наблюдение летаргического сна, хотя и не столь длительного, как в сказке. Сюжет спящей красавицы встречается очень часто. Наиболее известен он по сказке Шарля Перро “Спящая красавица” и одноименному балету П. И Чайковского, созданному на основе этой сказки, по замечательному мультфильму Уолта Диснея “Белоснежка и семь гномов”, а также по “Сказке о мертвой царевне и семи богатырях” А. С. Пушкина.

Среди новелл американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783—1859) есть одна, отдаленно напоминающая сюжет “Спящей красавицы”. Называется она “Рип ван Винкль”. Имя Рипа ван Винкля стало нарицательным означая “человек, оторвавшийся от действительности, утративший связи со своим временем”. В основе новеллы лежат легенды первых голландских поселенцев штата Нью-Йорк. Рип ван Винкль, опьяненный волшебным напитком, проспал всю ночь в лесу, а когда вернулся в свою деревню, выяснилось, что спал он много-много лет, и в его поселке живут теперь совсем другие люди, забывшие о Рип ван Винкле.

Как бы ни было заманчиво связать сюжет “Рип ван

141

 

Винкля” с летаргическим сном, это было бы не совсем корректно. В отличие от “Спящей красавицы” в основе “Рип ван Винкля” лежит несколько другая отправная точка. Это пока еще мало изученный феномен субъективного переживания времени, нередко встречающийся в средневековых сюжетах. При столкновении мира живых и мира мертвых земное время под напором вечности вдруг меняет свой характер.

Поясним это несколькими примерами из сборников Exempla XIII века. Явившись с того света, Карл Великий забрал с собой в рай некоего рыцаря и возвратил его спустя три года, но рыцарь был убежден в том, что провел с покойным императором всего только три дня. В момент, когда душа умершего монаха проходила через чистилище, лежавшее в монастыре тело его внезапно поднялось в воздух и тотчас опустилось, а монаху показалось, что он мучился в чистилище тысячу лет.

Гуляя вблизи своего монастыря, благочестивый аббат размышлял о грядущей жизни и радостях рая. Возвратившись к воротам, не узнал он ни привратника, ни монахов. И те не узнали его и были удивлены, услыхав от него, что он — настоятель их обители, только что вышедший, чтобы поразмышлять наедине. Посмотрев в книге, в которую были записаны имена прежних аббатов, они нашли и его имя. С тех пор минуло триста лет.

Священник, служивший в двух приходских церквях, отправив рождественскую службу в одной из них, собрался идти в другую, когда его пригласила отслужить мессу посланница святой Марии. Он приехал в прекрасную церковь, где встретил Богоматерь, а по окончании службы получил разрешение возвратиться домой. Но оказалось, что он отсутствовал не несколько часов, а сто лет.

Этот феномен субъективного восприятия времени, столь характерный для психологии средневекового человека, вероятно, каким-то образом нашел свое отражение и в теории относительности Альберта Эйнштейна. Но это уже тема отдельного исследования, не имеющая никакого отношения к разбираемому нами явлению летаргического сна. А потому продолжим наш разговор об отражении фактов летаргического сна в народном фольклоре.

Во всех странах носятся в народе слухи о примеченных шуме, стенании и воплях близ новых могил и гроб-

142

 

т

ниц. Несомненно, что имевшие место в действительности ужасные происшествия с погребенными и опять ожившими людьми давали повод к созданию сказок, легенд, бывальщин и преданий о привидениях, о встающих по ночам из гроба мертвецах, о вурдалаках, вампирах, колдунах, ведьмах. Народному творчеству, связанному с миром мертвых, мы посвятим отдельную главу, здесь же хотелось бы только коснуться вопроса об отношении людей к “ожившим покойникам”. Несомненно, такие факты внушали непреодолимый ужас, и людей, очнувшихся после летаргического сна, почитали за представителей дьявольского мира и старались как можно скорее от них избавиться. Наиболее радикальным средством считалось вогнать осиновый кол в грудь такому ожившему покойнику.

Вот классическое описание вампира (упыря, вурдалака): в разрытой могиле оказывается тело без признаков разложения, более того — с румяными щеками, с отросшими ногтями, бородой, волосами, с запекшейся на губах кровью. Зачастую кровь присутствует даже в гробу.

А вот красочное описание заживо погребенного, сделанное Иоганном Еллизеном в результате анализа многочисленных рассказов погребенных заживо: “...он чувствует себя стесненным между досками, кои не допускают его простирать рук своих... Он силится переменять положение свое, но в то самое время одолевает его стремление ядовитых паров от близлежащих трупов. Тут начинает он чувствовать бедствие свое и познавать, что его сочли за мертвого и предали погребению... Между тем воздух сгущается, силы напрягаются, грудь поднимается с тяжким дыханием, лицо рдеет, кровь стремится ко всем отверстиям, тоска усугубляется, он рвет у себя волосы, терзает тело свое и плавает в крови... Напоследок в сих ужасных страданиях умирает”.

Можно отметить явное сходство в описании внешнего вида упыря и человека, похороненного заживо. Вероятно, именно находки людей, задохнувшихся в гробу, и послужили основным толчком к созданию образа упыря. А так как легенды об упырях распространены повсеместно, случаи этих находок, видимо, были далеко не единичными.

Обнаружение людей, некогда погребенных заживо, послужили также основой к созданию одного из

143

 

самых страшных проклятий: “Чтоб ты в гробу перевернулся!”

О суеверном отношении к находящимся в летаргии свидетельствует факт, приведенный в уже упоминавшейся книге Еллизена: “Некоторая женщина в Веймаре, употребляемая в знатных домах для одевания умерших, будучи весьма суеверна, одевая одного умершего, коего вскоре хотели погребать, сказывала, что в скором времени еще кто-нибудь из того же семейства умрет, ибо умерший открывал в гробу глаза, что по замечанию ее, часто предвещало неблагополучное приключение”.

Человек, в силу своих профессиональных обязанностей часто сталкивающийся с умершими, вместо того, чтобы оказать помощь пробуждающемуся от состояния летаргии, спешит скорее похоронить его. И такие случаи, видимо, также были не единичны.

Но вернемся к книге Еллизена и приведем еще несколько примеров из этого капитального труда.

“Пример 37-й. В уничтоженном монастыре Э... найден в конце пространного здания, между разваленными погребами с крепкими дверьми и решетками, глубоко лежащий свод, в котором до того времени обыкновенно клали мертвые тела монахов до погребения. Когда сей свод, в котором кроме нескольких деревянных скамеек, покрывал для мертвых, крестов и лампад ничего не было, начали обстоятельнее осматривать, то нашли на стене следующую, тщательно стеклом разбитой лампады, обломки коей лежали на земле, начертанную надпись (на латинском языке — С. Р.): “Господи! Помилуй мя! Оставлен живущими, в руце твои предаю дух мой! Силы мои изнемогли. Не внемлют воплю моему! Истаеваю гладом. Творьче! Воньми ми! Третий день уже истекает! Горе мне умирающему! 1735”.

“Пример 38-й. По приказанию правительства в городе П... определено было вынести все находившиеся под сводами церковными гробы, и впредь никогда не класть оных туда. Между протчими гробами нашли один новый открытый гроб, в коем видно было развернутое покрывало. Сей гроб был пустой, и в заднем конце онаго находились кости, кои при других притом признаках показывали бывшее мертвое тело, коего однакож не было в гробе. На сих костях было еще в разных местах иссохшее мясо, по коему можно было ясно видеть, как живой погребенный оное грыз. Платье, в коем его положили,

144

 

т

все изорвано было”. Данный случай также описан во Всеобщих ученых ведомостях от 4 мая 1799 года.

“Пример 44-й. Ле Клерк, Прокурор Людовика Великого, повествует, что в то самое время, когда в Орлеане умершую тетку его положили в общую гробницу, один из ее служителей влез ночью в оную и хотел снять у нее перстень с руки. Мнимая умершая, чувствуя сильную боль при резании пальца, начала кричать, причем вор испугался и ушел. Пришедшая в чувство женщина встала из гроба и, окутавшись саваном, пришла домой. Она жила потом еще десять лет, и притом родила одного сына”.

Кстати, нередко именно кладбищенские воры и являлись первыми свидетелями погребений заживо, и зачастую именно им обязаны были своим спасением заживо погребенные. Во “Врачебных известиях...” Еллизена имеются еще два аналогичных примера — о грабеже в склепе Якобинской церкви в Тулузе и о могильщике, раскопавшем ради дорогого перстня свежую могилу жены богатого мельника из Магдебурга. В обоих случаях “покойницы” ожили, а вот судьба грабителей сложилась по-разному: первый скончался от испуга, а второй, “по случаю благополучного последствия учиненного им хищения был освобожден от наказания”.

Преподобный Шварц, христианский миссионер в Дели, пришел в себя во время собственных похорон при звуках любимого псалма и присоединился к хору прямо из гроба. Никифор Гликас, епископ Лесбосский, пролежав два дня в гробу, встал из него в церкви и попытался приступить к своим обязанностям, сердито вопрошая окружающих, чего они на него уставились.

О том, что явление погребения заживо было весьма распространено в XVIII веке свидетельствует и повесть Михаила Чулкова “Скупой и вор” из сборника “Пересмешник или Славянские сказки”, впервые опубликованная в Санкт-Петербурге в 1766 году. О погребении заживо автор рассказывает не со страхом, а с юмором, как о весьма обычном и даже комичном явлении, как о бытовом анекдоте, отражающем расхожие и типичные житейские ситуации.

В повести говорится как некий молодой мот никак не мог дождаться кончины своего скупого отца, чтобы завладеть всем его добром. А старый скряга был настолько скуп, что никому не давал ни ключей, ни печати от

145

 

кладовой. Даже во время сна он ключи привязывал к шее и печать клал в рот. Однажды слуга (и сообщник) молодого господина пытался украсть печать изо рта спящего старика, но она сорвалась и упала скупцу в гортань. Тот подавился и умер.

Нетерпеливый наследник в тот же день похоронил своего отца, а уже назавтра затеял свадьбу. Свадьба была веселее, чем похороны, так как на нее денег было истрачено не в пример больше. Ночью, когда хозяева и гости, напившись пьяными, уснули, слуга направился к могиле скупца, чтобы снять с него платье (кстати, как мы уже не раз убеждались на примерах, именно благодаря кладбищенским ворам в основном и вскрывались тайны заживо погребенных). Итак, слуга разрыл могилу, вытащил покойника, обобрал его и столкнул назад в могилу “столь исправно, что отшиб печать, которою покойник подавился”.

“Мертвец изо всей силы закричал “Ох”, у вора подкосились ноги, и упали они оба в могилу, где лежали очень долго без памяти. Наконец, покойник образумился прежде живого и потом вздумал о своей кладовой, вылез весьма поспешно из ямы и побежал домой. Прибежавши к дверям своей поклажи, нашел их запертыми и без печати, бросился искать своего сына, чтоб взять у него ключи, и когда вбежал он в спальню, то молодая в то время не спала. Увидев мертвеца, испугалась она столько довольно, что сошла с ума и отправилась на тот свет. Старик, подбежавши к сыну, начал его дергать весьма неполитично. Молодой князь, растворив глаза и увидя мертвого перед собой отца, вскочил и наполнил весь дом отчаянным криком, бегая везде и призывая всех себе на помощь, старик за ним гонялся, пьяные гости пробуждались со страхом и бежали все из деревни таким образом, как и крестьяне. В то время тут находился армейский офицер, который не совсем еще проспался и для того не испужался столько, как другие, бросился в ту горницу, где находились ружья, подхватя одно, зарядил его пулею и дробью, и когда бежали живой сын с мертвым отцом по двору мимо окон, то он выстрелил и для прекращения всего страха застрелил их обоих...”

Несмотря на всю анекдотичность данного эпизода, здесь можно уловить и некоторые типичные черты данной ситуации, вероятно неоднократно имевшие место.

146

 

Во-первых, это крайняя поспешность погребения, которая при полном отсутствии квалифицированного врачебного осмотра (дело происходило в деревне) являлась основной причиной преждевременных захоронений. Во-вторых, кладбищенский вор, пробуждающий покойника. В-третьих, не радость, а ужас всей семьи при явлении “ожившего мертвеца”. И, наконец, в-четвертых, убийство мнимого покойника.

Судя по количеству самых разнообразных свидетельств, пик погребений заживо приходится на XVIII век. И, как мне кажется, это вполне закономерно. Если мы обратимся к литературным произведениям той эпохи, то увидим, что герои по любому поводу теряют сознание, падают в обморок, обмирают и т. д. И это не просто дань литературной моде, а отражение действительного психического состояния общества. В XIX веке обмороки становятся только уделом дам, а в XX мы про них уже практически и не слышим. Вероятно в XVIII веке были широко распространены нервно-психические расстройства, последствиями которых являлась летаргия и подобные ей состояния.

В XIX веке свидетельств о погребениях заживо становится значительно меньше. Можно вспомнить о скандале с Джоном Макинтайром, который в 1824 году очнулся в лондонском анатомическом театре, когда скальпель разрезал его грудь. Следствие установило, что тело его было выкрадено из могилы и продано врачам. Или о драматическом случае в Германии на кладбище в Кас-тенбауме, когда раздавшийся из могилы шум заставил ее раскопать. В гробу был найден задохнувшийся человек, руки и голова которого свидетельствовали о безуспешных попытках раскрыть гроб.

В 1893 г. в Айженберге шум из могилы умершей незадолго до родов женщины заставил раскопать могилу. Она была найдена живой, но окровавленной. Наступили роды, в результате которых мать и ребенок умерли через несколько часов.

Ленинградский врач-отоневролог Г. А. Урюпова передала мне рассказ ее деда, М. П. Герасимова, умершего в 1943 году в возрасте 56 лет. М. П. Герасимов родился и провел детство в деревне Ордынцы Московской губернии. Когда ему было семь лет, в 1894 году, у него умерла мать. Дело было очень жарким летом, поэтому с похоронами решили поторопиться. Ребенка отослали в лес

147

 

за цветами, а покойницу тем временем положили на стол посреди избы. Когда мальчик вернулся, не понимая еще окончательно, что мать мертва, он принялся тормошить ее и тянуть за руку. И вдруг покойница встает, идет к двери, пытается выйти на улицу, но, запнувшись за порог, падает и вновь застывает. Испуганные родственники поторопились похоронить ее в тот же день до захода солнца.

В данном примере мы опять сталкиваемся с невежеством и суеверием окружающих, которые вместо того, чтобы оказать помощь больному, стремятся как можно скорее похоронить его как покойника.

Громадное количество публикаций о погребенных заживо вызывало порой массовые страхи перед этим явлением. Отражением этих страхов и является рассказ Эдгара По “Заживо погребенные”. Герой рассказа, “одержимый приступами таинственной болезни, которую врачи условно называют каталепсией” (вероятно, речь идет уже об известной нам летаргии) панически боится быть похороненным живым. Он так “распорядился перестроить свой семейный склеп, чтобы его можно было открыть изнутри. От малейшего нажима на длинный рычаг, выведенный далеко в глубину гробницы, железные двери тотчас распахивались. Были сделаны отдушины, пропускавшие воздух и свет, а также удобные хранилища для пищи и воды, до которых можно было свободно дотянуться из... гроба. Самый гроб был выстлан изнутри мягкой и теплой обивкой, и крышку его снабдили таким же приспособлением, что и двери склепа, с пружинами, которые откидывали ее при малейшем движении тела. Кроме того, под сводом склепа был подвешен большой колокол, и веревку от него должны были пропустить через отверстие в гробу и привязать к... руке”. Но и эти ухищрения не спасали больного от постоянного страха, что приступ летаргии случится где-либо в пути и он будет похоронен незнакомыми людьми на обычном кладбище.

Конечно, это описание взято из литературного произведения, но оно вполне отражает (хотя и с некоторой долей юмора) умонастроение той эпохи. Вот описание Веймарского дома для умерших, приведенное в научном медицинском издании XVIII века: “В Веймаре дом для умерших выстроен на кладбище... и состоит из большой залы, в которой свободно можно поместить восемь мерт-

148

 

т

вых тел... Близ сей залы находится изба со стеклянными дверьми для стража, дабы он беспрестанно мог смотреть на мертвые тела, и кухня для приготовления нужных пособий, когда умерший оживет, как то: бань и прочее... Определено знатное награждение тому, кто первый приметит признак жизни. Ведено привязывать нитки ко всем движимым частям, к рукам и ногам покойника, коих малейшее движение узнается по звону колокольчика, к коему привязывают оные нити”.

Проект этого дома принадлежит известному немецкому врачу XVIII века Г. Гуфеланду, жившему и работавшему в Веймаре и отдавшему много сил для предотвращения преждевременных погребений. Особые дома для умерших по образцу веймарского были учреждены в Гамбурге, Риге и некоторых других городах на частные пожертвования, а в ряде мест были открыты аналогичные правительственные учреждения.

В других руководствах того времени можно встретить и такие советы: “Некогда приделывали к гробам трубы, кои выходили наружу, дабы услышать крик ожившего человека... Другие советовали класть погребенному в руки некоторые инструменты, дабы он, когда оживет, сам мог вылезти из гроба...”

В Российской Империи попытки учреждения особых домов для умерших, с целью предотвращения их преждевременного погребения были предприняты почетным членом Государственной Медицинской Коллегии, доктором медицины Иоганном Еллизеном. Но для громадной | Империи такое предприятие в то время было невыпол-; нимо и проекты эти затерялись в бюрократических лабиринтах. Уже в 1801 году Еллизен с горечью констатирует: “...Самое сие учреждение столь мало известно, что я, несмотря на учиненные мною препоручения во многих местах, и по сие время не могу получить описания .   онаго”.

Тогда Еллизен делает попытку “во многих больших и малых областях определять особливых медицинских чинов для освидетельствования мертвых”. Но поскольку : в то время неоткуда было взять такое количество меди-|| ков, а “неученых людей частик трудно, а частию беспо-(-1 лезно было бы наставлять в нужных знаниях”, то и от || этой идеи пришлось отказаться. Но Еллизен, всецело 1.1 увлеченный идеей предотвращения преждевременных погребений, не прекращает своих усилий.

149

 

Российским Синодом “с давних уже времен был реждено, дабы не погребали мертвых прежде тре. дня после смерти”. Еллизен борется за неукоснительна) соблюдение этого постановления. Но это было далек не просто. В Российской Империи проживали люди различных национальностей, различных вероисповеданий.

Еллизен пишет: “Между многими народами, подвластными Российскому скипетру, нет ни одного, исключая Еврейский, коего бы вера могла предполагать препятствия и затруднения к выполнению предлагаемых... советов для предохранения от столь ужасного бедствия живу быть погребенным. Евреи имеют зловредное обыкнове ние погребать умерших пред захождением солнца в то самый день, в который они... умерли”. (В данном сл\ ' Еллизен ошибается — аналогичных обычаев погребе придерживались не только евреи, но и мусульман^ народы: крымские, казанские, астраханские татч].. башкиры, ногайцы — С. Р.)

С другой стороны, царская администрация сама не редко нарушала предписания Священного Синода. Так во время массовых эпидемий оспы, чумы, холеры и дру гих инфекционных болезней в целях предотвращение дальнейшего распространения заболеваний было пред писано хоронить умерших как можно скорее. Еллизег считал, что при этом не исключались случаи прежде временного погребения находившихся в обморочном со стоянии, да вероятнее всего, так оно и было.

Наконец Еллизен находит способ предотвращение преждевременного погребения, “весьма удобный ко все общему выполнению”. Правда он признается, что “cm изобретение учинено не мною, но славным врачом Хри стофором Людовиком Гофманом, тайным Советником и Лейб Медиком Кельнского Курфирста”. В чем же за ключается это изобретение? По существу, Еллизег предлагает осуществлять погребение не ранее, чем будут зарегистрированы трупные явления, являющиеся необратимыми (о трупных явлениях мы уже писал”:

в предыдущих главах). А так как такой науки как танатология (впрочем, как я патологическая анатомия и судебная медицина) в то время еще не существовало, те из всех трупных явлений был отобран лишь один, наиболее яркий и несомненный признак — гниение. Эпиграфом к своей книге Еллизен взял изречение Гуфелан-да: “Где нет гнилости, там никто не может быть Судьею

150

 

т

между смертью и жизнью”. Как бы развивая мысль Гу-феланда, Еллизен делает основной вывод своего капитального руководства: “Как скоро окажется мертвый запах, то в то же время исчезает вся надежда на возвращение к жизни... Как скоро после смерти окажется или усилится мертвый запах, то таковые мертвые тела, положивши в гроб и закрепивши оный, как можно скорее должно погребать”.

Именно с работ Гуфеланда и Еллизена начинается создание судебно-медицинской танатологии. В настоящее время вопрос об опасности погребения заживо лиц, находящихся в состоянии летаргии, полностью утратил свое значение, так как погребение обычно производится через 1—2 суток после смерти, когда достоверные трупные явления бывают уже хорошо выражены.

Если летаргия своевременно не установлена, то возможно ошибочное анатомическое исследование “трупа” мнимоумершего человека, что наблюдается в судебно-медицинской практике крайне редко. Неправильная констатация наступления истинной смерти вследствие недостаточного обследования мнимоумершего, может привести к неоказанию медицинской помощи, что при условиях, предусмотренных уголовным законодательством, становится профессиональным правонарушением. Действующие “Правила судебно-медицинского исследования трупов” указывают, что вскрытие не должно производиться при малейшем сомнении в действительности смерти, в таких случаях необходимо принимать все меры к оживлению.

И все-таки, несмотря ни на что случаи погребения заживо встречаются и в наши дни. В декабре 1963 г. один из лондонцев в возрасте 35 лет потерял сознание, был признан мертвым и очнулся в гробу в одном из городских моргов. В том же 1963 г. в одном из моргов Нью-Йорка после первого прикосновения скальпеля оживший “труп” вцепился в горло патологоанатому. Тот умер от шока, а “воскресший” возможно живет и поныне.

В некоторых уголках Азии, Африки, Латинской Америки преждевременные погребения могут встретиться несколько чаще. Этому способствуют те же факторы, которые мы упоминали в свое время, говоря об “эпидемии” захоронений заживо в средние века и вплоть до конца XVIII века — отсутствие системы медицинского

151

 

освидетельствования умерших и религиозные обычаи, требующие слишком поспешного погребения. В доказательство этого приводим заметку из газеты “Социалистическая индустрия”.

В провинции Асир на юге Саудовской Аравии некий Муаттак Зафир Аш Шахрани, погребенный своими родственниками, явился к домашнему очагу после того, как пролежал в могиле более суток. В результате столь неожиданного визита любимого сына и брата мать и сестры Аш Шахрани умерли от потрясения.

Причиной “смерти” саудовца явился удар крылом ветряной мельницы во время проведения ремонтных работ, из-за чего он потерял сознание. Не сумев привести Аш Шахрани в чувство, родственники, посчитав его мертвым, завернули Муаттака в саван и похоронили. Пролежав “мертвым” в земле более 27 часов Аш Шахрани пришел в себя от топота копыт пасущихся овец и стал кричать. Пастухи раскопали могилу. Когда они увидели саван, их охватил ужас, и они убежали.

Но все это лишь редкие исключения, подтверждающие правило, которое гласит: на современном уровне развития медицины и организации медицинской помощи случаи погребения заживо полностью исключены. Имевшиеся в прошлом факты преждевременных захоронений представляют в настоящее время не научный или медицинский, а только исторический интерес.

ЛИТЕРАТУРА

Эдгар По. Рассказы. М., “Худ. литература”, 1980.

Мезенцев В. А. Чудеса. Популярная энциклопедия.— Алма-Ата:

Гл. ред. Каз. сов. энциклопедии, 1991, Т. 2, книга 4.

Щербакова О. Спящая красавица пробуждается? (по материалам журнала “Санди спорт”. Англия) “Комсомольское знамя” (Киев) 1991, 27 февраля.

Большая медицинская энциклопедия. Издание второе. М., “Советская энциклопедия”. I960, том 15.

Большая медицинская энциклопедия. .Издание третье. М., “Советская энциклопедия”. 1980, том 13.

Печальное воскрешение.— “Социалистическая индустрия”, 1989, 19 августа.

А. Н. Муравьев. Путешествие по святым местам русским. С. П. Б. 1846 год.

Врачебные известия о преждевременном погребении мертвых, собранные И. Г. Д. Еллизеном, Санкт-Петербург, 1801.

Киплинг Р. Рассказы. Стихотворения. Л., “Худож. литература”. 1989.

152

 

Персидские народные анекдоты. М., “Наука”, 1990.

Б. Дедюхин. Сердца сокрушенные, “Волга”, 1989, № 6.

Н. М. Карамзин. Предания веков. М., “Правда”, 1988.

Повести разумные и замысловатые. Популярная бытовая проза

XV1I1 века. М., “Современник”, 1989.

А. Л. Гуревич. Культура и общество средневековой Европы глазами

современников. М., “Искусство”, 1989.

Проминьска Э. Исчезнувшие болезни. “Наука и жизнь”, 1990, № 9.

ГЛАВА VII

Свидетельствует труп

Если уж, дорогой читатель, вы взялись за изучение танатологии, то вам никак не пройти мимо одного из ее разделов, изучающего проявления смерти. Для неподготовленного читателя, незнакомого с основами нормальной и патологической анатомии и физиологии, никогда не бывавшего в анатомических театрах медицинских институтов, тема эта может показаться чересчур мрачной и страшной, а потому я бы советовал им пропустить эту главу и, пролистнув несколько страниц, сразу же перейти к другим разделам. Тех же, кто решил следовать за нами до конца, я призываю запастись терпением.

Что же происходит с телом человека сразу после наступления смерти? Тело превращается в труп и происходящие в нем изменения получили название трупных явлений. Трупные явления обычно делят на две группы:

ранние трупные явления, развивающиеся в течение первых суток после смерти, и поздние, начинающиеся обычно со вторых суток и даже позже и развивающиеся в течение более или менее продолжительного срока.

К ранним трупным явлениям относятся охлаждение трупа, его высыхание, появление трупных пятен, трупное окоченение и некоторые другие явления. Зная сроки наступления этих явлений и их закономерности, можно с большой точностью определить время наступления смерти. Особенно большое значение это имеет для криминалистов. Все мы в большей или меньшей мере увлекались детективами, теперь нам предстоит ознакомиться с азами работы судебно-медицинского эксперта.

Охлаждение трупа происходит довольно медленно. Оно начинается с поверхности тела, температура кото-

153

 

рой на открытых местах уже через шесть-десять часов может сравняться с температурой окружающего воздуха. При комнатной температуре температура умершего падает каждый час приблизительно на 1°, поэтому для полного охлаждения трупа до температуры окружающей среды требуется около суток.

Но из этого правила есть много исключений, когда охлаждение ускоряется или замедляется — например, на морозе или в сильную жару. В редких случаях температура после смерти может некоторое время подниматься: при смерти от холеры, столбняка, сепсиса, и только затем начинает падать.

В судебной медицине считается, что только температура тела в 20° и ниже подтверждает наличие смерти. Такой температуры труп достигает даже при самых благоприятных для охлаждения условиях не раньше, чем через 10—12 часов после смерти. Таким образом, зная законы охлаждения трупа (1 градус за 1 час при комнатной температуре), криминалист может определить время наступления смерти, что бывает чрезвычайно важно при расследовании уголовных дел.

Другими неоспоримыми наиболее ранними признаками наступившей смерти служат так называемые трупные пятна. Трупные пятна возникают вследствие стека-ния крови вниз в силу тяжести, отчего вышележащие части бледнеют; в нижележащих частях кровь переполняет сосуды и начинает просвечивать через кожу в виде фиолетовых или лиловых пятен. Трупные пятна появляются уже через два-четыре часа после смерти. При надавливании они бледнеют, а при переворачивании трупа перемещаются на новое, лежащее ниже место.

Со вторых суток от наступления смерти, вследствие пропитывания мягких тканей и кожи кровью из сосудов, трупные пятна уже не перемещаются при перемене положения трупа и не меняют свой цвет при надавливании. Стадии трупных пятен могут дать точные указания о времени наступления смерти. К тому же, что особенно важно для криминалиста, они раз и навсегда фиксируют положение трупа. Так, если труп был обнаружен в положении на спине, а трупные пятна располагаются на лице, груди и животе, то сразу становится ясно, что ранее он находился в положении на груди и лишь затем с какой-то целью (может быть, с целью сокрытия преступления) был перевернут па спину.

154

 

Наряду с трупными пятнами одним из важнейших ранних трупных явлений является посмертное окочене-ние. Вскоре после смерти все мышцы трупа расслабляются, становятся мягкими и податливыми. Однако спустя некоторое время все мышцы постепенно становятся более плотными, твердыми, слегка сокращаются и фиксируют труп в определенном положении, которое очень трудно изменить, так как для этого надо приложить довольно' большую силу. Такое трупное окоченение держится некоторое время и затем постепенно, через один-два дня, исчезает.

Внешние признаки трупного окоченения появляются уже через два-четыре часа после смерти, иногда даже раньше, и служат надежным критерием необратимости наступивших изменений организма. Окоченение начинается в области челюстных мышц, которые фиксируют челюсть в определенном положении (раскрытый или закрытый рот). Затем окоченение постепенно распространяется книзу и захватывает шею, руки, грудь, живот, ноги, и к концу суток после смерти, иногда даже через 12—16 часов, весь труп находится в состоянии окоченения. Поэтому, по обычаю многих народов, сразу после наступления смерти закрывают глаза и кладут на веки тяжелые монеты, чтобы сохранить их (веки) в этом положении, подвязывают челюсть, фиксируют руки и ноги.

При трупном окоченении нередко очень хорошо сохраняется поза человека в момент смерти, а по степени охвата отдельных групп мышц трупным окоченением можно получить указания о времени наступления смерти.

Работа судебно-медицинских экспертов при осмотре трупа оказывает неоценимую помощь следствию. В качестве примера приведем широко известное в уголовных летописях России дело Гилевича, совершившего зверское убийство в Петербурге.

3-го октября 1909 года в одной из квартир дома № 2 по Лештукову переулку обнаружили до неузнаваемости обезображенный и обезглавленный труп. Около кровати, на которой лежал труп, находилось аккуратно сложенное платье, рядом стояли ботинки. При примерке не только ботинки пришлись по ногам трупа, но и платье настолько точно подходило к размерам тела убитого, что казалось сшитым на него по мерке

155

 

Неискушенный человек после этого, пожалуй, отбросил бы всякие сомнения, на что преступник и рассчитывал. Произошло же наоборот. Сомнения еще более усилились. Преступник упустил из виду, что после смерти отдельные части тела вытягиваются вследствие расслабления мышц. По этой причине платье, сшитое по мерке, снятой с живого, всегда окажется мало трупу.

Эта первая оплошность преступника позволила в дальнейшем размотать весь клубок хитроумного злодейства. Некто Андрей Гилевич застраховал свою жизнь на очень крупную сумму. После его смерти страховое вознаграждение должен был получить его брат, Константин Гилевич. С целью мошеннического получения денег А. Гилевич пошел на убийство студента Павла Подлуцкого, незадолго до того поступившего к нему на службу секретарем. Труп Подлуцкого он умышленно обезобразил до неузнаваемости, а сам скрылся за границу. Теперь оставалось убедить всех в том, что А. Гилевич пал “жертвой преступления”. Поэтому явился К. Гилевич и решительно “опознал” труп своего “погибшего” брата и его одежду. Преступникам казалось, что все ими предусмотрено, все продумано, и стотысячная страховая премия скоро окажется в их руках. Но, как говорится, не тут-то было...

Успехи врачей при обследовании трупов убитых привели к возникновению многочисленных легенд и мифов. Одна из таких наиболее распространенных и живучих легенд — это легенда о том, что в глазу убитого отпечатывается портрет убийцы.

Легенда эта нашла отражение в сюжете романа Жюля Верна “Братья Кип”. Описывая убийство капитана Гарри Джибсона, Жюль Берн упоминает о фотографическом снимке, сделанном с еще оставшихся открытыми глаз убитого. Этот снимок сыграл решающую роль в оправдании братьев Кип, невинно обвиненных в убийстве, и изобличил подлинных убийц — матросов Фляйджа Больта и Уина Мода, чьи образы, запечатленные на сетчатке глаз убитого, отобразились на фотоснимке.

Насколько велика была вера в реальность оптогра-фии (так называли явление сохранения изображения убийцы в глазах трупа), показывает следующий случай. В январский вечер 1873 г. в Петербурге произошло убийство иеромонаха Александро-Невской лавры Илла-

156

 

риона. Вот каким образом И. Д. Путилин, очевидец тех событий, рисует один из моментов осмотра места происшествия: “Отойдите, господа, в сторону! — обратился к нам доктор. Мы отошли от окна. Доктор низко склонился над трупом и пристально-пристально стал всматриваться в мертвые глаза Иллариона.

Прошло несколько томительных минут.— Простите, доктор,— начал прокурор,— почему вы так пристально смотрите в глаза убитому? — А вы не догадываетесь? Видите ли, некоторые современные ученые Запада в области судебной медицины сделали весьма важное и ценное открытие. Оказывается, по их наблюдениям, что в иных случаях глаза убитых, подобно фотографической пластинке, запечатлевают образ убийцы. Случается это тогда, когда предсмертный взор жертвы встречается со взглядом убийцы... К сожалению, в данном случае этого, очевидно, не произошло. Зрачок — тусклый, потемневший... да... да ничего, ровно ничего не видно”.

Интересно, на какие “научные открытия” ссылался доктор? В 1876 году немецкий физиолог Франц Бол обнаружил в палочках сетчатки лягушки ярко-красный пигмент, позже названный зрительным пурпуром или родопсином. Пигмент этот терял свою окраску под влиянием ярких лучей света, что являлось начальным этапом реакций, которые завершались палочковым зрением.

Особенно большой интерес к изучению родопсина проявила Гейдельбергская лаборатория, руководимая профессором В. Кюне. Кюне понял, что, используя пигмент, который обесцвечивается на свету, можно сделать фотографию с помощью живого глаза. Он назвал этот метод оптографией, а полученные с его помощью снимки — оптограммами.

Одна из первых оптограмм Кюне была получена следующим образом. Белый кролик был фиксирован в положении, при котором голова была обращена к решетчатому окну. После этого животному отсекли голову, вынули глаза, сетчатку фиксировали в растворе квасцов. На следующий день Кюне увидел на сетчатке картину окна с четким рисунком решетки.

В ноябре 1880 года Кюне исследовал сетчатку казненного преступника. Через десять минут после казни он вынул целиком сетчатку из левого глаза и получил четкую оптограмму, напоминающую ступени лестницы.

157

 

Однако окончательно определить, что означает полученная оптограмма, Кюне так и не смог.

Открытием Кюне сразу же заинтересовались органы, ведущие борьбу с преступностью. Обер-полицмейстер Берлина Модай приказал исследовать глаза одного из убитых с целью открыть личность убийцы. Исследование было произведено, сетчатка сфотографирована, оптограмма изготовлена, но изображения убийцы на ней не оказалось.

Тем не менее открытием Кюне воспользовались охотники до сенсаций — газетные репортеры. В газетах и журналах разных стран стали появляться сообщения о том, что доказана возможность установления личности убийцы по отпечатку в глазу убитого. Однако все эти сообщения при ближайшем анализе оказались газетными утками. Иногда репортеров вводили в заблуждения и сами следователи, выдавая желаемое за действительное.

Подводя итог столетнему хождению легенды об оп-тографии, можно с полной уверенностью констатировать, что хотя фотографирование с помощью родопсина в принципе и возможно, но у него нет будущего в области практики. Во-первых, возможно фиксирование сетчатки только очень ярких и контрастных изображений (типа решетки Кюне), но никак не фотографических портретов. А, во-вторых, даже для получения и таких примитивных изображений необходима немедленная после наступления смерти фиксация сетчатки в химических реактивах.

Поэтому основной интерес изучения феномена родопсина заключается в исследовании проблем химии зрения, что никак не может быть связано с вопросами криминалистики.

ЛИТЕРАТУРА

Путилин И. Д. Записки. СПб, 1904.

Уолд Дж. Глаз и фотоаппарат. В кн. Восприятие: Механизмы и модели. М., Мир, 1974.

Крылов И. Ф. В мире криминалистики. Л., Изд. Ленинградского университета. 1989.

158

 

ГЛАВА VIII

Нетленные мощи

Несколько лет назад читатели были потрясены публикацией в “Новом мире” повести С. Каледина “Смиренное кладбище”. Впервые в нашей литературе так откровенно была показана повседневная работа могильщиков или, как их застенчиво именуют в официальных документах — подсобных рабочих кладбищ.

Вот отрывок из диалога главного героя повести могильщика Леши Воробья и его напарника студента Миши:

— Леш, а что с покойником потом делается, в земле?

— Как чего? Лежит себе, следующего ждет.

— А что с ним происходит, с покойником? С телом?

— Лежит себе... Сперва надувается, если не зима и не промерзнет, потом лопается. Через год-полтора, по-разному, от тела зависит и от земли. Суглинок если, так быстро его пучит: земля воду держит, как всё равно в кастрюле. Если песок — еще полежит. Брюхо лопнет — он течь начинает... Несколько лет текет. Вытекает все — сохнет. Быстро сохнет. В землю превращается. Одна кость остается. Лет за восемь целиком сделается. Все чисто. В землю ушел...

— А зачем тогда пятнадцать лет ждать?

— На всякий случай, мало ли что. Бывает, вода почвенная стоит — так он парится, и в землю не идет. Не видел никогда? Увидишь. На той неделе перезахоронка будет. Не обделаешься со страху-то?”

Да, предмет, которого коснулся в своей повести С. Каледин, действительно ужасен, это тайна за семью печатями, которая лишь изредка приоткрывается могильщикам и судебно-медицинским экспертам. Правда, в последние годы, иногда и широкие слои населения сталкиваются с ней. Я имею в виду появляющиеся на телеэкранах документальные съемки производившихся эксгумаций и перезахоронений жертв сталинских репрессий. Настоящим откровением для меня стали кадры работы международной комиссии по исследованию останков польских офицеров, расстрелянных в Катыни (фильм эстонских документалистов “Сталин и Гитлер”, демонстрировавшийся в июле 1991 года по российскому

159

 

телевидению). Комиссия работала через два-три года после захоронения расстрелянных.

Вот уже несколько лет в лесах и болотах недалеко от поселка Мясной Бор (Новгородская область) работают добровольцы по поиску и захоронению останков советских бойцов из 2-ой ударной армии генерала Власова, которые около 50 лет лежат непогребенными. Молодые ребята впервые столкнулись здесь со страшным ликом смерти, но это не отпугнуло их, и земле уже преданы тысячи непогребенных русских воинов. Чаще всего, конечно, находят лишь кости, остатки кожаной портупеи и сапог, проржавевшее оружие. Но иногда находят части трупов, сохранившие вплоть до мельчайших подробностей свою форму и даже рельеф кожи. Что это за явление? Чем это можно объяснить? Ответа на этот вопрос вы не найдете ни в одном популярном издании. Экспедиции в Мясной Бор и беседы с ребятами из группы “Поиск” в какой-то мере и послужили одним из побуждений к написанию книги о танатологии, дающей ответы на столь непростые вопросы.

Итак, что же происходит с телом после гибели человека? На языке судебной медицины это звучит так — поздние трупные явления. Поздние трупные явления могут быть разрушающими (например, гниение) и консервирующими (мумификация, жировоск, торфяное дубление).

Гниением называется процесс разложения белковых веществ под влиянием жизнедеятельности микроорганизмов. Все мы неоднократно могли наблюдать гниение на примере пищевых отходов. Но наше сознание отказывается перевести это явление на останки того, что некогда было человеком. Процесс этот происходит под покровом земли. И великое счастье, что основная часть нашего поколения, которую миновала война, никогда не видела этот процесс воочию.

В судебной медицине существует понятие эксгумация, которой называют извлечение похороненного трупа из земли. Она производится как для первоначального, так и для повторного или дополнительного исследования трупа. Тут мне хочется поделиться своим первым (и, к счастью, последним) опытом эксгумации.

После окончания медицинского института я выезжал на строительство Байкало-Амурской магистрали. Работу врачом студенческого строительного отряда я соче-

160

 

тал с работой хирургом в Нижнеангарской центральной районной больнице. Это позволяло мне получить хорошую хирургическую практику, а также, вылетая на вертолете по вызовам в различные отдаленные поселки, познакомиться с природой Прибайкалья. Поэтому я старался не пропускать ни одного вылета санавиации. И вот однажды судебно-медицинский эксперт предложил мне поехать помощником на эксгумацию в поселок Кумора, затерянный в глухой забайкальской тайге. Несколько месяцев назад там внезапно скончался и был похоронен молодой парень, но затем возникли подозрения, что смерть была насильственной. Перед захоронением труп освидетельствован не был, поэтому потребовалась эксгумация. Конечно, я не мог отказаться от этого предложения, тем более, что за годы учебы в институте я ни разу не присутствовал на эксгумации (как, впрочем, ни один из 500 моих сокурсников).

За иллюминатором вертолета проплывали вершины сопок, сибирские кедры, голубая ленточка Верхней Ангары... Вот, наконец, и избушки Куморы. Пахли смолой раскаленные жарким июльским солнцем сосны деревенского кладбища, жужжали шмели, лопаты рабочих легко откидывали сухую песчаную почву. Вот уже раскопали могилу, извлекли простой деревянный гроб, вскрыли его...

...Натянув до самых глаз марлевую маску, стараясь не вдыхать зловонный запах сероводорода, стиснув зубы, я ассистировал эксперту во время его вскрытия. Но после этого твердо решил — работать в судебной медицине не смогу никогда. Прошли годы, и вот я сижу над чистым листком бумаги, пытаясь донести до читателя то, что так сухо и понятно изложено языком медицинских терминов, но так сложно перевести на общечеловеческий язык.

На скорость гниения оказывает влияние множество факторов — температура, влажность, свойства почвы. Чем прочнее сделан гроб и герметичнее закрыт, тем медленнее идет разрушение трупа. В герметически запаянных металлических гробах удавалось находить трупы сравнительно мало разрушенными спустя многие годы. В крупнозернистой почве гниение идет скорее, чем в мелкозернистой, а в мелкозернистой скорее, чем в глинистой. Чрезмерная влажность или чрезмерная

 

6 Зак. 113

161

 

сухость тоже замедляет гниение. В глубокой могиле гниение происходит медленнее, чем в поверхностной.

Но в ряде случаев гниения может и не быть совсем. При отсутствии или резком недостатке воздуха и избытке влаги, например, когда трупы находятся под водой (в реках, озерах, болотах) или похоронены в почве, богатой почвенными водами, гниение приостанавливается и происходит своеобразное превращение трупа, которое получило название жировоск или трупный воск. Создается впечатление, что тело вылеплено из воска сероватого или серовато-зеленого цвета; внешняя структура органов иногда в точности сохраняется вплоть до мельчайших особенностей рельефа кожи. Жировоск не поддается гниению и сохраняется неопределенно долгое время, при нагревании плавится.

Впервые жировоск был найден при очистке общих могил на одном из кладбищ Парижа в 1787 году; тогда же ученые стали изучать его свойства и механизмы образования. Данные о сроках образования жировоска противоречивы; обычно при соответствующих условиях трупы полностью переходят в жировоск через 8—10 месяцев, хотя нередко для этого требуется год и даже больше.

Гораздо более редкий вид консервации трупа — торфяное дубление. Оно происходит только в болотах с ясно выраженной кислой реакцией, и такие трупы могут находиться там не изменяясь целые столетия.

В один из весенних дней 1950 года рабочие, добывающие торф в Толлундских болотах, в Центральной Ютландии (Дания), наткнулись на труп человека. Казалось, он погиб совсем недавно — тление не коснулось его лица. Кроме остроконечной кожаной шапки и кожаного ремня, на нем ничего не было. А шею стягивал ремень-удавка, петля врезалась в горло. Было ясно, что неизвестный погиб насильственной смертью.

На торфяник прибыла полиция, а вместе с ней сотрудники одного из краеведческих музеев. Вывод ученых был неожиданным: ни о каком преступлении говорить не приходится. Рабочие нашли человека железного века. Он жил около двух тысяч лет назад. Редкостную находку доставили в Копенгаген. Ее тщательно исследовали врачи и судебно-медицинские эксперты. Вскрытие показало, что и внутренние органы сохранились хорошо. В желудке и кишечнике были обнаружены остатки

162

 

пищи, съеденной примерно за 12 часов до смерти. Неизвестный человек, вероятно, был повешен, а не удушен обнаруженным у него на шее ремнем. Теперь голова толлундского человека находится в одном из датских музеев. Глядя на нее, трудно поверить, что этот человек жил тысячи лет назад.

Через два года в тех же местах близ селения Грау-балле, из торфяной могилы извлекли еще одного покойника. Он также погиб насильственной смертью: от уха до уха зияла большая ножевая рана. Сохранность трупа была исключительной. С отдельных пальцев даже удалось снять дактилоскопические отпечатки. Ученые установили, что этот человек жил свыше двух тысяч лет назад. Человек из Граубалле был помещен в Доисторический музей в Орхусе, где он лежит в том же виде, в каком был обнаружен в торфянике.

В прошлом веке в тех же датских болотах был обнаружен почерневший труп женщины, одетой в богатые одежды. Как она попала сюда? Ответ ученые дали после того как изучили сохранившееся одеяние. По записям в летописи установили, что девятсот лет назад за какие-то прегрешения король Дании приказал утопить свою жену в болоте.

В замке Готторп, в Шлезвиге (ФРГ), хранится голова мужчины с необычной для нашего времени прической. Рыжеватые волосы, довольно длинные, были собраны с правой стороны в замысловатый, искусно скрученный узел. Когда эта голова была найдена в одном из торфяников, ученые вспомнили о том, что древнерим-ский историк Тацит, описавший жизнь древних германцев, упоминает именно о такой прическе — она была типичной у мужчин швабского племени. В своем сочинении “Германия” Тацит пишет, что насильственное лишение человека жизни у этих племен было либо наказанием за преступления, либо жертвоприношением богам. Предателей и перебежчиков вешали на дереве, а трусов и преступников бросали в болото.

Торфяники северо-западной Европы (Дании, ФРГ, Норвегии и других стран) являются своеобразным хранилищем останков людей железного века. В них обнаружено уже около семисот мужчин, женщин, детей. Законсервированные самой природой, они предстают через тысячелетия в таком виде, что способны вызвать суеверный страх.

 

б*

163

 

Процесс торфяного дубления еще нельзя считать достаточно изученным. Главным действующим началом здесь являются, по-видимому, кислоты, которые уплотняют (дубят) кожу, растворяют постепенно белки мышц и внутренних органов, убивают гнилостные микроорганизмы и растворяют известь костей.

В случае торфяного дубления кожа трупа темнеет, становится очень плотной, как бы дубленой; внутренние органы и мышцы сильно уменьшаются в объеме и иногда совсем исчезают; кости теряют известь, становятся мягкими и гибкими.

Совсем уж редким видом естественной консервации трупов является их замерзание. Гниение при этом останавливается в любой стадии, и труп может сохраняться в замерзшем виде неопределенно долгое время. Это наблюдается в полярных странах на трупах жителей, похороненных в мерзлой земле.

В эпоху царствования Николая I сибирский генерал-губернатор, интересовавшийся вопросами истории, предписал городничему Берёзова, городка, где 56-ти лет от роду, 12 ноября 1729 года в ссылке скончался знаменитый сподвижник Петра I князь Меньшиков, “открыть его могилу”, имея в виду найти место его захоронения. Со времени смерти Меньшикова прошло уже около ста лет, за могилой опального князя никто не ухаживал, она пришла в полное запустение и затерялась среди прочих безымянных могил. С помощью старожилов городничему удалось отыскать место захоронения Меньшикова, но, полный служебного рвения, он переусердствовал:

слово “открыть” он понял буквально и, вырыв гроб Меньшикова, вскрыл его. Увиденное потрясло свидетелей — князь Меньшиков ничуть не изменился за прошедшее столетие. В гробу лежал как-будто бы только что похороненный человек, лишь иней припорошил его отросшую в ссылке бороду...

Имеется также ряд свидетельств из Заполярья о найденных захоронениях репрессированных, тела которых ничуть не изменились за прошедшие 50—60 лет.

В истории известен редчайший случай, когда произошла полная консервация трупа при совершенно неожиданных обстоятельствах. Это было в XVIII веке в Англии. Спустя полвека после того, как на Лондонской площади был казнен профессиональный убийца, прирезавший около двадцати жертв, при постройке но-

164

 

г

вого здания на месте казни преступника в земле обнаружили окаменевший труп, до такой степени сохранившийся, что его опознали по чертам лица. Секрет “чуда” раскрылся скоро: в том месте, где был закопан казненный, протекал подводный родник, а в его воде содержалось много извести. Труп “обызвестковался” — покрылся прочной пленкой извести,— и доступ к нему гнилостным бактериям был закрыт.

Неоднократно мне доводилось слышать рассказы якобы о том, что археологами было вскрыто погребение многовековой давности, где в герметически закрытом гробу (или плотно замурованном склепе) находилось тело (чаще всего в рассказах фигурирует молодая женщина), как будто бы только вчера похороненное; положенные в гроб цветы даже не завяли. Но стоило только телу соприкоснуться с воздухом, как оно тут же, прямо на глазах, превращалось в прах.

Мне не удалось найти документальных подтверждений этих рассказов, хотя вполне может быть, что что-то подобное и имело место. Я также не встречал работ, где бы рассказывалось, что герметичность погребения может полностью законсервировать труп на многие столетия. Но я смог отыскать два свидетельства, которые могли бы быть прототипами указанной легенды.

В 1534 году на Аппиевой дороге в Риме была вскрыта древняя гробница, принадлежавшая дочери знаменитого оратора Цицерона; при этом тело покойницы засветилось фосфорическим блеском и тут же рассыпалось в прах.

Это устрашающее явление, которое породило в те далекие времена много суеверных выдумок, можно было бы прокомментировать следующим образом. Случаи, когда огни вспыхивают внезапно при вскрытии могил, известны давно. Оказывается, есть такие вещества, которые загораются на воздухе сами собой. К ним относится химическое соединение фосфора и водорода — фосфористый водород, бесцветный газ с запахом гнилой рыбы. В летнее время он часто выделяется из почвы, переполненной разлагающимися животными или растительными организмами, в которые в качестве обязательного компонента всегда входит фосфор. Когда орга низм умирает, этот фосфор переходит в почву, а часть его при этом соединяется с водородом, образуя фосфо ристый водород. Как только такой газ попадает на воз-

165

 

дух, он самопроизвольно загорается, чем и можно объяснить небольшие бледные огоньки, которые то гаснут, то вспыхивают в разных местах на болотах и кладбищах. Когда же из земли внезапно выходит много фосфористого водорода, огонь может быть большим, что, вероятно, и имело место при вскрытии гробницы дочери Цицерона.

Другой случай связан с именем римского папы Сильвестра II (999—1003), якобы заключившего союз с Сатаной. Папа Сильвестр поражал современников математическими и философскими познаниями, которыми он был обязан не иначе как дьяволу. По легенде перед смертью папа Сильвестр покаялся, что договор с Сатаной существовал, и попросил приближенных возложить его труп на катафалк, запряженный белыми лошадьми, добавив, что кони остановятся сами в том месте, где его надлежит похоронить. Воля папы Сильвестра была исполнена в точности — кони якобы остановились перед Латеранским храмом, где останки папы и были преданы земле со всеми соответствующими почестями.

“С того времени,— пишет летописец,— более шести веков подряд каждый раз накануне дня смерти первосвященника, словно предвещая его кончину, стучат кости Сильвестра и плита на гробнице его покрывается кровавыми слезами...”.

В середине XVII века при перестройке Латеранского дворца открыли гробницу с телом папы Сильвестра II, которую по преданиям посещал Сатана. Как говорит легенда, тело казалось еще живым и благоухало, но вдруг луч света озарил тело, адское пламя вырвалось из него, освещая все вокруг, и тело превратилось в пепел, остался только серебряный крест, да пастырский перстень...

Если отбросить прочь всю мистику, связанную с именем папы Сильвестра II, то, скорее всего, и здесь мы имеем дело с химической реакцией самовозгорания фосфористого водорода, скопившегося в гробнице. А как же быть с утверждением, что тело папы казалось живым? Я думаю, этого не могло быть. Как мы уже рассказывали, фосфористый водород образуется только при разложении органических веществ — в данном случае, останков папы. А следовательно, ни о какой сохранности тела не может быть и речи. Фосфористый водород должен был вспыхнуть мгновенно при попадании свежего воздуха во вскрытую гробницу, а значит свидетели

166

 

при всем желании не могли успеть рассмотреть тело папы. Вероятнее всего, в гробнице в данный момент и находилось то. что впоследствии сочли за пепел сожженного адским огнем папы, а на самом деле являлось результатом многовековой деятельности микроорганизмов.

Один из самых распространенных видов естественной консервации трупов — мумификация, являющаяся следствием общего высыхания трупа. Для этого необходим прежде всего избыток воздуха и хорошая вентиляция. Мумификация может происходить не только на открытом воздухе, но и в могиле, например, в рыхлой песчаной почве, хорошо вентилируемой и всасывающей влагу, а также в помещениях с хорошей вентиляцией, например, на чердаке. При мумификации труп мало-помалу начинает сморщиваться, терять в весе и объеме, темнеть и твердеть: развивается пергаментность кожи, высыхание и спадание всех внутренних органов. Потеря веса доходит до 75 % и больше. В таком состоянии труп может оставаться неопределенно долгое время. Сроки, необходимые для мумификации, обычно исчисляются месяцами. При особо благоприятных условиях труп взрослого может мумифицироваться за 2—3 месяца. Интересно, что личность мумифицированных трупов нередко хорошо распознается.

В петербургском Музее здравоохранения (ул. Большая Итальянская, д. 25), расположенном неподалеку от Невского проспекта, хранятся уникальные экспонаты — два полностью мумифицированных женских трупа. Мумии эти были обнаружены в склепе поселка Мартышкино (этот небольшой поселок расположен между Петергофом и Ораниенбаумом). Примерный срок захоронения — первая четверть XVIII века, эпоха Петра I. Данные мумии находятся в музее свыше 50 лет, причем обращает на себя внимание великолепная сохранность тканей и деталей одежды. Одна мумия — это молодая женщина в старинном нарядном платье, чулках, туфлях, с пышной прической и довольно хорошо сохранившимся красивым лицом. Другая мумия пожилой женщины выглядит несколько хуже — отсутствуют волосы на голове, почти не сохранилась одежда, но во всем остальном нет никаких следов разрушения тканей тела. Директор Музея здравоохранения рассказывала мне, что мумии были обнаружены при разрушении старинных склепов

167

 

на кладбище поселка Мартышкино, столь обычном для нас в послереволюционные годы. Всего в подарок музею было доставлено 7 мумий, 2 были выставлены для экспозиции, а остальные 5 переданы другим музеям (следы их затерялись). Мумификация произошла исключительно благодаря условиям захоронения в хорошо вентилируемых склепах, вырытых в песчаной почве.

Иногда мумия может образоваться и в условиях обычной городской квартиры. В мае 1986 года Анато-шй Николаевич Насонов, хронический алкоголик, 55 лет, машинист уборочных машин московской станции метро “Речной вокзал” получил путевку в лечебно-трудовой профилакторий. Но лечиться не поехал, а исчез. Милиция искать не стала — не преступник. Его сосечи по трехкомнатной коммунальной квартире по улице Фестивальной в Москве не слишком переживали, родных не было. Через три с половиной года встал вопрос о выселении Насонова из комнаты. 17 января 1990 года участковый инспектор 126-го отделения взломал дверь и увидел картину в духе мастера фильмов ужасов Хичкока: мирно склонив голову, на диване сидела самая обычная мумия, теплый ветерок из коридора ласково играл пожелтевшими газетами весны 1986 года... Как установил потом эксперт морга, смерть наступила около четырех лет назад, но тело не разложилось, а мумифицировалось, в прямом смысле слова под боком у соседей по коммунальной квартире.

Иногда причиной мумификации служат не условия микроклимата, а некоторые другие причины. Во дворе тхиенского храма Дау в 23 км от Ханоя вот уже 300 с лишним лет сидит в позе лотоса мумия настоятеля монастыря By Кхак Миня.

Утверждали, что при предпоследней вьетнамской королевской династии Ле он достиг вершин придворной карьеры, и тем не менее удалился в этот монастырь, отказавшись от богатства и власти. К концу же дней своих, уединившись в крохотной кирпичной часовне на краю монастыря, Минь погрузился в пост и молитву, разоешив ученикам прийти к нему лишь тогда, когда перестанет звучать молитвенный барабан. Со времен Пифагора известно, что человек может воздерживаться от пищи без ущерба для тела не более сорока дней — настоятель Минь постился в течение ста... Когда силы окончательно оставили его, он обратился к столпив-

168

 

tt

шимся перед ним монахам: “Пришло время покинуть мне этот мир. Когда мой дух отлетит от тела, повремените месяц. Если почувствуете запах тления — похороните меня, как положено по обряду. Если же тления не будет, оставьте меня здесь, чтобы я вечно возносил молитвы Будде!”

Изумленные монахи подчинились приказу: после кончины настоятеля тления не было замегно ни через месяц, ни через два, и тогда они покрыли его тело краской, дабы защитить от зловредных насекомых, и оставили сидеть на небольшом возвышении в нише кирпичной часовенки, где он прожил свои последние дни.

После смерти настоятеля прошли столетия. В России \ спела воцариться и уйти в историю династия Романовых. Во Вьетнаме престолом овладела новая династия Нгуенов, потом пришли французы, за ними — японцы, началась антиколониальная война, ее сменила борьба против американской агрессии — а настоятель все сидел в своей нише, неподвластный ходу времени.

После обретения Вьетнамом независимости легенда об окаменевшем монахе привлекла внимание ученых, “статую” подвергли рентгеновскому исследованию в госпитале в Бак Мае. Каково же было изумление присутствующих, когда они увидели на экране контуры скелета и убедились, что перед ними действительно не статуя, а человеческое тело!

Исследование показало, что тело не было бальзамировано — в отличие от египетских мумий внутренности и мозг остались нетронутыми. Каким образом тело настоятеля сохранилось в условиях тропического Вьетнама, где влажность держится на уровне 100 процентов, а муссонные дожди продолжаются месяцами,— загадка. Ведь в часовне, где хранится тело настоятеля — всего только три стены, а ниша завешивается занавесом и многие столетия открыта всем ветрам и дождям. Тем не менее, останки не увлажнялись, а усыхали: при взвешивании в госпитале By Кхак Минь весил всего... семь килограммов — слишком мало, даже если учитывать очень скромный рост вьетнамцев XVII века и стодневный пост.

Случай этот — далеко не единственный, что заставляет думать об определенной традиции, существовавшей в среде буддистских монахов. Существует множество легенд о людях, блуждавших далеко в горах и вдруг

169

 

находивших в какой-то уединенной пещере буддийского монаха, уже многие столетия “читающего” старую сутру или молящегося Будде... В том же храме около Ханоя хранится мумия и другого настоятеля, преемника и племянника By Кхак Миня.

До сих пор окончательно не ясны причины столь великолепной сохранности тел монахов в условиях влажного климата, никак не способствующего мумификации. Вьетнамские ученые, исследовавшие тело настоятеля, обнаружили на нем промежуточный слой серебряной краски и полагают, что она сыграла роль консерванта. Мне кажется, что гораздо более важную роль в процессах мумификации сыграло стодневное голодание, способствовавшее полному обезвоживанию организма.

Это предположение подтверждается издавна существующим в Японии обычаем мумификации. Мумифици-рование у японцев начинается еще при жизни человека. Процесс этот рассчитан на три года. Кандидат в мумии перестает есть рис, овес, просо, хлеб (мумифицирова-ние — привилегия буддийских жрецов, рыбу и мясо они не употребляли и раньше). Пищу их составляют побеги “священных” трав, зерна красной сои. Через три года и этот рацион сводят к минимуму. В итоге резко уменьшаются жировая и мышечная ткани, функционируют лишь самые важные внутренние органы.

Когда человек, сохранявший такой режим питания, умирает, его кладут в деревянный сундук из толстых досок в сухом подземелье. Историки, однако, отмечают нестабильность результатов, зависимость их от многих случайностей. Последним удачным опытом была мумификация буддийского монаха Букая в 1903 году. Согласно верованиям буддийской секты Шингоншу, чтобы воскресить мумию, достаточно похлопать ее по плечу, правда, через... 5 670 000 000 лет после смерти Будды (544 г. до н. э.).

В связи с некоторыми необычными факторами, способствующими мумификации, хочется вспомнить и почти детективную историю, случившуюся во время работы последней археологической экспедиции по обследованию захоронений Софийского собора г. Новгорода под руководством В. Л. Янина.

Но начнем мы наш рассказ издалека, с эпохи Смутного времени. В те годы на территории Новгорода хозяйничала армия шведского полководца Якоба Депо

 

лагарди, некогда призванная для защиты от польских интервентов, а ныне, пользуясь слабостью русского государства, сама превратившаяся в оккупационную. В 1616 году, в поисках добычи, шведские мародеры разграбили захоронения Георгиевского собора Юрьева монастыря близ Новгорода. Вот как это событие описано в “Росписи новгородской святыни”, составленной в 1634 году: “...немцы в церкви великомученика Георгия в монастыре, ищучи поклажею, и обрели человека цела и неразрушена, в княжеском одеянии и, выняв из гробницы, яко жива, поставили у церковной стены”.

Итак, при разграблении захоронений Юрьева монастыря шведами была обнаружена прекрасно сохранившаяся мумия, которая, согласно церковному учению о нетленных мощах, могла принадлежать только святому. Но какому? Проанализировав топографию вскрытого захоронения, митрополит Исидор посчитал, что мощи принадлежат старшему брату Александра Невского князю Федору Ярославичу, юноше, умершему в день собственной свадьбы. Мощи были торжественно перенесены в Софийский собор Новгорода, где затем более 300 лет верующие поклонялись нетленным останкам нового святого.

В 1987 году археологическая экспедиция члена-корреспондента АН СССР В. Л. Янина вскрыла захоронение “святого княжича Федора Ярославича” и произвела судебно-медицинское исследование мумифицированных останков. Было установлено, что они принадлежали мужчине 45—50 лет, следовательно, никак не могли соответствовать князю-подростку Федору Ярославичу.

Благодаря раскопкам, проведенным как в Георгиевском соборе Юрьева монастыря, так и в Софийском соборе Новгородского кремля, было доказано, что данная мумия принадлежит одной из самых одиозных фигур русской истории — князю Дмитрию Шемяке. Еще при жизни Шемяка был предан анафеме; церковный собор 1448 года, осуждая ослепление им Василия Темного и захват московского престола, доводил до общего сведения, что Шемяка “сотворил над ним не меньше прежнего братоубийцы Каина и окаянного Святополка”.

Кратко напомним суть событий. Вторая четверть XV века известна кровавой 27-летней борьбой за власть между внуками Дмитрия Донского — Великим князем московским Василием II (Темным) и братьями Васи-171

 

лием Косым, Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным, которая сопровождалась грабежами, убийствами, поочередным захватом и ослеплением соперников. Наконец, потерпевший поражение Дмитрий Шемяка укрепился в Новгороде, где и был согласно легенде, отравлен подосланными Василием Темным убийцами. Он был похоронен в Георгиевском соборе Юрьева монастыря и к началу XVII века полностью изгладилось воспоминание о точном месте его погребения.

Поэтому при разграблении шведами захоронений Юрьева монастыря в 1616 году за мощи Федора Яросла-вича были приняты останки Дмитрия Шемяки, которые затем и почитались под чужим именем, превратившись в одну из чтимых реликвий.

Почему же мумификации подверглось тело одного лишь Дмитрия Шемяки, когда от всех остальных погребенных в Георгиевском соборе, в том числе и от его дочери, лежавшей с ним в одном саркофаге, сохранились лишь кости? Ведь условия погребения в этом соборе, казалось бы, должны полностью исключать возможность естественной мумификации.

Вероятно, стоит более внимательно прислушаться к свидетельствам летописей, повествующих о кончине Дмитрия Шемяки. Уже в XV веке существовала упорная летописная версия о преднамеренно'! отравлении Дмитрия Шемяки по приказу Василия Темного. Летописцы утверждают, что он “умер с отравы”, проболев предварительно 12 дней.

Окончательный ответ на эту многовековую загадку дала криминалистическая экспертиза останков Дмитрия Шемяки, проведенная осенью 1987 года. В исследованных органах и тканях был обнаружен мышьяк. При желудочно-кишечной форме отравления мышьяком болезнь продолжается до двух недель (по летописи Шемяка “лежа 12 дней преставился”) и заканчивается смертельным исходом. В процессе болезни происходит резкое обезвоживание организма вследствие постоянной рвоты и поноса, и именно это обезвоживание и служит причиной мумификации тканей. Таким образом, как и в случае с вьетнамским монахом, мумификация Шемяки наступила по причине резкого прижизненного обезвоживания организма.

Рассказывая о процессах естественной мумификации, я хотел бы упомянуть о приключениях еще одной

172

 

мумии, мумии герцога де Круа, найденной в Таллинне. Рядом со зданием церкви Нигулисте, построенной в середине XIII века на одной из старинных улиц средневекового Таллинна — Ратискаеву, с севера от нее, находится капелла Клодта, которая на некоторых стары? планах называлась “капеллой де Круа”. Название это в значительной степени условно и связано с мумией герцога де Круа. История герцога такова. Когда в 1698 г молодой русский царь Петр I выезжал из Амстердама, некий герцог де Круа подал ему письмо Германского императора, в коем рекомендовался как храбрый и опытный генерал. Двумя годами позже герцог вновь предстает перед царем, на сей раз в Новгороде и весьма вовремя — началась Северная война. Петр I берет герцога на службу и направляет его под Нарву. Вместо того, чтобы храбро сражаться за честь русского оружия, де Круа “отдался на пароль” (под честное слово) шведскому полковнику графу Штейнбоку.

Последние годы жизни герцог провел в Таллинне, где и умер в 1702 году. Но к этому времени он сумел наделать столько долгов, что заимодавцы запретили его хоронить — в надежде, что наследники вернут деньги, не оставят его непогребенным. Тело герцога тем временем положили в подвал церкви Нигулисте и... забыли о нем на целое столетие. Обнаружили его лишь в начале XIX века. В 1819 г. прибалтийский генерал-губернатор маркиз Паулуччи приказал поместить мумию герцога на катафалке в одной из капелл церкви Нигулисте и накрыть стеклянным колпаком. Надпись на катафалке (о покойнике дурно не говорят!) гласила: “Герцог сделался знаменит как славою громких дел, так и их разнородностью”. Мумия де Круа неизменно привлекала внимание путешественников. Петр Вяземский посвятил ему свое стихотворение, а друг Пушкина Дельвиг в одном из писем из Таллинна даже сообщал, что знаменитый герцо! “лицом похож на Сергея Львовича (Пушкина), только поважнее”. В 1870 г. новый генерал-губернатор князь Волконский решил “прекратить это безобразие”. Но оказалось, что герцог перед самой сдачей в плен под Нарвой сумел получить звание генералиссимуса. А генералиссимуса по уставу полагалось хоронить со всеми почестями, в присутствии всей царской фамилии, всей гвардии и дипломатического корпуса. На рапорте Волконского Александр II начертал решительную резолю-

173

 

цию: “Похоронить тихо”. Уже в наше время реставраторы церкви Нигилисте обнаружили мумию герцога в склепе капеллы Клодта. Останки герцога были погребены в 1979 году...

В христианстве нетленность останков являлась одной из самых высших побудительных причин причисления к лику святых.

Когда в 1549 году при строительных работах около Софийского собора в Новгороде натолкнулись на старое кладбище с сохранными человеческими останками, первым действием стал доклад царю и московскому митрополиту, “хоронити ли телеса их или не хоронити”. Для уровня сознания того времени очевидным представляется тот факт, что сохранность останков свидетельствует об их святости, а потому они не могут быть просто перезахоронены, а должны быть помещены в специальную раку для поклонения.

В православной церкви считалось обязательным доказательство сохранности мощей при канонизации новых святых. Уже в “Житии Бориса и Глеба”, рассказе о первых русских святых — князьях Борисе и Глебе, коварно убитых их братом Святополком, особо подчеркивается — “труп Бориса не разлагался...” Вопрос о канонизации царевича Димитрия, убитого в Угличе, решался на основании освидетельствования его останков специальной комиссией.

В пещерах Киево-Печерского монастыря покоятся мумифицированные останки десятков русских монахов. Большинство из них причислено православной церковью к лику святых. Мумификации способствовал особый сухой микроклимат подземных переходов. Верующие могли непосредственно лицезреть мощи святых угодников и даже целовать их в мумифицированную высохшую кисть руки. Все остальное тело было закрыто специальными одеждами и даже лицо прикрывалось особой занавеской.

Принято думать, что мумификация тел наступает в любых пещерах, но это не так. В пещерах Псково-Пе-черского монастыря, внешне напоминающих киевские, мумии не образуются. Для захоронения в стенах подземных коридоров, прорытых в мягком песчанике, выдалбливались ниши. В нишу помещался гроб с телом покойника, а отверстие закрывалось керамидой — керамической плитой с именем и годами жизни усопшего.

174

 

В отличие от киевских пещер, захоронения здесь осмотру недоступны и только десятки керамических плит по стенам пещерных коридоров напоминают о том, что вы движетесь через гигантское подземное кладбище. Помимо обычных захоронений мирян, вносивших богатые вклады монастырю, имеются и два “братских кладбища”, где похоронены иноки, старое и новое. Они представляют собой просторные пещеры, войти в которые из подземного коридора можно только через маленький лаз, закрытый решеткой. Сверху донизу эти пещеры плотно заставлены гробами с телами монахов, один на другом, с пола до потолка, иногда в десять и более рядов в высоту. Поэтому нижние, наиболее старые гробы, бывают иногда полностью сплющены. На старом братском кладбище вместо гробов тела лежат в основном в дубовых колодах, традиционно употреблявшихся в допетровское время, но также нагроможденных одна на другую.

Несмотря на значительное количество захоронений, воздух пещер чист, не ощущается ни малейшего запаха тления даже от недавних захоронений, что и создает славу Печерского монастыря. Нигде в литературе мне не удалось найти работ, объясняющих механизм процессов, происходящих в пещерах. Многие путеводители называют это мумификацией, что абсолютно неверно. Мне неоднократно приходилось бывать в пещерах Псково-Печерского монастыря, мы вели долгие беседы с отцом Сергием, иеромонахом — смотрителем пещерных захоронений. Пользуюсь случаем принести глубочайшую признательность этому удивительному человеку. Но он, конечно же, не мог привести естественно-биологического объяснения этим явлениям, трактуя все с религиозных позиций.

Пытаясь найти ответ на интересующие меня вопросы, в одном из закоулков старого братского кладбища я приоткрыл старинную дубовую колоду, относившуюся, вероятно, к эпохе Смутного времени, когда на братском кладбище хоронились не только иноки, но и нашедшие в монастыре приют в годину лихолетья миряне. И тут я впервые зримо ощутил знакомые всем нам слова тлен” и “прах”. В колоде от похороненного там человека не осталось ничего, кроме нескольких горсток коричневого праха, лежащих по контуру тела. Казалось, неосторожное резкое движение, кашель — и все это взовьется как пыль в воздухе пещер. Остались лишь

175

 

громадные кожаные сапоги, но нитки давно истлели и они рассыпались на части: подошва отдельно, голенища отдельно...

Несколько летних сезонов я отработал в археологических экспедициях, вскрывал некрополь античного Нимфея (около Керчи) и ранне-христианские захоронения в Белгород-Днепровской крепости, поэтому первое, что мне здесь бросилось в глаза — полное отсутствие костного скелета. Хотя это захоронение было почти на две тысячи лет “моложе” античных, в некрополе Нимфея прекрасно просматривались череп и наиболее крупные кости, здесь же все превратилось в равномерный прах. Видимо, условия микроклимата Псково-Печер-ских пещер препятствуют обычным процессам гниения, но в них происходит не мумификация, а медленное тление тел.

Но мы несколько отошли в сторону от предмета нашего разговора. Напомню, что рассуждали мы о нетленных мощах. В православной церкви мощи могут быть открыты для верующих, как, например, в Киево-Печер-ской лавре, или лежать “под спудом”.

Значение слова “под спудом” сейчас почти забыто, поэтому я позволю себе краткий филологический экскурс. В древнерусском языке слово “спудъ” имело два значения: “сосуд” и “мера сыпучих тел”. С близкой семантикой это слово известно и другим славянским языкам, куда оно пришло из немецкого. Позднее в русском языке “спуд” получило новое значение, впервые зафиксированное “Словарем Академии Российской” (1794),— “сокровенное место”. Именно так — “скрытое место, тайник” — слово употреблялось в XIX веке:

Из скорлупок льют монету Да пускают в ход по свету;

Девки сыплют изумруд В кладовые, да под спуд.

А. С. Пушкин. “Сказка о царе Салтане”.

Именно в таком значении (“скрытое место”) и следует понимать церковный термин “мощи под спудом” — то есть, не доступные прямому осмотру, а скрытые либо в захоронении, либо в раке. Ракой называют специальный богато украшенный ящик для хранения мощей. Пожалуй, наиболее пышная рака — это многопудовая рака из чистого серебра для хранения мощей

176

 

святого Александра Невского из Александро-Невской лавры С.-Петербурга, хранящаяся сейчас в Эрмитаже.

Мощи не обязательно должны представлять собой полностью мумифицированное тело. Иногда это бывают какие-то отдельные мумифицированные фрагменты — кисть руки, пальцы. В христианстве мощи, являющиеся предметом поклонения верующих, представляют собой значительную ценность.

Так, в 1719 году, император Петр I выменял у римского папы Климента XI бесценное произведение искусства — античную статую Венеры Таврической (сейчас экспонируется в ленинградском Эрмитаже) на мощи святой Бригитты. Произошло это следующим образом. В начале XVIII века к русскому государству была присоединена Прибалтика. В столице Эстляндии Ревеле (ныне Таллинн) в захудалом монастыре обнаружили останки католической святой Бригитты, считавшейся “просветительницей эстов”. С XVI века, когда эстонцы стали лютеранами, они совершенно забыли святую Бригитту и не оказывали ее останкам никакого внимания. А русской церкви тем более не было никакого дела до чужих святынь. Вот так мощи святой Бригитты оказались забытыми.

В это же время, находившийся в Риме капитан Юрий Кологривов, выполняя поручение Петра I, договорился о покупке только что выкопанной из земли великолепной мраморной статуи. Но незадолго перед этим папа римский Климент XI, большой знаток и покровитель искусств, категорически запретил продажу иностранцам итальянских древностей. Вот тут-то и пригодились забытые мощи святой Бригитты. Просвященный глава католической церкви прекрасно понимал художественную и материальную стоимость скульптуры, которая не шла ни в какое сравнение с остатками неведомого праха. Но даже он не мог пойти вразрез со сложившейся традицией почитания мощей и... сделка состоялась”.

В православной церкви традиционно почитались мощи святых угодников: “Собирателем мощей святых патриархов” называли царя Алексея Михайловича, перенесшего в Успенский собор останки всех русских патриархов. При основании Петербурга из Владимира во вновь открытую Александро-Невскую лавру в 1724 г. были торжественно перенесены мощи святого Александра Невского.

177

 

Сам император Петр I встретил шествие у села Усть-Ижоры, перенес мощи угодника к себе в лодку, на которой стал у руля, а своих сподвижников превратил в простых гребцов. Лодка, сопутствуемая множеством судов, прибыла в Петербург, где ее встретили императрица, весь двор, все духовенство, вся гвардия и народ. Петр с приближенными поднял с лодки святыню и перенес в освященную только в этот день новую Александровскую церковь, где она и пребывала до постройки главного собора. Позже, уже при императрице Екатерине II, во время освещения Троицкого собора лавры, 30 августа 1790 года, мощи Александра Невского были перенесены туда. Мощи несли кавалеры ордена св. Александра Невского, за мощами шла императрица. Во время шествия производились колокольный звон и пальба из пушек. Еще в 1752 году императрица Елиза-вега украсила мощи богатою ракой из серебра весом в девяносто пудов. (Сейчас эта рака находится в Эрмитаже, а мощи Александра Невского, в более скромной раке,— вновь в Троицком соборе Александро-Невской лавры.)

В раку, где покоятся мощи святого Сергия Радонежского (Троице-Сергиева лавра под Москвой), на несколько минут опускали младенца Петра (будущего гм-ператора Петра I) и цесаревича Александра (будущего императора Александра II), чтобы чудодейственная сила мощей благословила их на счастливое царствование.

Почти в каждом из многих сотен русских монастырей, в тысячах православных храмов хранились мощи святых угодников. Вскоре после революции мощи многих святых свезли на атеистическую выставку, с тех пор их следы теряются. Недавно при проверке фондов в хранилище Казанского собора в Ленинграде (Музей истории религии и атеизма) нашли предмет, похожий на часть мебели. На него не было никаких актов и документов. А когда его вскрыли, обнаружили там мощи святого Серафима Саровского, с той печально знаменитой атеистической выставки.

Преподобный Серафим Саровский (в миру Прохор Мошкин) — монах-подвижник конца XVIII века, один из наиболее чтимых русских святых, наиболее почитаемый угодник последней царской семьи. Поэтому православная церковь трактует второе обретение мощей как событие мировой важности.

178

 

На церемонии передачи мощей святого Серафима Саровского православной церкви, состоявшейся 11 января 1991 года в Казанском соборе в Ленинграде, присутствовал Патриарх Алексий II и многие высшие иерархи православной церкви, что свидетельствует о неослабевающей традиции почитания мощей и в настоящее время.

Вскоре после революции, в 20-е годы, развернулась широкая кампания по вскрытию мощей по всем церквям и монастырям России. Были обнаружены множественные фальсификации мощей, вместо мумифицированных останков часто обнаруживали лишь одежды, набитые тряпками и ветошью, или полуистлевшие кости. Это имело громадное значение для атеистической пропаганды в то время. Сейчас же все это расценивается как поругание национальных святынь. Пусть с точки зрения медицины и биологии найденные мощи и не соответствовали признакам естественной мумификации (с которыми мы познакомились в этой главе), народная вера превратила их в святые реликвии, чтобы, помня о нравственном идеале, человек не терялся в море зла.

Но здесь мы уже касаемся проблемы многовекового конфликта науки и религии, духовного и материального, разрешить который пока еще никому не удалось. Мы же перейдем к не менее сложному этическому вопросу о правомерности захоронения мумий вождей в мавзолеях.

ЛИТЕРАТУРА

С. Каледин. Смиренное кладбище. “Новый мир”, 1987, № 5. Забелин И. Описание новгородской святыни в 1634 году//Чтения ОИДР, 1862, Кн. 4, Смесь.

Простая страшная история. “Правда” № 56, 25 февраля 1990 года. И. Лисевич. Улыбка “бессмертного” старца. “Наука и религия”, 198S, №9.

Муравьев А. Н. Путешествие по святым местам русским. СПб, 1846.

Моли бога о нас. “Вечерний Ленинград”, 1991, № 9, 12 января. Лебединский В. И. В удивительном мире камня. М., “Недра”, 1978. Пыляев М. И. Старый Петербург. Изд. А. С. Суворина, С.-Петербург, 1889.

Валишевскии К. Смутное время. С.-Петербург, 1911. Е. А. Ранну. Прошлое старого Таллинна. Таллинн, Периодика, 1983

Янин В. Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. М., “Наука”, 1988.

179

 

Мезенцев В. А. Чудеса: Популярная энциклопедия. Алма-Ата: Гл. ред. Каз. сов. энциклопедии, 1991, т. 1, книга 1.

Мезенцев В. А. Чудеса: Популярная энциклопедия. Алма-Ата: Гл. ред. Каз. сов. энциклопедии, 1991, т. 3, книга 4.

Записки Д. Н. Бантыша-Каменского 1825—1834 гг. “Русская i-тя-рпна”. 1873, т. VII.

Как воскресить мумию “Наука и религия”, 1987. № 1.

Таксиль Л. Священный вертеп. М., “Политиздат”, 1988.

ГЛАВА IX

Мумия в мавзолее

Душной июльской ночью 1990 года я вышел из вагона на Софийском вокзале. До отправления нужного мне поезда на Пловдив оставалось несколько часов, и я пошел побродить по ночной Софии. Довольно быстро я добрался до центральной площади, которую ожидал увидеть торжественно притихшей, какой видел не раз, с неподвижно замершими фигурами почетного караула у дверей мавзолея с простой надписью над входом “Георгий Димитров”. Помню молчаливую очередь людей, идущих мимо стеклянного саркофага, в котором искусно скрытыми прожекторами освещалось благородное лицо и сложенные руки национального героя Болгарии, победителя лейпцигского процесса. Казалось, что так будет всегда...

Но сейчас происходило нечто странное. Несмотря на поздний час площадь бурлила, ее заполняли десятки палаток, всюду висели лозунги, немыслимые здесь еще пять-шесть месяцев назад. Ворота мавзолея были плотно заперты, почетный караул отсутствовал, а стены были оклеены плакатами, призывающими “выбросить вон мумию”. Конечно, я был информирован о процессах, происходящих в Болгарии, но такого стремительного развития событий не ожидал.

19 июля я вновь приехал из Пловдива в Софию и стал свидетелем исторического события — в этот день из мавзолея вынесли гроб с телом Димитрова. На центральном софийском кладбище была проведена кремация, на которой, по желанию семьи, присутствовали только близкие Г. Димитрова. Через несколько дней урну с пеплом Димитрова подхоронили в могилу его

180

 

родных на софийском кладбище. Я съездил туда. К мое му удивлению на могиле никого не было, кроме двух милиционеров, охранявших ее.

Зато бушевала толпа перед опустевшим мавзолеев устроив около дверей гигантскую импровизированную свалку. Несли всякую рухлядь, стулья, мусор, но больше всего было книг. Роста и росла гора из выброшенных трудов того, к кому еще так недавно выстраивалась длинная очередь благоговейно молчащих людей. Наиболее лаконично на это историческое событие отреагировал еженедельник 21 век” (Орган Радикал-демократи ческой партии Болгарии, № 17 от 25 июля 1990 года)-“Великий сын” наконец погребен. Мавзолей пуст. Магазины тоже”. Но еще более краток был плакат на дверя> мавзолея: “Димитров, с богом! Ильич, будь готов!”

Я не собираюсь, да и не смогу проанализировать в этой книге весь ход и причины крушения коммунистической сисгемы в Восточной Европе. Меня интересует в данном случае лишь один крохотный аспект: непомерное возвеличивание, а затем столь же стремительное низвержение личности вождя, проявляющееся в ритуале его захоронения. Но мавзолей Димитрова в Софии — лишь слепок с Мавзолея, расположенного в сердце нашей Родины. Поэтому начать придется издалека...

Щепетильный вопрос о будущем захоронении Ленп на обсуждался некоторыми членами Политбюро задолго до кончины вождя, осенью 1923 года. (Сведения об этo^ совещании имеются в воспоминаниях Троцкого, Вален тинова, обсуждаются в религиоведческой литературе Запада). Заговорил о том, что в случае смерти Ленинего следует похоронить на особый манер, М. Калинин Его тут же поддержал И. Сталин, сказавший, что хоронить Ленина надо, очевидно, по русскому обряду то есть предать земле, но с этим спешить нельзя. Троц кий, Бухарин, Каменев выступали против сохранения тела вождя после его смерти. Сталин, Калинин и другие — за.

Видимо, после этого совещания Сталин продолжав обдумывать идею мавзолея, мумифицирования тела Ле нина, как всегда — тайно, в одиночестве, ни с кем не делясь своими планами, не посвящая в них даже единомышленников.

Инициатива Сталина, решение Президиума ВЦИК произвели на всех шоковое впечатление. С точки зре

181

 

ния всех конфессий (вероисповеданий) России то было неслыханное и невиданное кощунство, надругательство над телом вождя. Если к тому времени духовенство страны не было бы организационно разгромлено, если бы престиж прежних конфессий не упал, то такой шаг Сталина не нашел бы ни поддержки, ни оправдания. Сталин выиграл первый открытый бой в религиозном сознании страны, заложив основы нового культа. Он встал над монобожием, над всеми конфессиями страны, заставив религиозное сознание масс отступить назад, в глубь веков, в сторону язычества.

Итак, в 1924 году тело В. И. Ленина было бальзамировано по методу, специально разработанному анатомами — профессорами В. Воробьевым и Б. Збарским, и помещено в специально построенный на Красной площади мавзолей. В конце 1939 года была создана Научно-исследовательская лаборатория Минздрава СССР при Мавзолее В. И. Ленина. Руководство этой небольшой (22 человека) группой исследователей, занимавшихся всем комплексом проблем, связанных с сохранением тела В. И. Ленина, было поручено Б. И. Збарскому.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны, точнее, 3 июля, тело В. И. Ленина было эвакуировано в Тюмень, где под наблюдением ученых лаборатории оно находилось вплоть до марта 1945 года. 10-го сентября вновь открыл двери Мавзолей В. И. Ленина. В последующие годы лаборатория при Мавзолее была заметно расширена, возрос и комплекс стоящих перед ней научных и научно-практических задач.

Что нового внесено лабораторией в проблему бальзамирования и сохранения тела В. И. Ленина? Крупные усовершенствования коснулись прежде всего технических сторон. Сделан, например, безукоризненный, с инженерной точки зрения, и великолепный в художественном отношении саркофаг. Освещение лица и кистей рук производится в нем многочисленными пучками света, которые подаются от изолированного мощного источника по стеклянным световодам под крышку саркофага и после отсечения ультрафиолетовых и тепловых лучей направляются вниз на тело. Внутри герметического саркофага практически устранены колебания температуры и влажности. (Для сравнения: первый саркофаг, в который поместили тело Ленина, имел форму стеклянной призмы, боковые плоскости которой зеркально переда-

182

 

вали изображение. Освещение в нем было самым простым: с помощью обычных электрических лампочек, укрепленных вдоль верхней острой грани призмы. Лампочки сильно нагревали тело, и поэтому их приходилось периодически выключать.)

Важно и то, что удалось установить оптимальные способы поддержания постоянства влаги в тканях тела. С этой целью регулярно производится дополнительное пропитывание его бальзамирующим раствором и периодически аэрозольно увлажняются кожные покровы. Особыми приемами восстановлены, например, утраченные прежде объемы мягких тканей. Ученым удалось добиться также равномерной цветности кожного покрова. Ими разработаны точные способы фоторегистрации объемов и рельефа лица и кистей рук, которые позволяют уловить незаметные для глаза изменения. С помощью электронной и световой микроскопии систематически исследуются также мельчайшие кусочки тканей.

Можно констатировать: в настоящее время в тканях тела наступил период стабилизации всех физико-химических процессов. Во всяком случае, их чрезвычайно медленное течение почти неуловимо современными химическими, физическими или микроскопическими способами. Практически приостановлены также наименее стабильные процессы окисления и гидролиза жира.

В 1990 году Советом Министров СССР была создана специальная правительственная комиссия для изучения деятельности Научно-исследовательской лаборатории Минздрава СССР при Мавзолее В. И. Ленина. В состав этой весьма представительной комиссии входило 12 человек, крупнейших специалистов нашей страны в области патологической анатомии, биохимии, молекулярной биологии. Выводы комиссии были однозначны: тело В. И. Ленина может сохраняться в неизмененном виде, вероятно, еще не один десяток лет.

В 1953 году, после смерти И. В. Сталина, его тело также было бальзамировано и помещено в Мавзолее рядом с саркофагом В. И. Ленина. Но уже через 8 лет, в октябре 1961 года, на XXII съезде КПСС было принято решение о выносе тела И. В. Сталина из Мавзолея. Решение было принято 30 октября по предложению И. Спиридонова от имени Ленинградской партийной организации. Первоначально планировалось перезахоронить Сталина на Новодевичьем кладбище, позже бы-

i83

 

ло решено, что захоронение будет за Мавзолеем Ленина у Кремлевской стены.

О том, как происходило перезахоронение, можно узнать из воспоминаний Ф. Конева, служившего в то время командиром Кремлевского полка: “К 18 часам (31 октября 1961 года) наряды милиции очистили Красную площадь и закрыли все входы на нее под тем предлогом, что будет производиться репетиция техники войск Московского гарнизона к параду.

Когда стемнело, место, где решено было отрыть могилу, обнесли фанерой и осветили электрическим прожектором. Примерно к 21 часу солдаты выкопали могилу и к ней поднесли десять железобетонных плит размером 100Х75 см. Силами сотрудников комендатуры Мавзолея и научных работников тело Сталина изъяли из саркофага и переложили в дощатый гроб, обитый красной материей. На мундире золотые пуговицы заменили на латунные. Тело покрыли вуалью темного цвета, оставив открытым лицо и половину груди. Гроб установили в комнате рядом с траурным залом в Мавзолее.

В 22.00 прибыла комиссия по перезахоронению, которую возглавлял Н. Шверник. Из родственников никого не было. Чувствовалось, что у всех крайне подавленное состояние, особенно у Н. Шверника.

Когда закрылы гроб крышкой, не оказалось гвоздей, чтобы прибить ее. Этот громах быстро устранил полковник Б. Тарасов (начальник хозочдела). Затем пригласили восемь офицеров полка, которые подняли гроб на руки и вынесли из Мавзолея через боковой выход.

В это время по Красной площади проходили стройными рядами автомобили, тренируясь к параду.

К 22 часам 15 минутам гроб поднесли к могиле и установили на подставки. На дне могилы из восьми железобетонных плит был сделан своеобразный саркофаг. После минутного молчания гроб осторожно опустили в могилу. Предполагалось гроб сверху прикрыть еще двумя железобетонными плитами. Но полковник Б. Тарасов предложил плитами не закрывать, а просто засыпать землей.

По русскому обычаю кое-кто из офицеров (в том числе и я) украдкой бросили по горсти земли, и солдаты закопали могилу, уложив на ней плиту с годами рождения и смерти Сталина, которая много лет пролежала в таком виде до установления памятника (бюста)”.

184

 

Бальзамирование тел вождей коммунистического движения и помещение их в специальные мавзолеи для всеобщего обозрения и поклонения превращалось в традиционный ритуал. В архитектуре социалистических стран был выработан новый принцип строительства мавзолеев выдающихся деятелей, совмещающих одновременно и усыпальницу, и трибуну. В 1949 году после смерти Георгия Димитрова при помощи советских специалистов из Научно-исследовательской лаборатории при Мавзолее В. И. Ленина его тело также было бальзамировано и выставлено в специально построенном мавзолее на центральной площади Софии.

В столице Монголии Улан-Баторе в мавзолее покоятся тела основателей монгольской народно-революционной партии Сухэ-Батора (1893—1923) и премьер-министра МНР с 1939 года Чойбалсана (1895—1952).

2 сентября 1969 года на 79 году жизни скончался президент Вьетнама Хо Ши Мин. В своем завещании, опубликованном лишь 20 лет спустя, он писал:

“Когда я умру, не надо устраивать пышных похорон, чтобы не расходовать понапрасну время и средства народа. Я прошу, чтобы мои останки были сожжены, то есть кремированы. Надеюсь, что кремация станет общей практикой. Это не только хорошо для живых с точки зрения гигиены, но и позволит также сэкономить пахотную землю. Когда у нас будут большие запасы электроэнергии, еще лучше проводить электрокремацию. Разделите мой прах на три части и поместите его в три керамические урны: одна — для Севера, одна — для Центра, и одна — для Юга страны. В каждой из частей захороните урну с прахом на холме. На могиле не надо ставить ни каменную стелу, ни бронзовую статую. Вместо этого надо построить простой, просторный, прочный и прохладный дом, где путники могли бы отдохнуть. Надо разработать план посадки деревьев на этих холмах и вокруг них. Пусть гости сажают деревья на память. Со временем эти посадки образуют леса, которые украсят пейзаж и будут полезны для сельского хозяйства. Заботу об этих деревьях следует поручить местным сга-рикам”.

Однако последняя воля Президента не была исполнена.

Одним из главным участников дальнейших собыгий был директор Научно-исследовательской лаборатории

185

 

АМН Сергей Сергеевич Дебов. Он вспоминает: “В Ханой мы прибыли в конце августа, когда состояние Хо Ши Мина было уже, по существу, безнадежным. Утром 2 сентября за нами пришла машина и срочно доставила в 103-й госпиталь. По пути нам сообщили о смерти вьетнамского президента. В госпитале мы провели вскрытие и первоначальное бальзамирование, чтобы тело можно было выставить для прощания во Дворце собраний Бадинь. О том, что в завещании Хо Ши Мин просил кремировать его останки, мы ничего не знали”.

Как же получилось, что советские специалисты по бальзамированию заранее оказались в Ханое? Известно, что для работ по бальзамированию останков видных зарубежных деятелей требовалось решение Политбюро ЦК КПСС. Можно, следовательно, предположить, что тогдашнее руководство Вьетнама, исходя из лучших побуждений, загодя обратилось к советской стороне с просьбой оказать содействие в сохранении тела Хо Ши Мина. Впоследствии же, в 1989 году, этому шагу было дано такое объяснение в комюнике Политбюро ЦК КПВ: “Принимая во внимание чувства и пожелания народа, Политбюро ЦК партии 3-го созыва сочло необходимым сохранить тело Хо Ши Мина с тем, чтобы в будущем народ всей нашей страны, в том числе соотечественники на Юге, а также наши зарубежные друзья могли отдать ему дань памяти и выразить свои глубокие чувства к. нему”.

Итак, вс1ал вопрос о дальнейших работах по бальзамированию останков Хо Ши Мина. Специалисты в один голос утверждали, что тело нужно срочно вывозить в Москву и проводить все работы там, иначе дело обречено на провал. Вьетнамское руководство категорически воспротивилось и настаивало на проведении бальзамирования в Ханое.

К уговорам, вспоминает академик Дебов, подключился А. Н. Косыгин, который во главе советской партийно-правительственной делегации прибыл в Ханой для участия в траурных мероприятиях. Руководство Вьетнама продолжало стоять на своем. Косыгин вылетел в Москву и доложил о сложившейся ситуации на Политбюро ЦК КПСС. Было решено пойти навстречу пожеланию вьетнамской стороны. В считанные дни в Ханой по воздуху перебросили оборудование, необхо-

186

 

димое для бальзамирования тела п его дальнейшего сохранения.

Советские специалисты приступили к работе, но все новые сложности прямо-таки преследовали дело, против которого, как казалось, ополчилась сама судьба. Американская авиация начала массированные бомбардировки Ханоя. Пришлось срочно перебрасывать лабораторию на запасной секретный пункт километрах в 30—40 от столицы. Несмотря на сложнейшие условия, она была развернута на новом месте за какие-то две недели. Только все начали успокаиваться, как поступила еще одна тревожная весть: неподалеку высадился американский вертолетный десант. И опять пришлось спешно сворачивать лабораторию и перевозить ее на новое место.

На сей раз ее решили разместить неподалеку от реки Черной, в большой пещере у подножия огромной скалы, способной, как утверждали, выдержать многотонный бомбовый удар. Точное местонахождение этой “точки”, на всякий случай законсервированной, и по сей день сохраняется в тайне, а уж тогда, во время войны, все, связанное с ней, было окружено строжайшей секретностью. Советские сотрудники, которые согласно разработанной легенде, выдавали себя за специалистов по лесному хозяйству, приезжали туда только по ночам. Так продолжалось до конца войны.

Торжественная церемония открытия усыпальницы вождя состоялась уже после войны, 29 августа 1975 года, в канун национального праздника. Строгие колонны мавзолея поднялись на том самом месте, откуда 2 сентября 1945 года Хо Ши Мин провозгласил Декларацию независимости.

Строгий и величественный мавзолей Хо Ши Мина, находящийся в центре главной ханойской площади Бадинь, заметно превосходит размерами ленинский в Москве. Усыпальница — это не только саркофаг с телом, но и мощные холодильные установки, системы кондиционирования воздуха, телекамеры и мониторы, линии электроснабжения и другие системы жизнеобеспечения. Все это сложное хозяйство, включая, разумеется, охран) мавзолея, находится в ведении специального армейского управления.

Завершает цепь пышных мавзолеев мавзолей Мао Цзе Дуна в Пекине, где в саркофаге из горного хрусталя

187

 

было помещено набальзамированное тело китайского вождя после его смерти в 1976 году.

Но, как уже было сказано, все эти мавзолеи — лишь дань традиции, впервые зародившейся в России после смерти В. И. Ленина. Где искать истоки этои традиции? Ведь одна из страшнейших во все времена кар — не предавать тела земле. Давайте, попытаемся разобраться в этом вопросе вместе.

Когда мы говорим слово “мумия”, то оно у нас в первую очередь ассоциируется с культурой Древнего Египта. Очевидно, хотя окончательно и не доказано, египтяне даже и в доисторические времена бальзамировали умерших. Для этой процедуры и для церемонии погребения каста жрецов развила специальный церемониал. Техника бальзамирования изложена в некоторых текстах того времени, прежде всего в известной “Книге мертвых”.

Манускрипг о смерти и сохранении тел умерших, названный позднее “Книгой мертвых”, создали жрецы из долины Нила во времена первой египетской династии, около 4266 года до нашей эры. Отдельные фрагменты этого сочинения сохранились до наших дней. Более поздние версии “Книги мертвых” были дополнены жрецами Гелиополя и нанесены множеством ремесленников в виде иероглифов на стенах помещений и переходов внутри пирамид, расположенных в Сахаре, в период 5-ой и 6-ой династий. Эти произведения названы “Текстами пирамид”. Новые тексты, нередко с изображением различных фигур, во времена 11-ой и 12-ой династий наносили на боковые стенки саркофагов (так называемые “Тексты саркофагов”), а в период 26-ой династии — на папирус посредством иератического или иероглифического видов письма. Наконец, во времена Птоломея существовал текст на папирусе, подобный шестой версии. Этот папирус с текстом неизвестного автора был обнаружен в отдельном контейнере вне саркофага. В качестве хранилища для папирусов использовались статуи богов или чучела птиц, обычно ястребов. Последняя версия, относящаяся к Греко-Римской эпохе и содержащая выдержки из текстов на кусочках папируса, была написана очень неразборчивыми знаками.

Совершенно непонятно, почему версии “Книги мертвых”, выполненные столетия спустя, так разительно отличаются друг от друга по стилю, содержанию, манере

188

 

письма. Возможно, что желание властителей 26-ой династии иметь свою версию манускрипта обусловило создание жрецами нового варианта первоначального текста. Последующие версии времен Птоломея были менее точны, в них пропущены важные фрагменты ранних текстов. Кроме того, разные списки “Книги мертвых” нетождественны, выбор и порядок текстов часто был произвольным. Привести все эти взгляды в стройную,

последовательную систему невозможно.

Двенадцатичленная композиция очерчена наиболее ясно в “Книге Амдуат”. Она отражает и идею загробного воздаяния, широко известную ценителям египетской культуры по описаниям “психостазии” (“взвешивания души”) на суде Озириса: сцены кары над грешниками мы видим в последних частях “Книги Амдуат”. Но это чишь один аспект “книг загробного мира”. Главным же представляется  другое — отождествление  усопшего j Великим Богом в его различных ипостасях (Ра, Ози-оис), твердое знание имен богов и демонов, которые встречаются в запредельном мире.

Эта концепция — не плод вольного мифотворчества, она имеет глубокое психологическое обоснование. Егип-гяне считали, что человек еще при жизни должен по-чнать тайные пути мира запредельного, чуждого быто-эому опыту; более того, должен слиться с высшими проявлениями этого мира — иначе невозможно блаженство в загробном царстве. Эта идея находит соответствие в родственном памятнике мировой культуры — тибет-:кой “Книге мертвых” (возможно, она восходит к тому же источнику, что и египетские книги загробного мира).

Процесс мумифицирования был довольно долгим и кропотливым, он длился 70 дней. Сразу же после предполагаемой смерти человека жрец делал надрез на ле-юй половине живота умершего и поспешно извлекал юж., чтобы не навлечь на себя гнев близких и родствен-

-шков покойного. Такой обычай возник в результате счучаев преждевременного ошибочного установления ^мерти. Затем помощники извлекали внутренние орга-1Ы за исключением сердца, средоточия души и мысли, гщательно промывали их ароматическими жидкостями л заполняли их миррой и ароматическими веществами. Затем все вновь помещали на место и зашивали, нате-эев бальзамирующими веществами. С помощью хитроумного крючка через ноздри покойного извлекали по

189

 

частям мозг, а полость черепа также заполняли специями. Тело обмывали солевым раствором и оставляли на 70 дней, затем обмывали еще раз, натирали камедью, обертывали полотнами тканей и помещали в деревянный саркофаг.

Самой древней человеческой мумии 7039 лет. Она найдена не в Египте, а в Чили и находится в настоящее время в Сантьяго в Национальном музее истории природы.

Мумия представляет собой забальзамированное тело четырехлетнего ребенка. Она была обнаружена в 1977 году двумя чилийскими антропологами в одном из пустынных районов на севере Чили. В 1980 году мумия была направлена в США в лабораторию Нью-Джерси на проведение экспертизы, которая подтвердила ее возраст.

Тур Хейердал, говоря о контактах между Новым и Старым Светом, в общей цепи доказательств приводит и следующие, объединяющие признаки: колоссальные сооружения, лишенные практических функций, например, пирамиды; мегалитические саркофаги с массивной каменной крышкой; мумификация с применением смол, бинтов и хлопковой набивки. Таким образом, обычай бальзамирования усопших и помещения их в саркофаги и пирамиды восходит к самым древним эпохам человеческой цивилизации. Сходство погребальных обрядов древнейших цивилизаций Старого и Нового Света расценивается некоторыми учеными как доказательство влияния на эти цивилизации некой мифической праци-вилизации, располагавшейся между этими континентами, например, погибнувшей Атлантиды.

Коренное население Канарских островов — гуан-чи — многие специалисты считают прямыми потомками Атлантов. Уже к началу XVI века гуанчп были полностью истреблены испанскими завоевателями, поэтому сведений об этом народе осталось немного. Но и того, что осталось, зафиксировано в немногочисленных источниках достаточно, чтобы утверждать: их обычаи обнаруживали странное сходство с обычаями высококультурных древних народов. В частности, они бальзамировали мертвецов, как египтяне, и хоронили их в куполообразных гробницах, как греки в Микенах.

В 1989 году американская археологическая экспедиция, проводившая раскопки в Египте в районе эль-Фай-

190

 

юма, обнаружила кладбище, относящееся к греко-римскому периоду истории Египта. Наибольший интерес ученых вызвала прекрасно сохранившаяся мумия женщины. Она находилась в позолоченном саркофаге, испещренном письменами, который был искусно обвит полотняными лентами и украшен венком из натуральных цветов. Все это помещалось в более просторном деревянном саркофаге. Рядом находилась мумия младенца, очевидно, сына захороненной женщины.

“Находка в эль-Файюме относится к началу первого века нашей эры. Она интересна не только своей прекрасной сохранностью и богатым оформлением. Это захоронение имеет большое научное значение”,— говорит директор департамента древностей Среднего Египта доктор Али эль-Холи.— “Ценность находки, как это ни парадоксально, не в ее древности, а в сравнительной молодости. Мы убеждаемся в том, что искусство бальзамирования, процветавшее в Древнем Египте за десятки веков до нашей эры, еще сохранялось во времена появления христианства”. Файюмская мумия доставлена в Каир в Национальный музей для изучения и расшифровки текстов на позолоченном саркофаге. Возможно, вскоре мы сможем узнать больше об обнаруженной в эль-Файюме “Мадонне с младенцем”.

Приведенные нами факты свидетельствуют о том, что обычай бальзамирования покойников существовал несколько тысячелетий и был распространен среди древних цивилизаций как Старого, так и Нового Света. Обычай этот в Египте еще сохранялся в античную эпоху и даже во времена появления христианства.

Ни греко-римская культура, ни христианство, ни ислам уже не знали традиции бальзамирования и сохранения трупов. Правда, в исключительных случаях консервация трупов все же осуществлялась.

Античный историк Арриан рассказывает, что когда Александр Македонский внезапно скончался на обратном пути из Индии в возрасте 33 лет, его сподвижники не захотели оставлять труп великого полководца на чужбине. В то же время, в условиях жары было невозможно транспортировать труп из Вавилона, так как он моментально подвергся бы разложению. Выход был найден: глубокую ванну наполнили доверху свежим медом, а в мед погрузили труп Александра Македонского. В таком виде его и перевезли из Вавилона в Египет, где и

191

 

захоронили. Труп сохранялся, не разлагаясь, триста лет. Когда в I веке нашей эры римский император Октавиан Август, завоевав Египет, вскрыл извлеченную из святилища гробницу Македонского, то он был изумлен тем, что труп оглично сохранился. Август одел на голову знаменитого полководца венец, а тело осыпал цветами.

Сохранение тел покойников в меду в античную эпоху применялось крайне редко, но все-таки применялось. Мне удалось отыскать еще два свидетельства этого обычая, помимо рассказа Арриана об Александре Македонском. Так, в IV веке до н. э. в Спарту было доставлено погруженным в мед тело царя Агесилая, умершего в Африке.

В сатире древнеримского сатирика Марка Теренция Варрона “Лебедь, или о Погребении”, от которой сохранились лишь небольшие фрагменты, имеется следующая фраза: “Стало быть, Гераклид Понтийский разумней, что велит сжигать покойников, чем Демокрит — хранить их в меду. Когда бы все делали по его, то пропади я пропадом, если бы можно было чашку медовой сыты купить за сто денариев”.

По уцелевшему фрагменту трудно судить, о чем же конкретно идет речь, но, несомненно, опять упомянет обычай консервации трупов в меду.

Но все же даже в античную эпоху обычай консервации тела покойника был скорее редким исключением, чем правилом. Откуда же вдруг всплыла идея бальзамирования тела В. И. Ленина? Может быть поискать ответ на этот вопрос в более близкой для нас российской истории?

Единственную, правда очень отдаленную аналогию, удается проследить в истории захоронения гела Потемкина. Как известно, фаворит Екатерины II светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический скончался в дороге, на пучи из Ясс в Николаев 5 октября 1791 года. Труп Потемкина был привезен обратно в Яссы, тело было анатомировано и бальзамировано. Отпетое тело Потемкина стояло с Яссах до ноября и затем было перевезено в Херсон и поставлено в подпольном склепе крепостной церкви Св. Екатерины. Гроб оставался неопущенным в землю с 23-го ноября 1791 года по 28 апреля 1798 года. Жители Херсона здесь служили панихиды и приходили поклониться праху Потемкина.

Дошедший до императора Павла слух, что тело По-

192

 

темкина более семи лет стоит не преданным земле, вызвал распоряжение похоронить его, как гласил указ “без дальнейшей огласки, в самом же том месте, во особо вырытую яму, а погреб засыпать и загладить землею так, как бы его никогда не было”, что и выполнили.

М. И. Пыляев, сообщивший эти факты, не приводит побудительных мотивов бальзамирования тела Потемкина и столь долгого хранения его в непогребенном состоянии. Я думаю, что все это, и бальзамирование, и отсрочка захоронения, было связано не с попыткой изменить традицию православного погребения, а с неясностью дальнейшей политической ситуации. Вельможу, равного по рангу и политическому значению Потемкину, полагалось хоронить в столице. Но охлаждение Екатерины к бывшему фавориту и усиление влияния фаворита нового, Платона Зубова, препятствовали этому. В то же время сторонники Потемкина, вероятно, не оставляли надежды перевезти тело в Петербург и достойно захоронить его там, почему и не спешили с похоронами в Херсоне. Приход к власти императора Павла I, старого противника Потемкина, окончательно лишил их этой надежды и способствовал погребению тела светлейшего князя. Таким образом, данный исторический эпизод не может считаться прямым предшественником мавзолея. Но есть еще один, более близкий по значению, аналог в русской истории.

Мало кому известно, что в нашей стране хранится и доступен осмотру еще один труп знаменитого человека. Я имею в виду мумифицированное тело талантливейшего русского хирурга Николая Ивановича Пирогова, хранящееся в склепе его усадьбы в селе Вишня под Вин-ницей. Пользуясь первой же возможностью, в декабре 1990 года я выехал в Винницу, чтобы разузнать обо всем поподробнее. Случай, когда верующий христианин оставался непогребенным в течение более ста лет, никак не укладывался в рамки традиционного православия.

Оказывается, тело Пирогова было бальзамировано по инициативе его второй жены Александры Антоновны. В свое время она прочла книгу одного из учеников Пирогова профессора Давида Ильича Выводцева (1830—1886) о бальзамировании (книга эта и сейчас хранится в экспозиции усадьбы-музея Н. И. Пирогова в Вишнях). Книга эта настолько потрясла ее, что она настоятельно просила Выводцева, в случае смерти му-

 

7 Зак. 113

193

 

жа, забальзамировать его тело по разработанным Вы-водцевым рецептам.

Следует заметить, что в XIX веке уже были известны способы продолжительной консервации трупа путем введения в него антисептических веществ, останавливающих гниение, после чего неизбежно следует мумификация. Еще в XVII веке анатому Фредерику Рюишу всемирную известность принес его способ длительно сохранять анатомические препараты и бальзамировать трупы. Рюиш основал в Дании анатомический музей — по отзывам современников “восьмое чудо света”.

В 1698 году Петр I неоднократно посещал анатомический театр Рюиша в Амстердаме, присутствовал на его лекциях, а позже переписывался с ним и обменивался редкими коллекциями. Во второй свой приезд в Амстердам, в 1717 году, Петр I купил у Рюиша для естественно-научного музея — “Кунсткамеры натуральных вещей” — большую коллекцию анатомических препаратов. Теперь “Кунсткамера” переименована в Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого Российской академии наук. Гости С.-Петербурга могут посетить этот музей и своими глазами убедиться в великолепной сохранности анатомических препаратов из коллекции Фредерика Рюиша.

В настоящее время самым простым способом консервации трупов является способ, предложенный профессором П. А. Минаковым (1865—1931), который заключается в том, что в брюшную, грудную и черепную полость невскрытого трупа при помощи шприца вводится в общей сложности 2—3 л смеси формалина и денатурированного спирта (поровну). Эта смесь пропитывает весь труп, убивает гнилостных микробов, останавливает гниение и уплотняет белки, свертывая их. После этого труп начинает высыхать, мумифицируется при комнатной температуре за три месяца и остается в таком виде на долгие годы. Подобное искусственное консервирование на продолжительный срок неправильно называется бальзамированием и применяется в основном для изготовления муляжей в медицинских институтах.

Николай Иванович Пирогов скончался 23 ноября (5 декабря) 1881 года в 8 часов 45 минут вечера в возрасте 71 года от раковой кахексии, вызванной злокачественной язвой на слизистой оболочке твердого неба. Уже на третий день после смерти Пирогова из Петербурга

194

 

в Винницу прибывает профессор Выводцев и тут же отправляется в имение Вишня, где незамедлительно приступает к бальзамированию. Процедура бальзамирования длилась четыре часа. К сожалению, нам неизвестны все секреты Выводцева, хотя основные рекомендации по искусству бальзамирования содержатся в его книге. Жена хотела хранить бальзамированное тело Пнрогова прямо в своей усадьбе, но тут вмешались церковные власти, усмотрев в этом кощунство.

Пирогов был отпет в церкви близлежащего села Шереметьево и закрытый гроб с его бальзамированным телом временно поместили в подвал церкви. За два месяца крестьянами этого села был выстроен специальный склеп, куда и поместили теперь уже открытый гроб с телом Пирогова. Позже склеп перестроили и возвели над ним церковь Николая Чудотворца, в память святого покровителя Николая Ивановича Пирогова (церковь закрыли в 1956 году).

Шли годы, десятилетия, над Винницей одна за другой прокатывались волны революции, кайзеровской оккупации, петлюровщины, гражданской войны, а тело Пирогова, как будто заколдованное чудесным искусством профессора Выводцева, продолжало оставаться таким же, как в день смерти.

В годы Великой Отечественной войны и фашистской оккупации церковь и склеп не пострадали, однако от взрывной волны треснула крышка стеклянного саркофага, герметизация была нарушена и тело Пирогова стало портиться от плесени, особенно рука. В 1945, 1956, 1973 годах проводилась ребальзамация мумии на месте, и только в 1988 году тело Пирогова впервые ненадолго покинуло Винницу и отправилось в Москву, где была произведена последняя ребальзамация.

Склеп Пирогова находится в 6 км от его усадьбы Вишня, теперь уже на окраине современной Винницы. Сейчас там устроен филиал музея-усадьбы Вишня. Я спускаюсь по гранитным ступеням в склеп... Тело Пирогова покоится в открытом черном деревянном гробу с покрытыми серебряной краской резными украшениями — витые ручки, фигурки ангелов на крышке. Гроб был выполнен по заказу жены Пирогова в Австрии. До половины тело Пирогова прикрыто белой парчой, руки сложены на животе поверх покрывала (до последней ре-бальзамации в руках находился крест, сейчас его нет).

 

7*

195

 

Одет Пирогов в черный мундир с шитьем. Нет столь знакомых по портретам Пирогова пышных бакенбардов, виски коротко подстрижены, непривычно смотрятся седая борода и усы. Открытый гроб с телом покрыт стеклянным саркофагом, электрическая подсветка выхватывает лицо Пирогова из полумрака склепа. Крышка гроба стоит на специальном возвышении слева от саркофага, справа от саркофага плита, под которой лежит старший сын Пирогова.

Я долго стоял над саркофагом великого хирурга, всматривался в его лицо, но так и не смог понять, что же заставило его родственников (конечно же, не без согласия самого Пирогова) решиться на столь странный, не имеющий аналогов в русской культуре шаг. Но понятнее становилась идея успешного бальзамирования тела В. И. Ленина. Прецедент уже существовал, имелся опыт мумификации и длительного хранения тела и вот, спустя почти полвека, его можно было повторить. Не знаю, знакомы ли были Сталин, Калинин и другие члены Политбюро с историей бальзамирования Пирогова (может быть и нет), но вот врачи и патологоанатомы, бальзамировавшие тело В. И. Ленина, несомненно, должны были знать работы профессора Д. И. Выводцева по бальзамированию.

Когда уже была написана и готовилась в печать эта книга, мои предположения подтвердились. В интервью газете “Аргументы и факты” комендант Мавзолея В. Каменных заявил: “Способы захоронения Пирогова и Ленина принципиально одинаковы. Однако метод, по которому забальзамировали тело В. И. Ленина, изобретенный в 1924 году профессорами В. Воробьевым и Б. Збарским, был более совершенным и оригинальным”. В этом же интервью комендант Мавзолея впервые упоминает о двух “покушениях” на тело В. И. Ленина: “Таких „покушений" было два. Так, 20 марта 1959 г. один из посетителей бросил в саркофаг металлическую часть молотка и разбил стекло. Гражданина задержали. Как выяснилось впоследствии, он оказался душевнобольным и был отправлен на лечение.

Второе произошло 1 сентября 1973 г. Находясь в потоке посетителей в Траурном зале и не отклоняясь от маршрута движения, один гражданин произвел взрыв закрепленного на себе самодельного взрывного устройства. Он погиб. Пострадали и другие посетители. След-196

 

ствие установило, что он тоже являлся душевнобольным”.

В настоящее время в печати усиленно дискутируется вопрос о необходимости захоронения тела В. И. Ленина на одном из кладбищ Москвы или Петербурга. Может быть, к моменту выхода книги в свет вопрос этот окажется решенным. Если же нет, то мне хотелось бы высказать свое мнение по этому поводу.

Независимо от политических оценок деятельности В. И. Ленина, тело его должно быть сохранено для всеобщего обозрения. В настоящее время сам факт существования Мавзолея стал неотъемлемой частью культуры нашей страны советского периода, поэтому его необходимо сохранить, как важный исторический памятник. Надо лишь изменить режим функционирования Мавзолея, превратив его из объекта поклонения в музей, сменив почетный караул на музейных хранителей и вахтеров.

ЛИТЕРАТУРА

Римская сатира. М., “Художественная литература”, 1989. Пыляев М. И. Старый Петербург.— Изд. А. С. Суворина, С.-Петербург, 1889.

И. Ачильдиев. Идол (Очерк социологии культа личности).

“Юность”, 1989, № 10.

В. И. Щербаков. Где искать Атлантиду? “Знак вопроса”, 1990,

№9.

С. Медведка. Мадонне 2000 лет. “Литературная газета”, 1989,

№ 33, 16 августа.

В. Низамутдинов. Не надо пышных похорон. “Эхо планеты”, 1991.

Самая древняя мумия. “Вечерний Минск”, 1989, 5 августа.

Никакой тайны нет... “Гласность”, 1990, 18 октября.

Е. Лазарев. Книга мертвых. “Наука и религия”, 1990, № 8.

Ф. Конев. Как перезахоранивали Сталина. “Аргументы и факты”,

1990. № 1.

Мавзолей содержится на средства КГБ. “Аргументы и факты”,

1991. №38.

А. Э. Уолкер. Смерть мозга. Пер. с англ. М., “Медицина”, 1988.

197

 

ГЛАВАХ

Погребальные обряды первобытных племен

Издавна у представителей различных рас, народов, разнообразных верований и культур смерть была связана с традиционными погребальными обрядами... Можно было бы оставить в этой фразе прекрасное русское наречие “издавна”, столь обтекаемое и удобное для автора, но страсть к научной достоверности и, может быть, излишний педантизм побуждают нас уточнить, а когда же именно зародились погребальные обряды. Ответить на этот вопрос оказалось не так-то просто.

Прежде чем заглянуть в истоки человеческой цивилизации, нам нужно вспомнить основные принципы хронологических классификаций каменного века, чтобы затем свободно оперировать ими в своих рассуждениях. Итак, каменный век принято делить на древний (палеолит) и новый (неолит), отличающийся тем, что появляются земледелие, животноводство и гончарное производство. Между древним каменным веком (палеолитом) и новым каменным веком (неолитом) была еще одна культурная эпоха — средний каменный век, или мезолит. Человек эпохи мезолита был прежде всего рыболовом и изобрел челн, он первый приручил собаку.

Больше всего споров ведется о возможности существования погребений уже в эпоху палеолита, поэтому рассмотрим этот период подробнее. Так как эпоха палеолита была очень длительной, его подразделяют на различные культурные периоды. Первое подразделение палеолита предложил в 1869 году Габриель де Мортилье. Его классификацией мы и будем пользоваться, так как современное, более сложное, разделение палеолита излишне для поставленных нами задач. Итак, ранний палеолит делится на следующие культурные ступени (снизу вверх); аббевиль, ашель и мустье, поздний палеолит (снизу вверх) — на ориньяк, солютре и мад-лен. Все эти ступени названы по имени гротов и пещер (в основном на территории Франции), где были обнаружены следы той или иной культуры.

В Дюссельдорфе, в западной Германии, близ впадения реки Дюссель в Рейн, есть живописная долина, которую в 1674—1679 гг. любил посещать дюссельдорфский евангелический теолог и ректор латинской школы

198

 

Иохим Неандер. В честь этого человека, тогда очень известного в тех краях, она и была названа “долиной Неандера”, по немецки “Неандерталь”. Именно там в 1856 году впервые обнаружили скелетные останки вымершего типа человека, названного в честь этой долины неандертальцем. Итак, неандерталец — это человек эпохи раннего палеолита, предшественник современного типа человека.

Первые в истории человечества захоронения — это погребения неандертальцев, относящиеся к мустьер-скому культурному периоду (см. классификацию). В 1908 году швейцарец Отто Гаузер сделал около поселка Мустье в долине реки Везеры (Южная Франция) интересное, удивительное открытие: он нашел могилу неандертальского юноши, жившего несколько десятков тысяч лет назад. В неглубокой могиле лежал его скелет в той позе, в которой был похоронен этот юноша: на правом боку, правая рука под головой, ноги согнуты. Около скелета лежали кремниевые орудия и несколько обожженных звериных костей: они были даны мертвому на дорогу в вечность.

После этой находки, которая убедила многих в том, что человеческое сочувствие и уважение к мертвому восходят в истории человечества к самым древним временам, был сделан целый ряд других подобных открытий. Наиболее известным из них, пожалуй, является открытие археологом Алексеем Павловичем Окладниковым в 1938 году погребения неандертальского мальчика эпохи Мустье в гроте Тешик-Таш (Узбекистан). Его кости лежали в мелком углублении. Вокруг черепа были воткнуты в землю рога сибирского козла, причем они образовывали вокруг черепа мальчика некое подобие ограды. Недалеко от могилы были следы небольшого костра, который горел очень короткое время. Возможно, что это был ритуальный огонь, имевший отношение к погребению.

Важным аргументом в пользу существования преднамеренных захоронений неандертальцев А. П. Окладников считал наличие ям, в которых находят их костяки: “Как бы ни объяснить происхождение таких ям, их существование остается фактом по крайней мере в двух случаях. Первый — в ля Шапель-о-Сен, второй, самый разительный,— в гроте Киик-Коба (в Крыму)”.

По мнению приверженцев концепции Окладникова,

199

 

характерная особенность найденных неандертальских костяков — одинаковое их расположение головой на восток или на запад, а не на юг или север, причем, везде:

в Западной Европе, в Крыму, в Палестине. А. П. Окладников считал, что случайным это быть не могло и указывало на особое отношение людей той эпохи к мертвым и смерти, и даже предполагало существование у неандертальцев некоего солнечного культа.

“Существенно одно,— писал А. П. Окладников,— неандерталец уже убедился, что мертвец не просто “спящий”, что по отношению к нему нужны особые заботы, качественно иные, чем по отношению к живому человеку. Он не просто оставлял мертвеца на поверхности земли в той позе, в какой его застигла смерть, а придавал ему, пока еще не окоченело тело, определенную, строго выдержанную позу; клал его не как попало, не как пришлось, а в определенном направлении — головой на восток или запад, наконец, помещал его в яму и засыпал землей. Отсюда следует, что у неандертальца уже возникли какие-то идеи о качественно иной форме существования умерших после смерти, т. е. первые идеи о “жизни за гробом”.

Однако Окладников был уверен, что “ни о каких погребениях в домустьерское время (посмотрите еще раз на классификацию в начале главы — С. Р.) говорить не приходится”. Он считал бесспорным, что в столь далекие времена должны были господствовать полуживотные, полуинстинктивные формы труда с соответствующим уровнем развития сознания. ., В I960 году известный американский антрополог и археолог Р. Солецки в пещере Шанидар (в Ираке) обнаружил- окаменелости девяти неандертальцев. Через несколько лет французский палеоботаник Арнет Леруа-Гуран, исследуя в парижской лаборатории почву, взятую из раскопа вместе с четвертым шанидарским скелетом, обнаружила такое количество пыльцы растений, “которое превосходило всякое вероятие”, причем кое-где эта пыльца была в комочках, а рядом с некоторыми из них сохранились даже остатки частей цветка. Из этого был сделан поразительный вывод, что могилу забросали охапками цветов, собранных на склоне горы, представители той группы, к которой принадлежал умерший охотник.

Многие древние народы клали в могилы своих сопле-

200

 

менников цветы, чьи целебные свойства были им хорошо известны. Вначале этот ритуал преследовал вполне утилитарную цель: умершему предоставлялась возможность подлечиться и вернуться в лоно родной семьи, а значит — в племя. К тому же сильный аромат перебивал запах тления, нейтрализуя неприятное ощущение от мертвого тела. Но однажды кто-то заметил, что цветы — это красиво, и они сделались предметом дарения. Утилитарно-религиозная функция уступила место эстетической. И мы по сей день приносим цветы на могилы как дань любви и уважения.

Для древних цветы на могиле должны были символизировать сам процесс жизни и смерти: свежие, они радуют глаз, вызывают сложную гамму эстетических чувств; потом их краски постепенно блекнут, лепестки начинают увядать и опадают; наконец, соки, питающие жизнь цветка, улетучиваются, цветы умирают. Весь этот процесс — словно модель человеческого бытия, и трудно сказать, что именно породило культ растений — лекарственные функции или их символика.

Все это так, с этим трудно не согласиться. Но основной вопрос заключается в том, насколько оправдано перенесение обычаев и верований позднейших культур на неандертальцев, которых многие ученые упорно отказывались признавать равными по умственному и психическому развитию людям более поздних эпох.

Некоторые ученые считают, что уже в поведении животных можно обнаружить определенные действия, характерные для преднамеренного захоронения: забра-сывание останков сородича землей, ветками, на которых могли быть и цветы, и прочее, так что в действиях неандертальцев нельзя еще видеть признака собственно человеческой психики и обнаруженные останки нельзя считать преднамеренными захоронениями. Другим аргументом противников захоронений у неандертальцев является малое количество обнаруженных захоронений, отсутствие единых обрядов во всех обнаруженных захоронениях.

Я считаю, что все эти утверждения недостаточно убедительны. Действительно, большие временные пространства палеолита, этнические особенности обитавших на разной территории племен, повреждения захоронений в позднейшие культурные эпохи могли повлиять на указанную разнохарактерность захоронений. Но, ви-

201

 

димо, все-таки следует признать, что первые захоронения появились уже в мустьерскую эпоху раннего палеолита и принадлежали неандертальцам.

С первой эпохой позднего палеолита, то есть с ориньякской культурной эпохой, связаны скелетные останки человека, которые сильно отличаются по физическому типу от неандертальца тем, что представляют более высокий уровень развития, сформированный более тонко. Таким образом, с эпохи ориньяка начинается новая стадия в истории развития человека, знаменующаяся появлением современного человека, которого мы обозначаем как Homo sapiens fossilis. Эти “разумные” люди, называемые также новыми людьми, или неантро-пами, были гораздо шире распространены по земле, чем неандертальцы, и оставили после себя многочисленные свидетельства высокого экономического, общественного и культурного развития.

С этого периода начинаются уже бесспорные погребальные обряды. Известно много погребений, относящихся к ориньяку. В общем о них можно сказать, что мертвых хоронили часто там же, где они до того жили, а сами люди покидали это место. Иногда клали труп прямо на очаг, если в нем еще был огонь, тело обгорало или превращалось в пепел и золу. В других местах мертвых хоронили в специально выкопанных могилах, причем иногда обкладывали голову и ноги камнями. Кое-где на голову, грудь и ноги покойника накладывали камни, как будто хотели предупредить возможность для мертвого встать. Это, вероятно, вызывалось страхом перед мертвыми, возвращению которых нужно было всеми возможными способами воспрепятствовать. Поэтому мертвых подчас связывали и хоронили в сильно скорченном виде. Мертвецов иногда оставляли в пещере, а вход в нее заваливали большим камнем. Нередко труп или только голову посыпали красной краской. С мертвым в могилу клали много различных даров — украшения, каменные орудия, пищу.

Из ориньякских погребений очень многие получили мировую известность, в частности, погребение охотников на мамонтов, открытое в 1894 году в Пршедмости около Пршерова (бывшая Чехословакия). Здесь было найдено 20 скелетов, погребенных в скорченном положении и обращенных головой к северу. Могила была овальной формы, имела 4 метра в длину и 2,5 метра

202

 

в ширину. Одна ее сторона была обложена лопатками мамонтов, другая — их челюстями. Сверху погребение было покрыто слоем известковых камней толщиной 30—50 сантиметров, которые должны были служить защитой от разрушения могилы хищными зверями. Предполагается, что в могилу время от времени клали умиравших членов племени.

В 1891 году в самом центре г. Брно во время канализационных работ рабочие обнаружили на глубине 4,5 метра могилу ориньякского охотника на мамонтов. В неглубокую яму, которая, наверное, была выстлана мягкими шкурами, положили мертвого охотника, очень тщательно одетого в одежду из шкур, украшенную костяными кружочками. Около рук находились каменные орудия и оружие. Мертвого посыпали красной охрой по тогдашнему, очень распространенному обычаю, закрыли лопаткой мамонта, подпертой мамонтовым бивнем, и засыпали глиной.

В июле 1949 года во время археологических раскопок стоянки охотников на мамонтов в Дольних Вестони-цах (бывшая Чехословакия) обнаружили захоронение женщины. Женщина была положена на бок в скорченном положении, вероятно, связанная предварительно ремнем. В могилу был положен кремниевый нож, мясная пища; тело умершей посыпали красной краской и прикрыли двумя лопатками мамонта, на одной из которых оказалась загадочная резьба, может быть имевшая отношение к погребальному обряду.

Позднепалеолитические охотники хоронили не только взрослых, но и детей. Одна из таких наиболее известных могил была обнаружена в Ментоне (Франция) в совсем небольшом Гроте Детей. В погребальную яму были положены двое дете1"; очень близко один возле другого, и поэтому кажется, что они умерли одновременно. Старшему было около десяти лет. Дети были положены на спину, руки вытянуты вдоль тела. Неглубоко под могилой детей оказалось погребение женщины, и еще глубже был похоронен взрослый мужчина, скелет которого лежал на спине, череп и кости ног предохранялись от разрушения большими каменными плитами, положенными на камни.

Под этой могилой была обнаружена еще одна. Прямо на месте костра лежал скелет молодого мужчины на правом боку в скорченном положении, так что пятки

203

 

почти касались таза. Позже рядом была положена пожилая женщина, тоже в скорченном положении, ее колени почти касались подбородка. Все погребения относились к эпохе ориньяка.

Это и другие погребения гротов Ментоны на Ривьере были открыты еще в 1870—1881 гг. известным французским археологом Эмилем Ривьером.

ЛИТЕРАТУРА

Окладников А. П. О значении захоронений неандертальцев для истории первобытной культуры, “Советская этнография”, 1952, № 3.

Вишев И. В. Проблема личного бессмертия. Новосибирск, “Наука”, 1990.

Аугуста И., Буриан 3. Жизнь древнего человека. “Артия”. Прага, 1960.

Снисаренко А. Б. Третий пояс мудрости. Блеск языческой Европы. Л., “Лениздат”, 1989.

ГЛАВАХ!

Так завещал Заратуштра...

Среди многочисленных сказок, притч, анекдотов о Ходже Насреддине есть один весьма странный сюжет. Богатей, которым Насреддин порядком насолил своими проделками, решают убить насмешника, но по ошибке убивают его мать. Насреддин забирает труп матери и уезжает из села. Приехав в соседний аул, он заходит в дом муллы, где его, по восточным обычаям гостеприимства, сажают за стол и угощают. Труп же своей матери хитрый Ходжа поставил на лестнице, подперев палкой. Насытившись, мнимый “странник” сказал: “На лестнице меня ожидает мать, нельзя ли и ее накормить?” Гостеприимный мулла посылает свою дочь за матерью Насреддина. Та потянула ее за рукав, чтобы завести в дом, и труп упал с лестницы. Насреддин подымает страшный крик и плач, обвиняет муллу, что в его доме убили мать странника, грозит судом. Чтобы замять скандал, мулла отдает Насреддину мешок золота и свою красавицу дочь, а труп матери тайно хоронят на кладбище.

Вернувшись в родной аул, Насреддин хвастает полу-

204

 

ченным золотом и девушкой, уверяя, что выменял их на труп своей матери. И тогда все богатей бросились по домам и стали убивать своих матерей-старух и, обгоняя друг друга, пустились в то село. Стали они ходить по селу и предлагать трупы в обмен на девушек и золото, но их высмеяли и прогнали из села, заявив, что у них и своих старух хватает.

Е. Д. Турсунов, упоминая казахские, киргизские, туркменские, монгольские, якутские и другие варианты сюжета, пишет о древнем происхождении эпизодов, повествующих о манипуляциях с телом убитой матери:

“В истории с мертвым телом ясно проглядывает древний обычай наземного захоронения умершего, бытовавший со времен конца мезолита — начала неолита... Герой отправляется в путь, чтобы совершить наземное захоронение убитой матери, делает это так, как того требует обычай: одевает ее, сажает и отправляется подальше от селения”. Однако явно недозволенные манипуляции, которые герой проделывает с трупом, используя его для обмана и хитрости, свидетельствует о том, что “сказка отразила уже изживающий, но не изжитый обряд”. Это позволяет отнести возникновение эпизода ко времени не позднее раннего или среднего этапа эпохи бронзы”.

Известный английский ученый и этнограф Джеймс Джордж Фрэзер в выпущенной в 1923 году книге “Фольклор в Ветхом завете” также приводит пример наземного захоронения у первобытных племен австралийских аборигенов. Туземцы племени нарриньери (Южная Австралия) подсушивали тела своих умерших над медленным огнем, снимали с них кожу, окрашивали охрой и помещали нагими на помосте.

У племен вадуман и мудбурра (Австралия) тело покойного помещают на сплетенном из ветвей помосте, на сучьях дерева, и оставляют там, пока не обнажится весь скелет. После этого кости обертывают корой и уносят на особую поляну, где члены племени садятся вокруг них и плачут. По окончании этой траурной церемонии кости относят обратно на дерево и уже окончательно оставляют там.

Аналогичные обряды погребения на вершине деревьев существовали и у некоторых индейских племен Северлой Америки. В американском художественном фильме “На тропе войны”, рассказывающем о жизни современных индейцев в резервации, есть такой эпизод.

205

 

Группа молодых индейцев, вступив в конфликт с белыми, спасается от преследования полицейских. Они поклялись во всем следовать обычаям предков. И вот, когда в перестрелке погибает их товарищ, они решают похоронить его по старинному обряду — в полном вооружении на вершине сосны.

То, что обряды наземных захоронений свойственны многим народам, находящимся на стадии первобытного общества, подтверждают записки Степана Крашенинни-кова, посетившего в 1737—1740 годах Камчатку: “В то время, как другие или сжигают своих покойников, или погребают в земле после особых обрядов, камчадалы, наоборот, привязав ремень к шее мертвеца, вытаскивают его из юрты и почти тут же оставляют на съедение собакам. Они считают, что съеденный собаками мертвец на том свете будет иметь хорошую собачью упряжку”.

Отголоски обычаев наземных захоронений сохраняются в религиозных воззрениях огнепоклонников. Огнепоклонники исповедуют учение Заратуштры, изложенное в Зейд-Авесте — священных текстах с комментариями его пророчеств и поучений. В алтарях храмов огнепоклонников и в их домах поклоняются очистительной силе огня. Религия запрещает сжигать или зарывать в землю умерших, чтобы не осквернять тем самым огонь и землю, поэтому их тела отдают на съедение птицам.

Впервые об этих странных обычаях мне довелось услышать в небольшом поселке нефтяников Сураханы, расположенном в 20 км от Баку. Там полностью реставрирован и открыт для осмотра храм и монастырь индийских огнепоклонников XVII—XVIII столетий Атешгях. С IV века н. э. в письменных источниках имелись упоминания о вечном огне, горящем в этих местах,— идущем через почву и самовоспламеняющемся газе близлежащих богатых нефтяных залежей. Местные огнепоклонники не оставили без внимания это “чудо”. Пришедшие сюда из далекого Индостана огнепоклонники построили на этом месте храм и монастырь с 26 кельями. Сейчас кельи — это своеобразный музей, а в центре монастьгрского дворика над четырьмя угловыми колоннами храма горит вечный огонь, поддерживаемый газом, поступающим из подземных трещин через искусно спрятанные в стенах храма трубы.

Но почему монастырский комплекс Атешгях основали индийские огнепоклонники? Ведь традиционная об-

206

 

ласть распространения учения Заратуштры охватывала территории современных Ирана и Азербайджана. Дело в том, что религия огнепоклонников была полностью вытеснена наступающим исламом. Древние персы, последователи Заратуштры, бежали в VIII веке от преследования иранских мусульман во времена Халида Омара III в горные убежища Хорасана, а затем переселились на остров Орли. Но и здесь их не оставили в покое мусульманские авангарды. И тогда огнепоклонники переправились на парусных судах в Дид на побережье Катхиавара и жили в этом районе около 1000 лет. В 1599 году на 717 кораблях они отправились искать новые поселения, так как в Диде им стало довольно тесно. Сильный шторм прибил их к берегам Индийского княжества Гуджерат. Парсы (так стали называть потомков древних персов-огнепоклонников) были очень искусные и трудолюбивые ремесленники и торговцы, поэтому индийские князья, стремясь заполучить их в свое распоряжение, воевали друг с другом. Так, щах Ахмадабада переселил парсов в свои владения, а позже, при англичанах, парсы сосредоточились в Махарастре. В настоящее время около 100 тысяч парсов проживают в Бомбее. Они занимают привилегированное положение в торговле и в финансовой жизни этого штата, так как в земной жизни парсы более всего ценят материальное благополучие, и из их среды вышло много богатых торговцев, купцов и промышленников.

Когда мне довелось побывать в Бомбее, то я сразу же заметил на его улицах парсов, резко отличающихся по одежде от прочих индусов. Мужчины были одеты в черные, застегнутые на все пуговицы, казакины и носили на голове подковообразные высокие шапки. Здесь же, в Бомбее, существуют и мрачные Башни молчания, служащие для погребальных обрядов парсов.

Все деревья над этими Башнями обычно облеплены тучами грифов и воронья, терпеливо ждущими своего часа. В дни похорон в Башни молчания имеют доступ только родственники умершего. Тело умершего парса по крутой лестнице поднимается на носилках на вершину башни и кладется на решетку совершенно раздетым. Носильщики стремглав убегают вниз, так как грифы немедленно набрасываются на свою добычу. В течение часа от мертвого тела остаются лишь кости. Когда грифы сделают свое дело, прислужники Башен молчания спе-

207

 

циальными щипцами сбрасывают останки под решетки, в глубокий колодец на дно Башни. Таким образом соблюдается неосквернение четырех священных стихий:

огня, воды, земли и неба.

ЛИТЕРАТУРА

Крашенинни^ов С П Описание земчи Камчатки Гтава 19 “О погребении умерших//