Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика


Ч У Ж О Й

Ч У Ж О Й

странный

непонятный

необыкновенный

чужак

роман-

исследование

о Смерти,

о Тайне,

о Любви

Издание осуществлено за счет средств автора.

ISBN 5-88407-048-9 © Н.В.Кофырин

ОТ АВТОРА

Обычно первые страницы посвящают тому, чтобы завлечь читателя, заинтересовать его интригой или соблазнить тайной, — одним словом, делают все, чтобы книгу купили и прочитали хотя бы до половины. Мы этого делать не будем. Напротив, следует сразу откровенно предупредить — книга эта не для всякого читателя. Автор писал ее вовсе не для того, чтобы доставить кому-то удовольствие или развлечь, а потому что не мог не писать, и делал это в большей степени для самого себя. Поэтому вряд ли то, что сейчас вы держите в руках, уважаемый читатель, можно назвать нужной вам книгой — нужна она прежде всего ее автору. И хотя книги существуют для того, чтобы их читали, в данном случае это не совсем так. Зачем же тогда нужно было марать бумагу? — спросите вы. Резонно. Как, впрочем, резонен и встречный вопрос, да не сочтут меня неучтивым, — Зачем ты живешь? Вот-вот. Есть вещи, которые с трудом поддаются объяснению. Одной из них является Истина. Она не требует пояснений, она говорит сама за себя.

Так и эта книга. Пусть она говорит сама за себя. И тот, кто не поверил в ненужность данной книги, кого не устрашили отговоры и предупреждения, кто всегда сам старается проверить, как есть на самом деле то, о чем говорят другие, — тот пусть и станет терпеливым соучастником драмы, пережить которую дано всякому, но из которой далеко не каждый извлечет те уроки, что извлек автор этих строк.

Спасибо всем героям-соавторам этой книги.

БЫТЬ МОЖЕТ, ЦЕЛЬ ЖИЗНИ СОСТОИТ В ТОМ,

ЧТОБЫ НАУЧИТЬСЯ ЛЮБИТЬ, ЛЮБИТЬ

НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО

Это была тридцать седьмая по счету квартира, где его не ждали. Держа раскрытым удостоверение, он нажимал кнопку звонка, а с языка уже готовы были сорваться ставшие привычными фразы.

— Кто там? — спросили за дверью.

— Простите, не могли бы вы принять участие в социологическом исследовании?

— А что нужно?

Он чувствовал, как его внимательно разглядывают в дверной глазок.

— Просто я буду задавать вопросы, а вы будете на них отвечать.

И хотя говорить с закрытой дверью было неприятно, он старался держаться невозмутимо.

Дверь осторожно приоткрылась. На пороге, опираясь на костыли, стояла пожилая женщина, а рядом с ней девочка лет семи.

Он еще раз повторил цель своего визита и для большей убедительности показал удостоверение. Настороженно оглядываясь, женщина пригласила войти.

Стараясь держаться непринужденно, чтобы погасить остатки подозрительности хозяйки квартиры, он стал ей по привычной схеме задавать вопросы и отмечать выбранные ответы. Все шло как обычно. Лично его интересовали только два вопроса, которые стояли почему-то в самом конце анкеты и никак не соответствовали целям данного исследования. Наверно, авторы опросника, отдавая дань моде, старались сделать более полным портрет среднестатистического гражданина, хотя вопросы эти были самые трудные, и ставить их надо было на одно из первых мест — то, которое они занимают в жизни каждого человека.

— Простите, я не понимаю.

Голос женщины выражал крайнее недоумение.

— Что же здесь непонятного? Вопрос звучит так: верите ли вы в бога?

— И что же я должна отвечать?

Вид у женщины был растерянный. Видимо, таких вопросов ей прежде никто не задавал.

— Вы ничего не должны. — Интонацией он постарался подчеркнуть свободу выбора. — Можете ответить “да, верю”, “не верю” или “затрудняюсь ответить”.

Женщина явно была озадачена.

Этот вопрос многих ставил в тупик. При кажущейся простоте, почти каждый анкетируемый испытывал невозможность ответить формально, лишь бы ответить, как это было с другими вопросами.

— Не знаю. Наверно... А может быть, и нет. — Женщина не могла скрыть своего замешательства. — Нет, не знаю. — Она пожала плечами и погладила по голове стоящую рядом внучку.

— Дело в том, что, — как всегда, он терпеливо старался помочь, — на этот вопрос нельзя ответить “не знаю”. Во-первых, потому, что такой ответ не предусмотрен, а во-вторых, невозможно знать, есть бог или нет, можно только верить в его существование или не верить.

Женщина молчала.

Сам-то он в бога не верил. Правда, как и многие, был крещен в младенческом возрасте, и хотя, разумеется, помнить не мог, однако необъяснимым образом ощущал этот факт своей биографии. Иногда он заходил в храм и ставил свечки, сам не зная для чего и зачем; креститься не умел и почему-то не мог, а просто повторять вслед за другими не хотел. Предлагаемые миссионерами рекламные листки с интересом прочитывал, но никогда сердце его не отзывалось на чьи-то чужие призывы к вере и любви. Он ни разу не посетил ни одной воскресной службы и не считал себя приверженцем какой-либо церкви. И хотя, наблюдая происходящее вокруг, не мог не замечать, что все каким-то образом взаимосвязано и в жизни его не было случайностей, однако скорее это было интуитивное предположение, нежели вера. Как и большинство людей, о боге он вспоминал, лишь когда искал спасения.

Понимая, как трудно интервьюируемой женщине, он предложил:

— Если сомневаетесь, то выберите вариант “затрудняюсь ответить”.

Он всегда так поступал в подобных ситуациях, когда разговор заходил в тупик.

— Да, наверно, — задумчиво ответила женщина. — Пожалуй, затрудняюсь ответить. Хотя... мать меня водила в церковь, у меня даже сохранились иконы, да и вообще я верующая. — Она словно оправдывалась.

— Так верите вы в бога или нет? — В голосе его прозвучало нетерпение, хотя он понимал, что главное не сам ответ, а процесс его поиска.

— Праздники, такие как Пасха, Прощеное воскресенье, Рождество мы отмечаем. Так что, наверно, скорее верю, чем нет.

— Хорошо. Тогда следующий вопрос: в чем вы видите смысл своей жизни? — Он старался не выдать своей заинтересованности. — На этот вопрос не предлагаются готовые ответы, поэтому вы можете написать, что хотите.

Но отсутствие предлагаемых ответов не облегчило, а еще более затруднило дело. Женщина то внимательно перечитывала вопрос, то переводила взгляд на внучку и явно не знала, что сказать. Он старался не мешать, и смотрел в окно.

Вид был прекрасный. Казалось, раньше он никогда не видел таких красивых сосен, которые запросто росли перед домом, почти касаясь ветвями оконных стекол. Окна были распахнуты настежь, и пьянящий аромат соснового леса наполнял комнату.

Он подумал о том, как было бы хорошо, если бы такие сосны росли и перед его домом, чтобы можно было часами любоваться ими.

— Я не знаю. Вы задаете такие вопросы, что не знаешь, как и ответить. — Казалось, женщина вот-вот расплачется. — Смысл жизни. Это что ли, зачем я живу?

— Можно понимать и так. Отвечайте как хотите.

Пауза затянулась. Он знал, что в поиске ответа на этот вопрос ничем не сможет помочь.

“Не может быть, чтобы ей нечего было сказать, — думал он про себя. — Ведь вот уже и жизнь прожила, внучку растит”.

Он посмотрел на девочку. Глаза у нее были серые и почему-то грустные. Она прижималась к бабушке, словно пытаясь защититься. И хотя за все время опроса девочка не проронила ни слова, было видно, что гость ей интересен. Вопросы, которые он задавал, внучка слушала внимательно, словно стараясь помочь своей бабушке найти ответ. А бабушка вдруг вынула носовой платок и почему-то заплакала.

— Вот так живешь, работаешь, ничего не требуешь. Я ведь всю жизнь проработала, тридцать пять лет у меня трудового стажа. Работала на химкомбинате, там и болезнь свою получила. Ушла на пенсию по инвалидности. А теперь что делать? Пенсия маленькая, прожить на нее трудно. Лекарств нигде не купишь, а если и есть, то такие дорогие, что не подступишься. А ведь и молоко надо купить, и колбаски хочется, и шоколадку внучка просит. А денег нет совсем. И ноги, ох, как болят. Вот на костылях уже. На улицу не выхожу, дочка все время работает, а внучку в аптеку не пошлешь, мала еще. А ведь и по дому надо прибрать, и в магазин сходить. Ремонт уже десять лет не делали. Ничего не покупаю. Вот и пальто совсем прохудилось, обувь уже в ремонт не принимают, говорят, что не чинится, покупайте, мол, новую. А как ее купишь, если пенсии даже на еду не хватает. Да что я говорю, вы молодой и здоровый, вам не понять. Ведь чтобы понять инвалида, нужно стать им.

О горестях и неудобствах жизни инвалидов он, как и все здоровые люди, имел весьма отдаленное представление, и, по правде говоря, никогда не мог понять, как им удается справляться с бытовыми трудностями. Иногда он видел людей без рук и ног в очередях, уступал им место в транспорте, но никогда по собственному желанию не вызвался бы помочь инвалиду принять ванну или сходить в туалет. От одной только мысли об этом становилось не по себе. И хотя он искренне сочувствовал увечным людям, однако никогда не мог представить себя в их положении.

Невольная исповедь женщины в который раз убеждала в чудовищной нелепости социологического портрета среднестатистического гражданина. То, что скрывалось за словом “народ” и на что так любили ссылаться политики и журналисты, было грубой фальсификацией, не имеющей ничего общего с реальной действительностью. Те цифры, по которым предлагалось судить, о чем народ думает, ничего не говорили о том, почему люди думают так, а не иначе. Мало кто задумывался над тем, что скрывается за тем или иным ответом. А может быть, так было и нужно? Зачем знать о бедах каждого, если можно судить о ситуации в целом. Но всякий раз, интервьюируя кого-либо, он убеждался, что за каждым ответом скрывается истина, такая же живая и конкретная, как и сам человек. Хотя, возможно, не только для постороннего, но и для самого человека, это была тайна.

Женщина причитала и плакала, сморкаясь в платочек, но ее всхлипывания и жалостливый вид почему-то не трогали его. Он терпеть не мог бессмысленных женских слез, и не зная, как успокоить собеседницу, все более раздражался. А чем в действительности он мог помочь? Разве только посочувствовать. Хотя вряд ли ей было нужно его сочувствие.

Он не любил подобных ситуаций, не зная как себя вести и что говорить, а потому старался избегать неожиданных поворотов обычного интервью, являющегося для него всего лишь работой. Он уже думал о том, как бы поскорее закончить опрос, и, глядя в распахнутое окно, лишь изредка поддакивал, безучастно кивая головой. Движения рук выдавали желание побыстрее избавить себя от необходимости сопереживать чужому человеку, да еще инвалиду, с непонятными для здорового душевными и физическими страданиями.

“Ну вот, опять никакого интересного ответа, — подумал он про себя. — Пора идти по другим адресам, а то лишь напрасно теряю время”.

И уже не скрывая раздражения, спросил:

— Так вы можете ответить на вопрос о смысле жизни или нет?

— Не знаю, что и сказать, — виновато произнесла женщина, в который раз поднеся платок к слезящимся глазам. — Зачем я живу? Не знаю. Никогда не думала. Да и зачем? Живу и живу. Вот внучку воспитываю. Всю жизнь трудности, и сейчас на старости лет покоя нет. Думала, выйду на пенсию, некуда будет спешить, перестану суетиться. Куда там. Вы посмотрите, какая жизнь-то вокруг. Лекарства не могу купить. Хоть ложись и помирай. А ведь я всю жизнь проработала, все силы отдала. И что взамен получила? А ведь обещали спокойную обеспеченную старость. Куда там! Денег не хватает даже на молоко. Да что молоко, хлеб-то, хлеб-то сколько стоит. Разве так можно? Мы ведь всю жизнь проработали, все силы отдавали и ничего не требовали.

При этих словах женщина еще более расплакалась, и голос ее стал еле слышен сквозь всхлипывания, а слезы катились из выцветших усталых глаз.

Внучка еще теснее прижалась к бабушке и стала ее успокаивать.

Только теперь он заметил характерное астматическое дыхание женщины и то лишь потому, что сам страдал тем же.

— Нам говорили, что надо работать, и мы работали по шестнадцать часов в сутки. Жили впроголодь. Ждали, надеялись, что будет лучше. Вот и дождались. Когда могла работать, то была нужна, а как стала старая и больная, теперь никому до меня нет дела. Какой тут еще смысл? Жизнь, словно сон прошла, будто и не жила вовсе. Уж помирать скоро, а вспомнить нечего.

— А смерти не боитесь?

— А чего ее бояться? Чему быть того не миновать. Все там будем.

— Ну, а в жизнь после смерти верите?

— Это в загробную, что ли? Нет, не верю. А может быть, и есть она. Только зачем все это? Для чего? Нет, не верю, — словно отчаявшись, устало произнесла собеседница, вытирая остатки слез.

“Как я устал. Невыносимо устал. Как хочется отдохнуть, побыть наедине с собой”.

Он уже думал о том, как поскорее уйти, и, стараясь закончить разговор, сказал:

— Красивые у вас сосны. Словно живые. Как приятно, наверно, в таком соседстве жить. И город ваш мне очень нравится. Я бы даже не прочь погостить здесь.

— А я уже двадцать шесть лет тут прожила, — не без гордости произнесла женщина, и в ее выцветших глазах промелькнули искорки радости. — Сосны действительно красивые. Мы когда приехали сюда жить, то первым делом постарались сохранить деревья. Эти сосны выросли у меня на глазах.

Женщина встала, и с трудом передвигаясь на костылях, подошла к раскрытому окну.

— Вот и гости мои пожаловали, — выглянув в окно, сказала она. — Пришли уже. Пора, пора. Леночка, достань из холодильника колбаски.

Он тоже подошел к окну и с высоты второго этажа увидел нескольких кошек, которые, подняв мордочки, неотрывно смотрели на хозяйку квартиры.

— Вот кормим их, — сказала женщина и стала разламывать колбасу на мелкие кусочки.

— А что это за кошки?

— Бездомные. Кто-кто решил избавиться, вот и выбросил. Видно, невмоготу стало держать, ведь детей кормить тепереча нечем. Вот мы и подкармливаем. Не обрекать же их на голодную смерть. Жалко, живые ведь. Как-никак божья тварь.

“Говорит, что пенсии не хватает, а бездомных кошек кормит колбасой. Лучше бы внучке шоколадку купила, — подумал он с осуждением. — Хотя кто же их покормит?”

От этого неожиданного вопроса, обращенного к самому себе, в душе его что-то всколыхнулось.

— Все считают меня идиоткой, а я, наверно, такая и есть, раз кормлю бездомных кошек, да при этом еще от себя отрываю.

— Жалко кисок. Выбрасывают, а ведь приручили, значит, в ответе за них. Вот бы их самих так.

Тут он вдруг вспомнил кота Ваську, которого отец еще слепым котенком принес домой, вытащив из-под колес затормозившего автомобиля. Отец любил Ваську, как никого в семье, быть может, потому, что ни от кого не получал взаимной любви, и очень сильно переживал, когда его любимца пришлось усыпить.

Он вспомнил глаза обреченного кота, когда вез того на усыпление, и возникло чувство, будто смерть Васьки на его совести. Уже после он стал относиться к кошкам с большей симпатией, и часто, казалось, даже понимал их.

Когда он собрался уходить и направился к двери, его вдруг остановил вопрос девочки:

— Дяденька, а вы сами-то в Бога верите?

В устах ребенка этот вопрос прозвучал по-детски бесхитростно.

— Я?

От неожиданности он растерялся, но, немного подумав, нерешительно ответил:

— Верю.

И как только произнес это слово, так показалось ему, что не только он сам, но и девочка почувствовала неискренность ответа; в голосе больше сомнений, чем собственно веры.

— А смысл жизни, по-вашему, в чем? — не отставала внучка.

Это было уже слишком. Он привык задавать вопросы другим, но не ожидал, что придется отвечать самому.

— Вот я сейчас уйду, а ты подумай.

И обращаясь к хозяйке, которая, ковыляя на костылях, вышла его провожать, сказал:

— Спасибо за помощь. Всего вам доброго. До свидания.

— Вам также всего хорошего.

Когда дверь закрылась, он испытал чувство облегчения. Но, спускаясь по лестнице, неожиданно ощутил раздражение. Попытался понять, почему оно возникло, — вроде бы обычное интервью, ничем не примечательная квартира. Однако что-то нарушило его покой, лишив привычного оптимизма.

Выйдя на улицу и вздохнув полной грудью, он почувствовал, как уверенность в себе возвращается. Все шло хорошо. Оставалось взять еще несколько интервью — и работа будет закончена. За нее он получит приличное вознаграждение и через несколько дней улетит отдыхать к теплому морю. Билеты уже куплены. При мысли о бирюзовой волне и ласковом южном солнце он испытал приятное волнение. Но вдруг, словно заноза, что-то вновь неприятно напомнило о себе. Это была мысль о бедной больной женщине, которая так и не поняла, в чем смысл прожитой жизни, и не знает, верить в бога или нет.

И хотя по роду деятельности ему часто приходилось сталкиваться и беседовать с инвалидами, однако он так и не смог привыкнуть к виду чужого страдания, всегда испытывая чувство неловкости и необъяснимой вины. Возможно, потому что сам был здоров, молод и дела у него шли успешно. Совесть свою он успокаивал тем, что помогал инвалидам и нуждающимся, изредка подавая им милостыню, хотя в глубине души не переставал чувствовать себя неизмеримо далеким от нужд и страданий этих людей. При этом он честно признавался себе в том, что ему по-настоящему никогда их не понять.

Летний день клонился к вечеру. Теплый воздух, наполненный ароматом многочисленных сосен, пьянил, и постепенно неприятные мысли об инвалиде, ни от кого уже не ждущей помощи, исчезли. Оптимизм молодости, вера в свои силы и успех окрыляли. Он бодро шагал вперед, весело напевая модную песенку. Дом, где жила старая больная женщина, скрылся за поворотом, и вскоре о неприятной беседе ничто не напоминало. Впереди ждал отдых и нежные ласковые волны теплого моря, а потому настроение у него было отличное.

И хотя внешне он был весел и бодр, однако в глубине души последняя встреча разбудила уже давно беспокоящие его мысли и сомнения в правильности той жизни, которую он вел. Со стороны все казалось благополучным, многие даже считали его счастливым человеком. В свои тридцать три года он пользовался определенной известностью, печатал статьи в газетах, выступал по радио и телевидению, писал диссертацию, имел более сорока научных работ, некоторые из которых даже были переведены за рубежом. Правда, с женой были конфликты, но он объяснял это исключительно особенностями характера своей супруги. Он любил свою работу, находя упоение в многочисленных каждодневных делах. И хотя иногда его посещали мысли о бесцельности существования и пустоте проживаемых дней, ему всегда удавалось успешно справлялся с этими казавшимися мимолетными настроениями. Вечерами он составлял план на следующий день, и с раннего утра крутясь как белка в колесе, старался полностью его выполнить, каждый раз придумывая все больше дел, чтобы не было времени задумываться о смысле проживаемых дней. Жизнь казалась успешной, а потому не требовала ответа на вопрос о своей цели. Но иногда, вечерами, после просмотра ночных теленовостей, уже укладываясь спать, когда он спрашивал себя, все ли из запланированного сделано, его вдруг посещала мысль, которая потом долго не давала уснуть. Ему начинало казаться, что все, чем был наполнен день, была лишь никчемная суета и бегство от самого себя. Долго ворочаясь и безуспешно пытаясь заснуть, он так и не мог избавиться от беспокоящей, словно зубная боль, надоедливой мысли. Его мучило ощущение, будто живет он чужой жизнью, и, пытаясь добиться успеха, всего лишь следует проторенной другими дорогой. Он гнал от себя эти мысли, желая поскорее вновь окунуться в бесконечную череду дел и звонков, выступлений и встреч. Однако забыться не удавалось. Когда же сознание ложности выбранного пути, чуждости пройденного и ненужности достигнутого становилось невыносимым, он вставал, выпивал снотворное и забывался под тяжким прессом продолжающих мучить сновидений. Бежать было некуда, и всю ночь его неотступно преследовали кошмары. Наутро он просыпался будто с похмелья, и сразу же окунался с головой в спасительную череду заранее спланированных дел. Так он жил, растворяя в повседневной суете продолжающие его мучить сомнения и находя оправдание такому существованию в необходимости работать по двенадцать часов в сутки, чтобы заработать деньги для семьи. Когда же в глубине души раздавался голос, говорящий, что живешь ты не так и должен жить иначе, он заглушал его или делами по дому, или пьянящим весельем. Голос стихал, и на смену ему приходила безудержная тоска, а ощущение самообмана еще долго не проходило. Быть может, этот самообман и была вся его жизнь? Думать об этом он не любил, поскольку не находил ответа, но еще более опасался утратить привычный оптимизм и веру в себя. Так жить было легче. Создавать же проблемы, которых было невпроворот, и росли они как снежный ком, он считал занятием глупым и недостойным умного человека.

“Ну да ладно. Все отлично. Все хорошо”, — повторил он вслух несколько раз, следуя заученным правилам аутотренинга и пытаясь таким образом вытеснить беспокоящие мысли приятными образами теплого моря.

Однако как он ни успокаивал себя, что-то мешало вернуться прежней уверенности. Сколько он ни спрашивал, что бы это могло быть, ответа не находил. А тут еще эта девчонка... Если бы вопрос о смысле жизни ему задал профессор философии, то, возможно, и стоило подумать. Но ведь девочка просто как попугай повторила его же собственные слова. А раз так, то не стоит и думать о том, чтобы искать ответ на вопрос, зачем он живет и в чем видит смысл своей жизни. А уж о вере в Бога ей и подавно знать еще рано.

С этими мыслями он подошел к дороге, и раздумывая, куда пойти, продолжал стоять на тротуаре. На противоположной стороне проезжей части остановился рейсовый автобус.

“Все хорошо, все нормально”, — успокаивал он себя, и это отчасти помогало.

Да и кто из нас ищет встречи с врачом, пока боль лишь изредка напоминает о нездоровье, и успокоить ее можно таблеткой анальгина? А если вовсе прекращается, то стоит ли создавать дополнительные проблемы с лечением, когда дел и так выше головы. А вдруг окажется что-то серьезное и придется терпеть еще большую муку? Нет, как правило, к врачу мы идем лишь когда терпеть больше нет сил, для того чтобы нас избавили от невыносимого страдания.

“Все нормально, все хорошо”, — повторял он про себя.

“Нет, не все хорошо”, — слышал в себе голос.

“Ты совсем не так живешь”, — настигал другой голос.

“Ну почему ты живешь не так, как хочешь?” — говорил третий.

“И зачем обманываешь себя?” — перебивал четвертый.

“Ведь ничто и никто, кроме тебя самого, не мешает жить своей подлинной жизнью!”, — кричали голоса все вместе.

И это была правда. Будучи честным перед самим собой, как ему, во всяком случае, казалось, он, конечно же, не мог не признать справедливости этих упреков, которые доносились из глубины души. Но что можно было поделать? Изменить свою жизнь он не мог. Или не хотел?

Последнее время его не покидало предчувствие, что этот год будет не похож на другие и окажется переломным в судьбе. Он даже хотел, чтобы что-то произошло, потому что не чувствовал в себе сил измениться и начать жить так, как ему хотелось, — втайне мечтая вернуться к себе, но между тем постоянно убегая от себя. Свернуть с протоптанного другими, наезженного, но чужого и бессмысленного пути было не просто. Он нуждался в поддержке, ожидая чего-то и будучи не в силах вырваться из засасывающего водоворота суеты, чтобы стать наконец самим собой.

“Зачем вообще я живу?” — неожиданно спросил он себя, и почувствовал, что не может найти ответа. В своей жизни он не видел цели, был не особо разборчив в средствах, да и сам вопрос казался лишенным всякого смысла.

Но смысл был, и трудно было его не почувствовать. Кто-то мягко и ненавязчиво подталкивал к осознанию чего-то важного, что всегда присутствовало тайно, никогда не становясь явным, словно предлагая самому найти разгадку на вопрос, почему и зачем он живет.

Если вопрос “Зачем” требовал ясного и конкретного ответа, который можно и нужно было практически воплотить в жизнь, то вопросу “Почему” трудно было найти рациональное решение, а ответить простым “потому” казалось невозможным. И тем не менее, именно вопрос “Почему” казался более важным, поскольку раздвигал границы его жизни, предполагая ответ, который не имел цели и не нуждался в средствах ее достижения, а потому и не требовал чего-то внешнего — что не заключено было в самом человеке.

“Да, мне нужен именно ответ на вопрос “Почему”. Но он скрыт от меня тайной. Этот вопрос наполняет все мое существо, делает жизнь осмысленной, независимо и помимо меня, в то же время показывая невозможность найти тайне рациональное объяснение. Я могу только ощущать ее через доступный для моего сознания вопрос. Но что есть тайна, мне знать не дано. Для меня важно лишь то, что она присутствует во мне, задавая жизни какой-то недоступный пониманию смысл. А сам вопрос, через который тайна приоткрывается для меня, заставляет задуматься о том, что находится за границами индивидуальной жизни. И если смысл жизни есть, то он лежит за ее пределами, притом, что он везде и постоянно со мной. Тайна не задает смысла моей жизни сама по себе, но присутствует, хотя и не во всем, что составляет мое существование. Этот смысл во мне, а не в том, что является внешним и чуждым для меня. Я родился со смыслом, моя жизнь имела смысл с момента ее зарождения и даже раньше, и большую ее часть я лишь пытался сформулировать сам вопрос, не требующий ответа. Я искал смысл своей жизни во всем, что окружает меня, тогда как Он был во мне”.

Пытаясь найти ответ на вопрос, зачем и почему живет человек, почему так, а не иначе, — привнося эти вопросы в мир и одновременно являясь носителем ответа, — вдруг осенило: “Ответ на этот вопрос есть Тайна, и суть ее в том, чтобы присутствовать в этой жизни, но не быть познанной. Кто-то подсказывает мне, что на вопрос “Почему” просто невозможно найти ответ, поскольку вопрос этот обращен не к себе. Важно лишь задаваться им, мучиться и искать ответ. Быть может, в этом и состоит Смысл?”

Стоя у дороги и размышляя, он так и не пришел к определенному мнению, каким-то необъяснимым чувством угадывая, что ответ лежит за границами жизни, и что, быть может, только пережив смерть, можно понять, почему и зачем живет человек.

Не зная куда пойти, он решил пересечь дорогу. По привычке посмотрев налево, он увидел два движущихся транспорта, и поскольку расстояние до них было большое, стал быстрым шагом переходить проезжую часть.

Еще не зная, зачем он это делает, после нескольких шагов он решил, что сядет в стоящий на противоположной стороне автобус. Дорога была неширокая, метров пятнадцать, и пересечь ее не составляло труда. Но если бы он только знал...

Легко и свободно, не испытывая ни малейшего чувства опасности, он переходил дорогу быстрым шагом, при этом говоря себе: “Нет, жизнь все-таки прекрасная штука. Я так люблю жизнь”.

Двигающаяся слева “волга” никак не могла его задеть.

“Вот сейчас сяду в автобус, и...”

Это было последнее, о чем он успел подумать. Хотя нет. Было еще что-то. Оно промелькнуло в мозгу как тень, прежде чем он потерял сознание, словно кто-то с необъяснимым участием и жалостью успел шепнуть: “Ах, рано ты отвернул голову”.

Испугаться он не успел. Мотоциклист неожиданно поехал наперерез и крылом коляски ударил его по ногам. От сильного удара тело подбросило, и по странной траектории вверх ногами он падал, приземляясь на голову.

Мотоциклист остановился и подбежал к пострадавшему. Затормозила и “волга”. Водители вышли из машин и помогли перетащить тело на тротуар. Пострадавший был без сознания. Обе ноги его были перебиты. Сквозь брюки сочилась кровь. Мотоциклист поехал за “скорой”, автобус тронулся с места, водитель “волги” сел в свою машину и уехал.

Тело в неестественной позе лежало на тротуаре. Время от времени по нему пробегали судороги. Стоявшие рядом люди смотрели и сочувственно кивали головами, полагая, что наступает смерть.

Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь ветви сосен, под которыми лежал пострадавший, бликами касались его лица. Столпившиеся прохожие удивлялись выражению покоя и необъяснимой радости, а также отрешенности и непостижимого просветления, застывших на лице умирающего. Казалось, человек уже не принадлежал себе: закрытые глаза говорили о недоступности его для суеты, а в складках губ застыло что-то похожее на улыбку.

Подъехала машина “скорой помощи”. Врач подошел к лежащему без сознания пострадавшему и нащупал его пульс. После небольшого затишья водитель мотоцикла не выдержал и с дрожью в голосе спросил:

— Он умирает?

— Трудно сказать, — ответил врач и, обращаясь к санитарам, сказал. — Давайте его скорее в машину.

А мне холодно. Не замерзаю, но как-то не по себе. И вдруг понимаю — я абсолютно голый. Меня окружает тьма, и ощущение своей полной неприкрытости заставляет инстинктивно поеживаться. Почему-то мысль о том, где я, не беспокоит. Нет ни пола, ни потолка, ни стен — одно сплошное непроницаемое пространство без границ. Предчувствие неведомой тайны обволакивает неприятным холодком, сочетаясь с наполненностью покоем и защитой невидимых стен. Впереди, точнее там, куда я обращен, распознаю источник света. Его не видно, но я весь к нему устремляюсь. Этот невидимый маяк создает ощущение бесконечности и одновременно направление движения. Стою не двигаясь, продолжая поеживаться от неприкрытости своей наготы. Мною овладевает чувство неловкости, усиливаемое неожиданностью того положения, в которое я попал. Мурашки покрывают тело не столько от внешнего холода, сколько от страха, которого еще нет, но которого почему-то жду.

Не знаю, как согреться, и время от времени меня бьет озноб. Отсутствие чего-либо невольно заставляет сконцентрироваться на ощущениях и заглянуть в себя. И вдруг чувствую нечто теплящееся во мне, что не позволяет окончательно замерзнуть, хотя вокруг нет ничего — только я и то, что как бы внутри меня. Стою абсолютно голый, и лишь неведомый родник тепла во мне создает контраст температур, отчего, собственно, и ощущаю свое тело. Внутренний огонек то угасает, то разгорается сильнее. Что это за тепло? Оно нежное и приятное, каким бывает тепло спящей рядом любимой женщины. Но волны его не разливаются по всему телу. Это словно лампадка, лампадка моей души. И если воспоминания о совершенных когда-то и давно позабытых хороших поступках усиливают пламя, согревая меня, то от осознания содеянных грехов оно затухает.

Чувствую, как позади что-то происходит, но поворачиваться нет никакого желания. Оттуда веет холодом отчуждения, а впереди манит свет понимания и принятия. Я чувствую этот свет, хотя и не вижу его. Словно что-то отделяет меня от радости, которую источает невидимый источник. Эта преграда внушает страх. Она преграждает путь к свету. Проскочить невидимый турникет невозможно, я это чувствую, и в то же время не знаю, пропустят меня или нет.

Так бывает, когда мы страстно хотим поскорее окунуться в радость переживаемых наслаждений, но уверенности, что будем пропущены на праздник, у нас нет. Знаешь, что прошмыгнуть мимо всевидящего контролера не удастся, но отказаться и уйти трудно.

Один. Но почему-то не ощущаю одиночества. Возможно, потому, что всегда был одинок, и так привык к этому состоянию, что оно стало частью моего существования — большей частью. Я сроднился с ним настолько, что оно кажется абсолютно естественным для меня. В одиночестве я был с собой и был собой, не в состоянии долго жить без того, чтобы не побыть наедине со своим “я”. Меня тянуло к другим, но столь же, а может быть сильнее, тянуло к себе. И разрываясь между этими двумя противоположными стремлениями, я нигде не был полностью самим собой — в компании мне хотелось побыть одному, а находясь в одиночестве, тянуло к другим; но нигде я не находил себя.

Тело вновь пробил озноб, и кожа покрылась мурашками. В памяти вдруг всплыли поступки, когда я не мог устоять перед искушением, и брал, уступал, лгал. Эти поступки и мысли черным пятном лежали в моей душе. Никогда полученная выгода не приносила ощущения радости. Более того, как только достигал желаемого, приходило понимание, что ни деньги, ни почет, ни звания не стоят того, чтобы стремиться к ним и жертвовать самым лучшим в душе, — они не только не приносили удовлетворения, но, напротив, создавали дискомфорт, терзая совесть.

При этих мыслях лампадка в душе стала затухать. Вот сейчас у меня нет никаких благ, купленных ценой уступок собственной совести, они неизвестно куда делись, не принеся никакого удовлетворения. Я стою голый, у меня нет ничего, чем я мог бы прикрыться, и нет никого, кто мог бы подтвердить мои звания и достижения, объяснить, зачем и кому они были нужны, если не нужны мне самому. Ничего из приобретенного со мной нет, и нечем успокоить совесть. Холодно. В душе на крохотный огонек гордости и радости за сделанные когда-то добрые дела наползает тень стыда за ложь и тщеславие, жадность и слабость.

И ведь знал же, знал, что все эти широко рекламируемые блага пустое, но так и не смог пренебречь ими; стремился и добивался, кривя душой. А зачем? Зачем?! Чтобы теперь вот так стоять и мерзнуть от сознания собственной гадкости? Вот какова подлинная цена приобретенного путем потери самоуважения! И ради чего? Для чего я копил, стараясь иметь как можно больше, если сейчас у меня нет ничего? Сколько сил потратил и сколько черных пятен на совести заимел, пытаясь во что бы то ни стало обеспечить себе безбедное существование, создав этим, как мне казалось, условия для душевного покоя. Но покой тем больше ускользал, чем более я был занят не им самим, а лишь средствами его обеспечения. И вот теперь у меня нет того, чего я так долго и с большим трудом добивался, ради чего жертвовал многим. И покоя нет. Только груз греховных уступок за счет собственной совести гнетет, не давая согреться. — А помнишь как ты помог одинокой женщине, которую обокрали и она осталась без денег? Какой замечательный был тогда день, и как ты был счастлив. — Да, приятно вспомнить. — Ну а в остальном всегда ли ты поступал так же? — Нет. Прости. — Простить? А я тебя не прощаю! Вот и живи с этим!

Так стою, терзаясь собственными мыслями, то согреваясь, то вновь замерзая. Сколько времени прошло, не знаю — здесь нет времени. Все больше ощущаю себя словно в приемной, где в ожидании вызова дают возможность собраться с мыслями. Не знаю, что будет дальше и для чего все это, но действую, словно по давно заведенному правилу. Не жду, но готовлюсь.

А позади кипит жизнь. Я словно издалека наблюдаю за происходящим там, где меня уже нет. Вижу, как тело положили на носилки и погрузили в машину “скорой помощи”. Подъехал милицейский “уазик”, и стали искать свидетелей. Стоявшие зеваки начали расходиться, явно не желая впутываться в чужие дела; и лишь один человек стал что-то рассказывать. Милиционеры делают замеры места происшествия. Машина “скорой помощи” повезла тело в больницу. Все положение тела и выражение лица говорят о приятном высвобождении от необходимости действовать, словно отдал судьбу свою в чьи-то руки. Голова перевязана, лицо бледное, и только губы, еще сохраняющие слегка розоватый оттенок, свидетельствуют о присутствии жизни.

В милиции вскрыли дипломат и достали документы. Установить личность не составило труда. Однако сколько ни пытались дозвониться по домашнему телефону, никто не снимал трубку. В записной книжке было много номеров телефонов, но по какому именно звонить, чтобы сообщить о случившемся, никто не знал. Наконец в квартире Володи раздался звонок, и ему сообщили, что его знакомый лежит без сознания в реанимации в другом городе, и пусть кто-нибудь приедет, заберет вещи и сообщит родным.

Володя был в замешательстве. Случившееся нарушало его планы. Сколько продлятся хлопоты, никто не знал, но что в результате могла сорваться крупная сделка, сулившая приличный барыш, Володе было очевидно. Он дал телеграмму жене своего пострадавшего друга, позвонил его сестре; адреса уехавшей отдыхать матери не нашел. Обзвонил друзей, тех, кто оказался в городе, школьную учительницу. Больше сообщать было некому.

Жена, получив телеграмму, не знала, что делать. Она с трудом пыталась скрыть ликование от ощущения счастья и освобождения, которое принесло ей постигшее мужа несчастье. Угрызений совести она не испытывала, а чувствовала только легкость и даже окрыленность, представляя перспективы новой жизни и новой любви. Весть о происшедшей беде мигом разнеслась по деревне. Не зная куда деться от выражений соболезнования, супруга, сделав вид, что уезжает, отправилась погостить к подружке. От мужа она ушла уже полгода назад и нисколько об этом не жалела. Прожитые вместе пять лет казались ей плохим сном. С супругом они почти не встречались. Он изредка звонил, присылал поздравления с днем рождения. Она с наслаждением подумала об открывающейся перед ней перспективе, вспомнив о сберкнижке, телевизоре, магнитофоне, холодильнике и диване, которые теперь уже по праву принадлежали ей как законной наследнице. Квартиру она, конечно же, разменяет, и сделает себе очаровательное гнездышко, куда сможет приглашать понравившихся мужчин. И уж она не повторит прошлых ошибок, не будет такой дурой и не выйдет за первого встречного из-за непонятно какой любви. Мужчина этот должен быть красив, а главное — состоятелен, чтобы никогда не приходилось больше думать о том, что одеть и где взять денег. О своем муже она вспоминала без сожаления. Правда, в памяти остались и цветы, которые он ей дарил, и стихи, которые посвящал, и совместные поездки на юг. Но в целом она была убеждена, что бог поступил справедливо, наказав его и освободив ее, тем самым подарив ей новую жизнь. Признаться, она никогда не любила и не понимала своего супруга. Он казался ей странным, а часто просто ненормальным. Она не понимала этой потребности в уединении, желания побыть одному. Ей хотелось жизненного комфорта, множества самых разнообразных удовольствий. Он же был непонятно чем и хотел неизвестно чего.

Друзья, узнав о случившемся, вслух произносили слова сожаления, про себя думая, как хорошо, что это случилось не с ними. Они были просто школьными приятелями, и никто не считал его своим другом. Одному он казался вечно выпендривающимся, другому просто хвастуном, третьему циником и лгуном, умудрившись задеть самолюбие почти каждого в классе.

Школьная учительница вспомнила о нем как о хорошем, но вечно задиристом ученике, не умеющим приспосабливаться и не желающим соглашаться с мнением большинства. Большинство были как все, только он желал показать собственную оригинальность. Всегда спорил и хотел доказать свою правоту. Попытки беседовать с ним, убедить, что с его характером будет трудно ужиться с людьми, не давали результата. Он слушал, вроде бы соглашался, но оставался всегда при своем мнении, а чаще настаивал на своем. Упрямый, своенравный, он старался быть лучше и оригинальнее всех. Сколько с ним ни говорила, даже родителей вызывала, убеждала — нужно меняться, приспосабливаться, иначе не выживешь. Он кивал, но продолжал оставаться самим собой. Часто не могла сдержать раздражения, споря с ним, после чего долго не могла заснуть, невольно размышляя над его словами о том, что нельзя судить о человеке только по поступкам, поскольку никто не может познать чужой души. Вспомнила, как он впервые обратил на себя внимание, выступив один против всего класса, и одержал победу, отстояв право быть самим собой, несмотря на давление большинства и наперекор мнению учителей. Своей прямотой он вызывал неприязнь у многих. Может быть, потому и не было у него близких друзей, а те, кого почему-то считали его друзьями, ничего не могли о нем сказать. Для них он всегда был непонятным, с какими-то странными замашками и причудами, вечно затевающий неприятный для всех спор. И темы выбирал весьма необычные: о цели и смысле жизни, о добре и зле, любви и ненависти, — что мало кто хотел обсуждать, а кто все-таки решался, после таких дискуссий окончательно портил с ним отношения.

Одноклассники вспомнили, что он всегда был сам по себе, никогда не пил со всеми вино, хотя и присутствовал на мальчишниках; когда все компанией ходили на футбол, он тащился в филармонию; и вообще, с ним почему-то все чувствовали себя неуютно, в его присутствии трудно было цинично говорить о женщинах и ругаться матом. Но главное — было непонятно, что же ему нужно. Вечно он был не как все. В целом никто искренне не сожалел о случившемся, втайне радуясь, что судьба к ним оказалась благосклоннее и несчастье прошло стороной. Ему просто не повезло, вот и все, что могли сказать.

Они правы. Я действительно не старался быть похожим на других, хотя и не избегал компании. Но не мог же я пить вино и ругаться, только чтобы быть как все. Вместо того чтобы постараться стать своим, я подчеркнуто оставался собой. Меня даже как-то хотели напоить, только для того, чтобы я ни в чем не отличался от остальных. В моем присутствии приятели почему-то чувствовали себя плохими, и хотя мне не отказывали в компании, но и не приглашали. Я всегда старался быть самим собой, и потому был чужим. Старался держаться естественно, хотя, возможно, со стороны казалось, будто я хочу подчеркнуть свое моральное превосходство. Да, наверно, я действительно был чужим среди своих, и скрыть это при всем старании было трудно. Когда же начинал подыгрывать, то хотя мне это и удавалось, однако рано или поздно подлинная сущность выдавала себя, и меня сразу изгоняли.

Мать, получив письмо, отправленное накануне, подумала, что сын ее опять написал что-то заумное, вот до чего любит философствовать. Как и всегда, она так и не поняла моего сожаления об отсутствии между нами теплоты и взаимопонимания. Наши родственные отношения ограничивались телефонными звонками и хождением в гости по праздникам. Даже в дни рождения мы часто забывали поздравить друг друга. А все потому, что никогда не испытывали друг к другу взаимной любви, а когда начинали разговаривать, то мать всегда раздражалась и уходила с испорченным настроением. А ведь я хотел только достичь взаимопонимания. Правда, бывали мгновения, когда мать старалась приласкать меня. Но эти “наплывы нежности”, как она сама их называла, были столь кратковременны, что лишь раздражали обоих. Я не испытывал к матери привязанности, возможно, потому, что не чувствовал к себе ее искренней любви. И хотя в памяти осталось чувство глубокой и сильной привязанности к родителям, оно, к сожалению, так и осталось невыраженным. Даже когда, в особенности по утрам, меня всего буквально распирало от любви к отцу и матери, я никогда не смел выразить этого чувства. Постепенно эта потребность, не находя отклика, сошла на нет, а на смену ей пришла отчужденность. Для моей матери я всегда казался странным, и даже в детском саду другие дети нравились ей больше, нежели собственный сын, казавшийся чужим. Ей было непонятно, почему между нами нет ничего общего. Когда мать пыталась применить силу, а я защищал себя и с языка срывались оскорбительные слова, мать чаще объясняла это моей нервностью, чем недостаточностью своей любви.

Сестра, когда узнала о случившемся, испытала лишь чувство облегчения. С моей смертью решались многие проблемы, и теперь она становилась единоличной хозяйкой всего, что оставил отец. Свою часть наследства она давно промотала и, как всегда, нуждалась в деньгах. Поэтому возможность распорядиться тем, что теперь принадлежало ей по закону, было весьма кстати. Никто, наблюдая наши взаимоотношения, не смог бы сказать, что мы родные брат и сестра. Ни о каких теплых чувствах не могло быть и речи, когда мы делили имущество или боролись за расположение отца. Ненависть в своем сердце сестра ощущала гораздо чаще, чем я, при этом никогда не испытывая любви ко мне. Я мешал ей жить самим фактом своего существования, а она мешала мне, и мы даже не старались скрыть этого. Наверно, это было единственное, в чем между нами было взаимопонимание. Мы были не столько разные, сколько чужие друг другу.

Лишь отец, который умер несколько лет назад, мог бы испытать сожаление по поводу постигшего сына несчастья. И хотя в детстве он строго наказывал меня и даже порол ремнем, что, наверно, и привело к отчуждению, тем не менее отец всегда искренне сопереживал моим неудачам. Как и все, в своем сыне он хотел видеть реализацию своих несбывшихся надежд, однако не понимал моего стремления к философии. Когда же я взбунтовался и ушел из дома, отец очень переживал, ведь все свои успехи в карьере он рассматривал как трамплин для сына. Мы оба испытывали взаимное притяжение, которое пытались скрыть, и в котором никогда не признавались друг другу, ощущая невидимые преграды на пути этого чувства. Мы боялись выразить свою любовь, а потому поддерживали отстраненные и даже холодные отношения. Лишь в последний год жизни отца, когда он уже почти не выходил из больницы, я часто навещал его и мы подолгу беседовали. И хотя разговор касался повседневных вещей, сам факт общения говорил о связи, которую даже смерть не сможет прервать. Наверно, отец отдал мне много первозданной родительской любви, хотя в памяти остались и темный чулан, и порка, и испытанное при этом унижение. С каждым таким воспитательным усилием пропасть между нами увеличивалась, и преодолеть ее мы так и не смогли. Отец удивлялся тому, как стойко я переносил наказание, — ему была непонятна та гордость и чувство собственного достоинства, с каким я шел в чулан и долго упорно стоял там, не желая извиняться. Когда все же вынужден был произнести слова, прося прощения, то делал это скорее для родителей, нежели по собственной воле. Отец видел, что всякое наказание лишь усиливает мое чувство собственного достоинства, которое невозможно было ни растоптать, ни уничтожить. Когда я выходил из чулана, мои глаза не были заплаканными, и казалось, что наказание лишь закалило меня и укрепило в собственной правоте. Я так привык к этому, что даже с некоторой радостью шел в свое убежище, где, стоя в темноте, мог спокойно размышлять. Вскоре отец понял, что не надо пытаться сломить мой дух, и прекратил порки. Мы никогда не говорили о любви, словно страшась в этом признаться друг другу, не смогли сказать даже в последнюю встречу, и расставшись навсегда, так и не сумели перебороть необъяснимой боязни. И то, что почувствовал отец, глядя в последний раз на уходящего сына, то же испытал и я при виде истощенного болезнью родителя, молчаливо машущего на прощание рукой. Когда неожиданно пришло известие о смерти, я вначале почувствовал некоторую растерянность. В морге, глядя на застывшее пожелтевшее лицо отца, я понял, что так и не смог выразить свое чувство любви к нему, и что смерть не прервала, а напротив, сделала связь между нами более отчетливой. Посещая могилу родителя и молча общаясь с ним, я никогда уже не мог избавиться от ощущения, что мы оба думаем друг о друге, и только лишь теперь не стыдимся признаться друг другу в любви. Связь с умершим отцом была гораздо более теплой и сильной, чем отношения с живущими матерью и сестрой.

Все эти воспоминания пронеслись в памяти за несколько мгновений, напомнив о реальном содержании прожитой жизни. Но не исчезли, а словно наполнили собой пространство, в котором нахожусь все это безвременье. Они воплощаются, становятся ощутимыми, присутствуют рядом, но дотронуться до них, как до миражей, невозможно. Все пребывает словно в ином измерении, в обычной жизни не наблюдаемом. Я могу видеть лишь сполохи той жизни, что позади; она идет своим чередом, уже не достигая меня вихрем страстей. Каким-то неизвестным ранее чувством понимаю, что воспоминания материализовались не случайно, не помимо меня, но лишь обращаясь к памяти моей. Я хочу спросить, зачем они, но спохватываюсь, поскольку никого вокруг нет.

И вдруг... меня ослепляет Свет. Он пробивается своими сильными лучами сквозь невидимое отверстие, и чувствую не столько его мощь, но удивительное упоение радостью, которая охватывает все мое существо. Лучи света насквозь пронзают меня и я испытываю блаженство, весь без остатка превращаясь в одно большое чувство, становясь частицей Света. Чувствую себя как никогда бесконечно счастливым, устремившись к Свету всем своим существом. Однако что-то мешает полностью слиться с ним. И тут я вспоминаю про турникет. Да, это несомненно он преграждает путь к Свету. Стон сожаления вырывается у меня, и я вынужден остановиться. Кажется будто меня испытали, и теперь я должен пройти чистилище. Но в этом предвкушении нет страха ожидания вечных мук, есть лишь сожаление о невозможности раствориться в блаженстве пронзающего Света прямо сейчас целиком без остатка. И тут я чувствую голос, обращенный не ко мне. — “Он готов”. — К чему именно готов, не успеваю подумать, но ощущаю, как вокруг меня все начинает двигаться, упорядочиваясь, и все мои разрозненные мысли и воспоминания обретают очертания, а сам я вместе с ними становлюсь частичкой Конструкции, имеющей удивительно законченные гармоничные формы. Приятно ощущать себя чьей-то составной частью, хотя чувствую при этом себя не совсем удобно, словно меня просвечивают насквозь, и все попытки казаться не тем, что я есть, просто смешны. Через призму, с помощью которой меня рассматривают, я выгляжу таким, каков на самом деле, без примесей самопредставления и оценок других людей, всеми своими мыслями и делами являясь частицей Замысла, причем не пассивной, а активной. Все говорит о том, что я не только могу, но и должен действовать. Ничего не слыша, весь без остатка превращаюсь в одно большое чувство, улавливая все колебания, которые без труда расшифровываю.

Нет никакого принуждения, ведь я составная часть этой Силы, и подчиняясь закону ее существования, должен действовать, как рука или нога — послушно и без промедления. И в то же время, находясь в составе гармоничной конструкции, ощущаю некоторую неловкость своего положения, словно что-то не так. И это что-то я сам. Стараюсь понять причину дискомфорта. “Не так” присутствует в моем существе, дисгармонируя со всей Конструкцией. Чувствую, что меня ждут и предпринимаю некоторые усилия, чтобы понять свое несоответствие Замыслу. Никто меня не принуждает, но, сколько ни стараюсь, так и не могу найти положения, в котором бы ощущал себя естественно и удобно, — что отвечало бы требованиям совершенства Конструкции и принципам ее гармонии. Так бывает, когда долго ворочаешься в новой постели, пытаясь заснуть, и привыкая к ней, она привыкает к тебе.

Я долго мучительно пытаюсь привести себя в соответствие Целому, но никак не могу добиться гармонии. Чувствую, что за мной внимательно наблюдают, не торопя и не пытаясь помочь. Я делаю отчаянные попытки, но безуспешно. Во мне присутствует какой-то порок, мешающий вписаться в Гармонию. Вероятно, со стороны это видно, но как никто другой это ощущаю я сам. Однако сколько ни стараюсь соответствовать предъявляемым требованиям, ничего не получается, словно кто-то хочет, чтобы я самостоятельно прочувствовал и осознал все свои недостатки.

Я плачу — столь велико желание раствориться в Свете, но мешают темные пятна в душе. Конструкция совершенна, чего нельзя сказать обо мне. Потому-то и не могу с нею слиться. Начинаю понимать, что это своего рода тест на степень моего совершенства, и я не прошел его, хотя это лишь часть испытания, которое мне предстоит пройти. Да, я чувствую, что не соответствую требованиям Гармонии, и горю желанием осознать причины своего несовершенства, понять, в чем именно заключается мой порок.

И тогда обращаюсь к собственной конструкции. Ее составляют обретшие зримую форму воспоминания, мысли, чувства, поступки, оценки других и себя. Моя конструкция сама по себе дисгармонична, а потому не соответствует требованиям Совершенства; и главная причина — в несоответствии между мной и моим духом, моими мыслями и поступками, словами и делами, оценками себя и других, воспоминаниями и ожиданиями, мечтами и желаниями. Это сплошная какофония звуков, соединение несочетаемого. Я хотел одного, а делал противоположное, думал одно, а говорил другое, желал и тут же предавал свое желание, клялся и сразу же отрекался, предъявляя к другим повышенные требованиям, а к себе заниженные. Все это звучит одним большим омерзительным диссонансом. Все во мне борется друг с другом, и сам я воплощение конфликта с собой, окружающим миром и людьми. Между тем, в Свете существует только то, что гармонично. И если во мне нет чистоты и прозрачности, то я не могу стать частичкой Света. Страстно желаю раствориться в его лучах, чтобы унестись вместе с ним в бесконечное переживание радости и блаженства, но до тех пор, пока во мне остается что-то темное, я не в состоянии раствориться в этой сверкающей чистоте; и Свет, просвечивая меня насквозь, уходит мимо.

Нужно во что бы то ни стало добиться прозрачности. Но пока я полон противоречий, пока продолжаю конфликтовать с собой и с другими, во мне не может быть гармонии, а значит, я никогда не достигну вечного блаженства. Нужно привести в соответствие с принципами Совершенства свои мысли и чувства, оценки себя и других, мечты и желания, слова и дела.

Меня терпеливо ждут. Я должен сам прочувствовать, понять, сделать вывод, дать оценку и принять решение. Нет ни контролеров, ни судей. Судьей я должен быть себе сам. И потому лгать невозможно, как невозможно просить о снисхождении. Истина заключена в Гармонии, и никакой другой правды нет и быть не может.

Это самый настоящий Страшный Суд, хотя скорее мучительный, нежели страшный, хотя вовсе и не суд. Я должен сам оценить себя в отсутствии прокурора и защитника. Последний вообще не нужен, поскольку я не хочу себя защищать — ведь мне нужна правда. Да и цель этого судилища не в том, чтобы покарать по заслугам. Напротив, только осудив себя, я в результате должен понять, почему во мне нет гармонии, почему я полон противоречий, которые не позволяют слиться с Общей Гармонией и раствориться в Свете. Всякая попытка казаться лучше, чем я есть на самом деле, может только помешать. Я хочу блага себе, а потому должен без всякой предвзятости разглядеть все без остатка, осознать порок, создающий во мне противоречия, выявить его и попытаться исправить. Другого способа преодолеть в себе дисгармонию не существует. И поскольку очень хочу стать частичкой Света, обрести ни с чем не сравнимое блаженство, то без промедления принимаюсь за дело.

Прежде всего чувствую, что порок этот не есть какое-то не зависящее от меня качество, это результат всей моей жизни, и избавиться от него можно, лишь изменив свою жизнь. В то же время это не врожденный порок, а то, что было привнесено в меня окружающими людьми и воспринято как определенные “правила игры”. И теперь все это во мне. Но я уже не тот мальчик, каким помнил себя с детских лет. Воспринятое извне стало частью меня самого.

Чувствую, как темное пятно в душе с трудом поддается растворению. Оно, словно вирус, развивалось и увеличивалось благодаря моему же собственному бездействию, используя мои жизненные силы. Это чужеродное тело жило, питаясь слабостями воли и неразвитостью ума. Всякий раз, когда я уступал, поступая против своего чувства или убеждений, когда играл по правилам чужой и ненужной мне игры, чужеродное тело, как раковые клетки, росло и поглощало меня все больше и больше. Я чувствовал, что поступаю неправильно, но предавал себя, попадая во власть чужого во мне. Правда были моменты, когда все мои усилия оканчивались крахом, и я на некоторое время оказывался свободен от влияния чужеродного начала, но в который раз упустив даруемый шанс свернуть с ложной дороги, я вновь поддавался постороннему влиянию, проявляя слабость в выборе своего пути. И хотя у меня в большей степени не получалось, чем получалось, по инерции, или в результате собственной слабости, я брел словно во сне, абсолютно не радуясь успехам. Меня поздравляли, однако приятно было только моему чужому. Это он выигрывал, он побеждал, это был его успех. Мне же это не приносило никакого удовлетворения. Хотелось сбежать, но от себя убежать невозможно. Находясь в плену собственного чужого и поддаваясь примеру и убеждению других людей, я все меньше и меньше мгновений был самим собой. Тот мальчик умирал, зато рос и процветал другой. Но и тот другой — и умирающий мальчик, и преуспевающий бизнесмен — все это я; и как невозможно разъединить составляющие целого, так невозможно избавиться от их противоборства, причиняющего мне невероятные страдания.

Трудно прекратить эту непрекращающуюся схватку за лидерство, как невозможно расчленить себя, пытаясь отделить чужого в себе от того, что сочетается со светом и может раствориться в нем. Как всякое чужеродное тело вызывает реакцию отторжения, так и существо мое корчится в самоистязающих попытках освободиться от того, что является частью меня самого. Мне не просто больно, но тошно, и кажется, что сейчас вырвет. Извиваюсь, приноравливаясь различными сторонами своего Я, но так и не нахожу себе места в гармоничной конструкции Совершенства. Разделить себя невозможно, и чужой здесь — я сам. Не могу не понимать, что войти в гармонию с Единым и раствориться в Свете нельзя, не освободившись от всего темного, но разделить себя на части не в состоянии. И как ни мучит душевная рвота, я не в силах освободиться от чужого во мне, то есть от самого себя.

Эту муку невозможно чему-либо уподобить, настолько неразрывно сочетается в ней потребность в блаженстве и боли, где страдание является средством обретения радости. Только через страдание я могу понять, как нелегко выбросить из себя чуждое, что вредит мне, мешая стать частью Творения. И как не могу избавиться от самим же выбранных мук, так не могу отказаться от желания слиться с Гармонией и раствориться в Свете. Вдруг в который раз вновь возникает успокоительная мысль, словно кто-то шепчет мне — “Ты просто устал. Признайся себе в этом, и тебе сразу станет легче. Это избавит от страдания. Ты грешен, как все люди, а потому тебе многое можно простить. Признайся и смирись с тем, что ты слаб, что грешил и будешь грешить, и это освободит тебя от мучительных страданий. Ведь у тебя уже почти нет сил, ты устал от этого самоистязания и выдохся. Успокойся, признайся, что ты слаб, и смирись”.

Да, я действительно устал; и эта мысль кажется если не спасительной, то хотя бы дает временную передышку, принося некоторое успокоение. Знаю, это не освободит от страдания, потому что я сам выбрал его, сам пошел на это очищение, стремясь избавиться от всего темного в себе. Но устал, а изматывающая тошнота привела в состояние полного изнеможения. Понимаю, что признание в собственной слабости лишь успокоит, но не избавит от мук, однако как приятно вновь вернуться к привычному самообману. И если бы не Свет, в котором все видно, я бы, наверно, не справился с соблазном. Это все равно что признать собственную неспособность слиться с Единым и отказаться от предоставленной возможности избавиться от порока в себе, а значит, навсегда расстаться с желанием унестись вместе с потоками Света в бесконечную глубину освобождающей радости. Но если я слаб, значит, недостоин, и мне нет места в Гармонии.

Если я все же хочу стать частицей Творения, то не должен избегать страданий, не должен уходить от предложенной мучительной работы по избавлению от всего чуждого в себе. Эта успокоительная мысль о собственной слабости есть в какой-то мере отречение от себя и от надежды на радость. Но если выберу успокоительную ложь, которая не нужна никому, в том числе и мне — я обречен! Да, хотя и трудно, однако легче перенести мучительную рвоту, чем постоянно испытывать изматывающую тошноту от сознания собственной лживости. И как ни тяжел путь к Истине, но это, безусловно, легче, чем вечные блуждания и прятки с самим собой. Зачем лгать себе? Потому что я слаб? Потому что самообман, пусть даже на время, утешает? Без него не прожить? Да!

Нет, я не слаб. Самообман это искушение, это бегство от Истины и от самого себя. Но зачем я это делаю, если все понимаю? А может быть, почему? Опять же, потому что слаб? Но в чем суть этой слабости? Слабость найти в себе силы и выбрать себя, перенести самим же выбранные страдания, обрести то, что искал? Действительно, проще проявлять слабость, а потом искать себе оправдание, ведь это есть попытка найти оправдание самообману. Тогда к чему вся эта ложь? И есть ли это попытка защитить себя? Наверно. Но от чего? Ведь если перед тобой Истина, то не легче ли признать ее? Не понимаю, зачем вся эта ложь. В ней нет смысла, но ей должно быть объяснение.

Бессмысленно искать оправдание тому, что уже состоялось. Все можно объяснить, хотя по сути это ничего не меняет. Можно сколько угодно говорить о собственной слабости, искать оправдание своим неблаговидным поступкам, но искупить их невозможно ничем. Что мое, то мое. Можно оправдывать их, в том числе и слабостью, но от этого они не исчезают. Никакое милосердие не избавит меня от своих темных делишек, и никакая любовь не искупит однажды содеянного зла. Но и смириться — значит отказаться от надежды. Справедливость выше милосердия, потому что помогает не слабости, а силе в человеке. Не должно быть милосердия без справедливости. Никто тебя не простит, если ты сам себя не простишь. А простить себя гораздо труднее, чем простить кого-либо. Прощение не должно потворствовать слабости, но быть проявлением любви и справедливости, а потом уже милосердия. Важнее чужого прощения собственное прозрение и неповторение сделанных однажды ошибок. Безусловно, можно простить незнание, но нельзя простить самообман. И не нужно прощать, иначе эта слабость станет прибежищем следующей лжи. Признание собственных грехов и память о сделанных ошибках лишь помогут не повторять их. Простить способен только Бог. И он простит, но не избавит нас от нас самих.

Прожив тридцать три года, чего я добился? Жена ушла от меня, и никакая любовь и забота не смогли удержать ее. Она выбрала другую жизнь, отказавшись от моей любви. А я так старался жить для нее, мечтая воплотить в ней мои надежды и чаяния. Но все напрасно. Она только сожалеет о прожитых со мною годах.

Моя дочь не знает меня, а мои стремления отдать ей все самое лучшее не достигают ее. Тот смысл жизни, который я видел в ребенке, также не оправдался. Дочь не знает и, наверно, никогда не узнает правды о своем отце. И сколько я ни старался передать ей свою нежность, видимо, все прошло бесследно. Мой ребенок навсегда лишен моей любви.

Мать так и осталась чужой для меня женщиной. Она не испытывает любви ко мне. Попытки любить ее были обречены на провал ею самой. Не знаю почему, но я никогда не чувствовал ее себе родной и даже близкой. Мать боялась меня, я избегал ее. Что же она сможет сказать на моих похоронах? Вряд ли я был хорошим сыном. И сколько не пытаюсь, не могу вспомнить материнской ласки. Даже с матерью не было любви!

Сестра полная мне противоположность. И совсем не странно, что она обрадовалась моей смерти. Чего же большего!

Друзей у меня нет. Этим все сказано! Приятели не понимают и не принимают меня, стараясь отгородиться от чуждых им мыслей. И сколько я ни пытался говорить с ними о сокровенном, всегда натыкался на стену непонимания и отчуждения. Ни капли искреннего сожаления не испытает ни один из них по поводу моей гибели. Что же это за друзья! Никто не будет спасать меня ценой собственной жизни. Да что жизни, поступиться даже частичкой собственной выгоды ради меня не захочет ни один из них. Приятели приходили и уходили, а друга так никогда и не было. Даже к тому, кто мне был наиболее близок, я так и не смог найти ключик. Володя всячески избегает разговоров о проблемах, которые должны быть для нас общими.

И какая польза от моих трудов, если никто, абсолютно никто искренне не пожалеет о моей смерти, ни у кого не появится чувства невосполнимой утраты и ощущения пустоты от моего исчезновения? Кому нужно все сделанное мною, если некому вспомнить меня добрым словом? Вот итог тридцати трех прожитых лет. Так стоит ли жить дальше, если за все эти годы так и не возникло искренней привязанности и дружбы, любви и благодарности? Не было ничего настоящего; только чужой во мне вырос, поглотив все первородное.

Никто так и не захотел понять и полюбить меня. И все, что они сейчас обо мне думают, вызывает лишь чувство обиды и горечи. Я пытался, пытался, но, оказывается, так и не сумел найти понимания, сочувствия и любви. Мои чувства оказались непринятыми, поступки изолганными, мысли извращенными. Все искреннее, шедшее от сердца, было или не принято, или не понято, или же обращено против меня. Я так и остался для них чужой, чужой для себя и чужой для других. Не только меня, но даже чужого во мне они не захотели принять. Разве это не приговор?! Достойна ли моя жизнь положительной оценки? Скорее, неудовлетворительной. И какой может быть прок от ее продолжения? Нет, лучше не жить вообще, чем продолжать жить как прежде! Жизнь не получилась. Я сам так и не понял, зачем существовал, меня не поняли близкие, и все, что хотел сделать, оказалось либо несделанным, либо невостребованным. Что жил, что не жил — никому от этого ни холодно, ни жарко. Вот и все. Таков приговор. И даже то немногое, что осталось после меня, вряд ли достойно внимания. А общий итог отрицательный. Так решил я сам. И обжалованию этот приговор не подлежит. Так я полагаю.

Печально, и хочется плакать. Все кажется безнадежным. Какой смысл сносить муки, если никто не пожалеет меня. Какой смысл жить такой жизнью, и вообще, какой смысл могла иметь моя жизнь?

— Еще не все потеряно, — вдруг слышу вблизи себя потаенный голос.

В нем столько незнакомой любви, что думаю, ошибся и голос только показался мне знакомым. Но нет, пусть давно, но я его несомненно слышал, и он был мне когда-то очень дорог.

— Не суди себя строго, — вновь звучит в тишине.

— Кто ты? — спрашиваю с дрожью в голосе, пытаясь разглядеть в темноте того, кто дарит надежду на понимание и сочувствие.

— Ты не узнал меня?

Конечно же, это голос отца! Как я мог не узнать его?! Хотя прошло целых шесть лет...

— Ты ведь помнишь тот последний год моей жизни, в особенности последние дни. Хотя между нами никогда не было близости, мы все же смогли преодолеть отчуждение и буквально в последние часы полюбить друг друга. Я, конечно, сам виноват, что мы так долго не испытывали взаимной симпатии, но согласись, мне так же трудно было переступить через воспоминания о наказаниях, которым я по глупости подвергал тебя. Ведь я очень хотел любить тебя, но не всегда получалось. Ты ведь не можешь не помнить, как я переживал по поводу твоих неудач и как радовался, когда мне удавалось покупать тебе книги. Однако произнести слов любви я так и не смог. Я чувствовал, что ты испытываешь любовь ко мне, и очень благодарен тебе за эти молчаливые признания. Ты даже не представляешь, как они были нужны мне в последние дни. Тогда я, так же как и ты сейчас, мучился сознанием бесполезности прожитой жизни, подводил такой же неутешительный итог. Ты знаешь — ни моя жена, ни дочь, ни работа не могли дать мне того, что давал ты своим молчаливым участием. Это было единственное светлое пятно в моей жизни — твое непроизнесенное признание в любви. Уже после смерти я видел и твою заботу, и безразличие окружающих. Действительно, после того как я умер, наша связь стала отчетливее, а общение доверительнее. И не вини других в том, что они не поняли, не приняли и не полюбили тебя. Во всей своей несостоявшейся любви я виню только себя! Не будь слишком категоричен к другим, ведь все свои беды ты создал сам. Это не они не поняли тебя, а ты не смог найти понимания в других. Ведь принимают тебя настолько, насколько ты впускаешь в свое сердце, а все проявления заботы и внимания к тебе есть зеркальное отражение собственного участия в жизни окружающих людей. Ты винишь других в том, что они не любили тебя, тогда как сам не очень-то старался любить. Ты любил больше всех себя самого, так чего же удивляться, что и окружающие поступали точно так же. Неужели ты так и не понял, что просто не умел любить других? Да, ты хотел любить и хотел искренне. Но этого мало. Любить — значит отдавать себя, не требуя ничего взамен. А ты всегда думал в большей мере о том, чем отплатят тебе на твою любовь, тогда как любовь не нуждается в оплате. Она самоценна. Любовь измеряет все, и ничто не может измерить ее. Другого эквивалента в жизни нет. Если ты хочешь любви — люби! Если же хочешь чего-то от любви, тогда не сожалей об ее отсутствии.

— Но ведь я пытался, я хотел любить!

— Нужно еще уметь любить.

— Но это же очевидно: я люблю и поступаю в соответствии с этим чувством. Разве этого мало?

— Истинная любовь не от себя и не для себя. Люби и отдавай себя целиком, даже когда никто не отвечает на твое чувство. Любовь делает тебя чище и светлее. И что еще есть ценного в жизни, что может пригодиться тебе? Люби и не требуй ничего взамен. И ничего не бойся. Ведь смерти нет! И нет ничего, что бы ты мог сохранить в себе, кроме любви. Вся твоя дисгармония от тебя самого, точнее от твоей неспособности быть самим собой и любить. Раз ты хочешь любви — так люби!

— А если в ответ я получаю только ненависть? Как быть тогда?

— Все это от страха и неумения любить. Когда ты любишь, старайся больше думать о другом, о том, кого любишь. Ответа, а тем более платы, — не жди. Все хотят любви, но мало кто хочет любить. Большинство просто не умеет, от того и все беды. Любовь — это воплощенная мудрость. Научись любить, и ты станешь мудрым. Но это нелегко и дается не сразу. Так учись. Возможность любить дается всем, но мудрыми становятся немногие. Не бойся быть чужим, но и не бойся чужого. Только любовью ты сможешь преодолеть чуждое в себе, и только с помощью любви ты перестанешь быть чужим. От того, насколько научишься любить, зависит, станешь ли ты счастливым. Люби, учись любить и учи других своей любовью.

— Но как, как на зло отвечать добром, как любить врагов, как преодолеть ненависть? Как?

— Прости, я не в силах ответить на этот вопрос. Это может сделать только тот, кто научился на своем собственном опыте. И Он.

— Кто Он?

Отец молчит. Но безмолвие пустоты длится недолго. Я жду ответа. Вдруг поток света врывается и пронзает меня. И вновь испытываю удивительное ощущение полета. Мощь окрыляющего потока растворяет меня, превращая в одно большое чувство, подобное поцелую спящему ребенку, и я задыхаюсь от переполняющей меня нежности и упоительного трепета, охватившего все мое существо. Что это за блаженное переживание и откуда оно? Назвать его каким-то одним словом невозможно, да и вспомнить что-то подобное я никогда бы не смог. По своей силе и остроте оно ни с чем несравнимо, но необъяснимым образом понимаю, что оно останется со мной навсегда.

— Я люблю тебя.

Кому принадлежит этот удивительно приятный и спокойный голос? Ослепительный свет оставляет возможность только чувствовать, и я вновь чувствую слова, которых всегда ждал, но никогда не слышал.

— Я люблю тебя!

— Кто ты? — спрашиваю с надеждой и страхом.

— Я тот, кто любит тебя.

Более не знаю, что спросить, и потому замолкаю, без остатка отдаваясь пронзительному чувству. А ровный, удивительно спокойный и приятный голос звучит, как голос матери, убаюкивающей ребенка, вызывая приливы блаженного и давно позабытого чувства, которое когда-то я оставил в своем детстве. И каждое слово поднимает меня ввысь, превращая в Свет и растворяя в Радости.

— Теперь ты знаешь — Я люблю тебя. И ты знаешь, что такое Любовь. Чувство любви, как поручень, за который, если держишься, то никогда не заблудишься, а если упадешь, то быстро поднимешься. Но путь твой не под уклон, а потому держись крепче, если хочешь твердо стоять на ногах и двигаться вперед. Любовь это маяк, который тебя всегда верно сориентирует в суете сует. Я люблю тебя и ты люби меня, и все свое чувство, и то добро, которое оно порождает, отдавай смело, и ничего не бойся. Никто не будет любить тебя больше, чем Я. И не ищи другой любви, но делись этим чувством с окружающими, и тогда будешь счастлив. Я знаю, как нелегко любить каждого, в том числе и врага своего. Но не бойся их, ведь никто не поймет тебя лучше и не примет тебя больше, чем Я. Если ты будешь любить их ради Меня, то враги скоро перестанут быть врагами, потому что они так же, как и все, хотят любви. Я всегда буду с тобой, что бы ни случилось. Помни обо мне, слушай Меня, и Я помогу тебе научиться любить. Никто не сможет причинить тебе зла, если ты будешь любить. Эта любовь сделает тебя мудрым, и никакое зло не сможет побороть тебя, потому что всякое зло не от мудрости. А ненависть — это лишь невостребованная любовь. Обратись к ней, и ты убедишься, как быстро она возвратиться в свое естество. Любовь открывает все двери, если ты будешь достаточно терпелив и настойчив. Люби Меня и всех ради Меня, и тогда не будет страха в сердце твоем. Смерти нет. И ничего нет, кроме Любви. Ни у тебя, ни у Меня. И если ты придешь ко Мне с любовью, то Я приму тебя. Но если не будет любви в сердце твоем, Я не смогу помочь тебе, и вряд ли мы встретимся. А ведь Я хочу, чтобы мы были вместе. Потому что Я ТАК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Теперь ты понял, что никто, кроме тебя самого не сможет судить тебя. А потому не суди, но люби, если хочешь помочь себе и другим. И постарайся полюбить чужого в себе, ведь он — это ты сам. Ты неплохо начал, но запутался, и тебе нужно продолжить. Я помогу тебе. Только слушайся Меня и верь Мне! Ты не готов еще, и сам это понял. Ты хочешь спросить Меня, что есть Истина? Но найти ответ ты должен сам, и обязательно найдешь, если будешь любить. Я надеюсь и жду от тебя помощи, как и ты ждешь поддержки от Меня. Я люблю тебя и нуждаюсь в твоей любви, так же, как и ты нуждаешься в Моей. Так люби, и этим ты поможешь Мне любить тебя.

Темная пелена рассеивалась. Двое склонившихся женщин внимательно всматривались в его лицо.

— Он приходит в себя, — произнесла одна.

— Хорошо, — послышался мужской голос. — Сколько он был без сознания?

— Около двух часов, — ответила вторая и, обращаясь к лежащему на операционном столе, спросила:

— Как вы себя чувствуете?

Еще не понимая, что происходит, он машинально ответил:

— Нормально.

— У вас не кружится голова, не подташнивает?

— Вроде бы нет, — ответил он. — А что со мной? Где я?

— Не волнуйтесь. Вы в больнице. Помните, как вас зовут? — спросил мужской голос.

— Да, конечно, помню. Крестовский Дмитрий Валентинович. А что случилось, почему я здесь?

— Вот бегаете по улицам без оглядки, — произнес мужчина, делая укол, — а потом лечи вас. Тебя сбили на дороге.

Вокруг суетились медсестры, а пожилой врач уверенными движениями накладывал швы на голенях пострадавшего. Одна из медсестер осторожно приподняла голову больного, а другая стала накладывать повязку, предварительно обработав рану на затылке.

— Помнишь, кто тебя сбил? — спросил врач.

Больной примерно минуту напряженно молчал, видимо, пытаясь вспомнить, но ничего кроме лучей заходящего солнца и дороги так и не припомнил. Хотя, как ему показалось, он видел блеск от какой-то машины. Да, была автомашина “волга” старого образца, ее раскрытая пасть блестела в лучах заходящего солнца. Это все, что он мог вспомнить.

— Наверно, меня сбила “волга”, — неуверенно ответил пострадавший. — Но как это могло случиться, не могу понять. Ведь я собирался сесть на автобус, а послезавтра лететь отдыхать к морю. И вот на тебе.

Сестры молчаливо делали свою работу, а врач отдавал распоряжения. Тот, кого звали Дмитрий Крестовский, вертел головой в разные стороны, пытаясь понять, как это он вдруг вместо автобуса оказался в больничной палате.

Закончив осмотр ног, врач сказал:

— Благодари бога, что остался жив. Ты вообще сравнительно легко отделался. Могло быть значительно хуже. Правда, открытый перелом обеих голеней тоже дело нешуточное, но главное — голова и позвоночник не пострадали.

“Ничего не скажешь, повезло, — подумал Дмитрий, — собирался к морю, а оказался в реанимации, да еще в чужом городе”. Но беспокойства по этому поводу он почему-то не испытывал. Даже с каким-то необъяснимым облегчением Дмитрий вздохнул и откинулся на больничную койку. — “Действительно, могло быть и хуже”.

Его стали осторожно перекладывать на каталку.

— Сейчас на рентген, затем в травматологическое отделение. Левую ногу на вытяжение, правую в гипс, — распорядился хирург. Голос его звучал уверенно, и эта уверенность передалась Дмитрию.

— В общем, ничего необычного, — сказал врач, обращаясь к Диме. — Не ты первый, не ты последний попадаешь под колеса. Скажи спасибо, что живой.

— Спасибо, — тихо произнес Дмитрий, задумчиво глядя в потолок.

— Живи на здоровье, — сказал врач, и улыбнулся.

Каталку везли по коридору. На стыках она вздрагивала, но боли Дмитрий не чувствовал. Были еще лифты и коридоры, повороты и снова лифты. Он смотрел по сторонам, полностью отдавшись на волю судьбы. В конце концов, она была не такая уж несчастливая. Чувство покоя и безразличия к происходящему полностью подчинило себе. Даже когда делали уколы и прокалывали ногу спицей, Дмитрий ничуть не испугался. Это было так приятно — нырнуть в глубину покоя от повседневной сумятицы и суеты. Все волнения были позади, и уже этим одним он был счастлив.

Первое, что увидел Дмитрий, когда его привезли обратно в палату, были сосны, те самые сосны, которые он мечтал видеть каждый день в своем окне и на которые обратил внимание при посещении пожилой женщины с больными ногами. И вот, эти чудесные сосны росли перед окнами палаты, в которой ему предстояло провести неизвестно сколько времени. Глядя на прекрасный вид, открывающийся из окна, Дмитрий удивился тому, что сбылось его недавнее желание.

В палате было еще трое человек, но Дмитрий ни на кого не смотрел и ни с кем не хотел разговаривать. Когда медсестры ушли, он с удовольствием расслабился и, облегченно вздохнув, подумал: “Слава богу, наконец-то высплюсь”.

Вдруг, словно вспомнив что-то, Дмитрий испуганно стал шарить у себя на груди. Обнаружив цепочку с крестиком, который весь был в запекшейся крови, Дмитрий облегченно вздохнул. Ни вытянутая под грузом левая нога, ни загипсованная правая не могли помешать как никогда тихому и умиротворенному сну. Последняя мысль, которая успела мелькнуть в сознании, не очень-то удивила. “А ведь я хотел этого”.

Хотел? Да, хотел. И вот уже солнце ласкает своими теплыми лучами, а свежий ветер треплет растрепавшиеся волосы. Успевшие нагреться крупные гладкие камни приятно касаются спины. Мелкие волны лижут прибрежную гальку, а нежный шум пробуждающегося моря ласкает слух. Как приятно вот так лежать и ни о чем не думать. Вокруг только море, камни, солнце и сосны, закрывающие стеной маленькую бухточку от проходящей вблизи автострады.

Сосны. Единственные живые свидетели моего присутствия. Они окружают меня, простирая свои ветви, как руки, словно стараясь оградить от посторонних взглядов. В их заботливых объятиях я чувствую себя защищенным, и многолетний покой этих живых существ передается мне. Смотрю на них, и удивительное ощущение их мудрости проникает в меня. Закрываю глаза и весь отдаюсь приятному шороху прибоя, а крик чаек напоминает о том, что наконец-то я у моря. Один, и нет никого вокруг. Боже, как хорошо!

Чувствую, как своим шершавым языком собака лижет меня в губы и в нос, и от этого испытываю безмерное чувство любви. Открываю глаза, и вижу нос, коричневые зрачки, розовый собачий язык. Мой песик еще совсем маленький, и нерасплесканная нежность, которую он стремится выразить своими ласками, говорит о его щенячьем возрасте. Никто меня никогда так не любил, и я ни к кому не испытывал столь сильного чувства. Пес ставит лапы мне на грудь, и чувствую, как он старается выразить свою любовь ко мне. Кидаю палку, и мой пес стремительно бежит, прыгает в воду и плывет. Он такой же непоседа, как и моя дочка, и столь же непосредственно выражает свои чувства.

Что-то нежное касается руки. Оборачиваюсь, и вижу, как пушистая кошечка трется мордочкой и проводит хвостом по руке. Она завлекающе мурлычет и старательно выгибает спину, всем своим видом показывая желание поласкаться. Беру ее к себе на грудь и рукой глажу ей шерстку. Она мурлычет и трется своей щечкой о мои пальцы. Кошечка приходит ласкаться, всем своим вызывающим поведением требуя заботы и нежности. Когда же я стараюсь передать ей свою любовь, она вначале терпеливо сносит мои ласки, а потом соскакивает с рук и гуляет сама по себе, всем видом подчеркивая свою независимость. В отличие от собаки, она не ждет, а настойчивым мяуканьем требует. Я смотрю в ее зеленые глаза и почему-то вспоминаю о жене. Кошечка очень похожа на мою супругу: когда ей надо, то ласкается и требует, а когда получит, то на время исчезает без всякой благодарности. Видимо, угадав мои мысли, киска соскакивает с руки, на прощание слегка царапнув мою ладонь. Вот и вся любовь.

Снова закрываю глаза и всем телом вытягиваюсь на теплых камнях. Вдруг чей-то резкий голос врывается в мое сладостное безмыслие.

— Эй, что вы тут делаете? Вам здесь находится нельзя. Посторонним вход строго запрещен. Это пляж для инвалидов.

Приподнимаюсь на локтях и сквозь щелки полусомкнутых глаз вижу, как какие-то люди медленными движениями заполняют еще недавно безлюдное место. Привыкнув к яркому солнцу, полностью открываю глаза, и моему взору открывается ужасное зрелище. На фоне изумительной голубизны моря и очаровывающего очертания камней появляются калеки. Некоторые из них в колясках, другие на костылях, третьи с клюшками. Вид их уродливых тел настолько контрастирует с красотой морского берега, что ощущение совершенства мира сразу же пропадает, а блаженное состояние полностью улетучивается. То, что еще несколько мгновений назад говорило об удивительной гармонии природы, теперь вызывает отвращение.

Вижу, как отстегиваются протезы, и казавшиеся обычными люди на глазах превращаются в безногих и безруких уродов. Какие-то постаревшие дети неуклюже двигают своими телами, стараясь приблизиться к воде, а некоторые из безногих инвалидов медленно ползут к трепещущим волнам. Скопище уродов вызывает чувство омерзения. Не могу смотреть на это и закрываю глаза. Слышу напряженное дыхание и прерывистые стоны тех, кто так же, как и я, хотел бы слиться с морской стихией, чтобы, ощутив себя частью совершенной природы, хотя бы на время позабыть о тех страданиях, которыми полна повседневность.

Пытаюсь встать, чтобы уйти и не видеть этого отталкивающего зрелища. Я хочу в одиночестве насладиться красотой, но ноги почему-то не слушаются меня, а спина затекла от долгого лежания на камнях. Пытаюсь перевернуться, но не могу. Камни все больнее впиваются в спину, и все тело начинает ныть. Не выдерживаю этой муки, открываю глаза и... ничего не вижу, ощущая лишь холодный липкий пот на теле.

Мягкий лунный свет позволяет увидеть сосны. Наконец глаза привыкают к темноте, и он напряженно всматривается в окружающую обстановку, пытаясь понять, куда делся берег моря и почему не слышен плеск волн. Постепенно Дмитрий вспомнил, что находится в больничной палате, а мучительная боль идет от ног, одна из которых на подставке, а другая скована гипсовой повязкой. И лишь сосны те же. Они внимательно всматривались в его лицо, не давая окончательно прийти в себя. Боль все росла и постепенно сделалась невыносимой. Не зная, где и как найти облегчение, Дима начал тихо стонать, чем разбудил соседа по койке.

— Что, плохо? — спросил тот. — Сильно болит?

— Да, — ответил Дмитрий, и ощутил, что помимо боли испытывает острую потребность сходить в туалет. Но обе ноги были прикованы, и он не знал, что делать.

Сосед привстал с постели и нажал тумблер. Послышался резкий звонок и загорелась лампочка у прикроватной тумбочки.

— Сейчас придет сестра, — с ноткой понимания и участия сказал сосед.

Дмитрий не знал, как поблагодарить своего нового товарища. О туалете спросить почему-то не решился. Открылась дверь, и в палату вошла женщина в белом халате. В руках она держала шприц и ватку.

— Сейчас сделаем укол, и полегчает, — с трогательной заботой сказала она. — Не бойся, я делаю не больно. Поворачивайся на бок.

Дмитрий попытался повернуться, но резкая боль в ногах остановила. Сестра приоткрыла одеяло и ваткой протерла ягодицу. Укол был, действительно, почти безболезненный. Дмитрий не успел сказать спасибо, а сестра уже закрыла дверь.

Некоторое время он лежал без движения. Боль постепенно начала утихать, и закрывшись до подбородка одеялом, Дима вновь заснул. Вода казалась удивительно холодной. Тело пробивал озноб. То погружаюсь, то всплываю, но плыть не могу. Руками барахтался, а ноги почему-то бездействовали. Начал усиленно работать руками, чтобы хоть как-то согреться, и вдруг услышал:

— Эй, вылезай скорее на берег. Тебе что, больше нечего делать? Тебя ждут, а ты тут отдыхаешь. Может быть, тебе нужна утка?

— Что?

— Вам нужна утка?

— Какая утка?

— Ут-ка.

Все еще не понимая, при чем здесь утка и зачем она, Дмитрий открыл глаза и увидел, что перед ним стоит молодая женщина в белом халате.

— А в туалет вы хотите? — спросила она.

— Да, хочу.

Медсестра повернулась и вышла из палаты. Дима окончательно проснулся.

— Ты что, никогда уткой не пользовался? — спросил у Дмитрия сосед по палате, лежащий на койке справа.

— Никогда, — ответил Дима, смутившись.

— Привыкай, — сказал сосед. — Теперь многому научишься.

Вернулась медсестра, держа в руках стеклянную посудину.

— К сожалению, мужских нет, — сказала она, — попользуйтесь женской. — И смущаясь, спросила:

— Вам подать?

— Нет, спасибо, я сам, — ответил Дмитрий, засунув утку под одеяло.

Только сейчас он почувствовал, что абсолютно мокрый. Если бы не толстый слой поролонового матраса, он, наверно, лежал бы сейчас в луже. Преодолевая смущение, не без труда, Дима оправился и протянул слегка наполненную утку медсестре. Она взяла посудину и исчезла за дверью.

— Скоро завтрак, а потом обход, — сказал сосед и, обращаясь к Дмитрию, спросил:

— И как же это тебя угораздило?

— Не знаю, — ответил Дмитрий.

Принесли завтрак. Это была его любимая рисовая каша и кусочек хлеба с маслом. Приподнявшись на локтях, Дима осторожно стал есть. Только съев все без остатка, он почувствовал, как голоден. Медсестра принесла чай и сахар, при этом как-то странно посмотрев на Дмитрия.

Он лежал и молчал, а в голове словно снежный ком росли воспоминания, перемешиваясь со странным ощущением, оставшимся после сна. Тревожные мысли образовывали хоровод, который становился все больше, и кружился все быстрее, вызывая головокружение и неприятное ощущение тошноты. Не зная, как справится с охватившим его смятением, Дмитрий закрыл глаза.

Страха он не испытывал. По большому счету, страха он не помнил с тех самых пор, как впервые залез внутрь подводной лодки, на которой ему пришлось служить в военно-морском флоте. Тогда впервые он узнал, что такое подчиниться судьбе, ощутив за спиной нечто, что назвал впоследствии своим ангелом-хранителем. Смирившись с участью подводника, готовый в каждую минуту умереть, Дмитрий вскоре поверил в фатум — настолько невероятными оказались все перипетии его воинской службы. Несчастья необъяснимым образом обходили Дмитрия стороной, и он несколько раз убеждался в невидимой поддержке и неожиданной, неизвестно откуда приходящей помощи. Признавая присутствие рядом ангела-хранителя, Дмитрий все более укреплялся в надежде когда-нибудь понять смысл оказываемой ему помощи. “Чему быть, того не миновать”, — часто повторял он, однако старался не искушать судьбу, прислушиваясь к никому кроме него не слышному шепоту, который иногда раздавался за спиной.

Но сейчас Дмитрия не отпускало беспокойство, с которым он не знал, как справиться, и которое с каждым мгновением все более подчиняло не только сознание, но и все его существо.

Делать было нечего. Двигаться могла только верхняя половина тела, а потому ничего не оставалось как лежать и предаваться мыслям и чувствам, которые вихрем проносились в душе. После очередного укола боль стихла, и Дмитрий мог свободно обдумать то необычное положение, в котором оказался. Чем больше он размышлял, тем большее беспокойство испытывал.

“Что будет со мной? Кому и как сообщить о том, что я нахожусь здесь? Что же теперь будет с моей работой? Как мне теперь жить? Неужели я навсегда останусь инвалидом?”

Все эти вопросы роем клубились в голове, и Дмитрий не находил ответа ни на один из них, не зная, как справиться с этим головокружительным хороводом, хотя где-то в глубине души еще сохранялся покой, который Дмитрий испытал, когда лежал на каталке. Необъяснимым образом Дима ощущал значительность произошедшего с ним, и оно не казалось ему случайным. Более того, прикованный к больничной койке, в чужом городе, без всякой возможности бежать куда бы то ни было или звонить кому-либо, Дмитрий думал о том, что теперь никогда не увидит ни теплого моря, ни горячих камней. И наряду с этим ему казалось, что произошедшее с ним есть не что иное, как исполнение его неосознанных желаний, обретение долгожданного покоя и приятного состояния ни к чему не обязывающей несвободы.

“Теперь наконец-то будет возможность спокойно поразмышлять о прожитом”, — подумал Дмитрий.

Последние несколько лет он жил исключительно заботами завтрашнего дня — не было времени подумать о прошлом и настоящем, не то что заглянуть в будущее. И хотя Дмитрий постоянно испытывал в этом потребность, однако каждый раз, едва касался подушки, засыпал крепким сном, а наутро нужно было опять бежать куда-то и делать какие-то всегда срочные дела. Как и всякий человек, время от времени он нуждался в уединенном размышлении о текущем, прошедшем и будущем, но как большинство людей, не имел времени предаваться таким мыслям, или же просто не хотел, поскольку более важными казались завтрашние неотложные дела. Казались!

Он жил так, чтобы не было ни одной свободной минуты задуматься над тем, зачем живет и нужно ли выполнять то, что требует от него общество. В общем, жил для всех никому не нужной жизнью — спешил, хотел везде и все успеть, чувствуя в этом власть над временем и ходом событий, но в глубине души желая сбежать от этой повседневной суеты. В памяти осталась однажды услышанная фраза, что только в больнице и тюрьме, как нигде, имеется возможность подумать о прожитом. Но вряд ли он мог желать попасть в автомобильную катастрофу, чтобы оказаться в больнице с открытым переломом обеих ног.

Смута в душе возросла еще больше, когда Дмитрий вдруг вспомнил недавний сон, оставивший неприятный осадок. Нестершиеся переживания радости, испытанные в укромной бухте на морском берегу, перемежались с отвращением к уродству инвалидов; чувство любви к песику, быть может, единственной любви, которая была в детстве, соседствовало с неприязнью к ласкам пушистой кошечки, которая оцарапала на прощание. В дополнение ко всему, размышления о несбывшемся отдыхе напомнили о необходимости закончить во что бы то ни стало начатую работу.

“Теперь-то ты поймешь, что значит быть инвалидом”, — с горькой иронией подумал Дмитрий и не смог сдержать слез. Но жалости к себе он не испытывал. Было лишь чувство глубокой горечи, оттого что вот опять приходится думать о делах и суетиться от бесконечных проблем. Еще не полностью забылись ощущения покоя и безмятежности, испытанные на каталке, а Дмитрий подумал о том, что умереть, наверно, было бы легче, чем жить.

Он повернул голову и в больших окнах палаты увидел сосновый лес, необычайно красивый, глядя на который, можно было подумать, что находишься не в больнице, а в санатории. Сосны были и молодые, и уже достаточно старые, покореженные ненастьем и согнутые грузом прожитых лет. В этих соснах Дмитрий чувствовал единственно близкое, что было в его прошлом и заполняло пустоту настоящего. Они кивали ему своими ветвями, и в этом приветствии Дмитрий находил понимание и сочувствие своему горю. Один только взгляд в окно сразу его успокаивал. В чужом городе, в незнакомой больнице, вдали от друзей и близких, сосны казались родными; они были всегда рядом, и одно лишь их присутствие лишало горького чувства одиночества.

Беспокойные мысли вихрем кружились в голове, но Дмитрий еще не оказался целиком во власти этого разрушительного смерча, поскольку в потаенной глубине ощущал некое новое неизвестное ранее пространство, наполненное чем-то важным, но позабытым. Несомненно, это принадлежало ему, но что именно это было, Дмитрий, как ни старался, вспомнить не мог.

В то время как рассудок был поглощен поиском ответов на неразрешимые вопросы и безуспешно пытался управлять хаотичным движением мыслей, душа каким-то странным образом наполнялась необъяснимой радостью. Дмитрий не мог понять причины этого удивительного переживания. Чем более росло беспокойство по поводу неспособности разрешить проблемы, неожиданно возникшие в его жизни, тем более усиливалось ощущение праздника от сбывшихся ожиданий. И под напором радости от полученного долгожданного подарка беспокойство отступало, а смятение сменялось уверенностью, что все будет хорошо.

Контраст этих двух переживаний в конечном итоге вылился в бесконечно глубокую тоску. Измученный противоречивыми настроениями, Дмитрий взглянул в окно, и ему почудилось, будто сосны, мягко покачивая ветвями, словно выражают свое сочувствие и готовы подсказать ответ.

Никогда прежде Дмитрий не оказывался в положении, когда, что называется, “приходится жить”. Ему всегда казалось, что в любой момент он может сбежать, нырнув в небытие, и этот запасной выход всегда открыт. Но сейчас, пережив смерть, он уже не видел в ней возможного решения всех своих проблем, почему-то чувствуя обязанность жить.

В ожидании прихода врача Дмитрий стал перебирать свои вещи и обнаружил записную книжку. Раскрыв ее, он увидел подробный план того, что намечал сделать в последние дни до поездки к морю. План состоял из тридцати трех пунктов, а в конце была записана случайно пришедшая ему накануне в голову мысль: “Нет счастья или несчастья, есть лишь наши оценки происходящего”.

“Странно, — подумал Дмитрий, — странно, что эта мысль возникла за несколько часов до катастрофы. Но если произошедшее не является трагедией, то что же это? По всем привычным меркам это самый что ни на есть несчастный случай”.

То, что произошедшее не есть простая случайность, Дмитрий уже принял как факт, ибо давно, наблюдая за поворотами своей жизни, осознал, что так называемая случайность есть лишь непонятая закономерность. Поэтому каждый раз, когда с ним происходили жизненные коллизии, Дмитрий внимательно анализировал их, предвидя очередной выбор жизненного пути. Приключившаяся катастрофа явно свидетельствовало о грядущем повороте в судьбе, но в чем именно состоял этот поворот, понять было трудно.

Неожиданно дверь в палату отворилась, и на пороге появился мужчина в белом халате с уже известной Диме медсестрой. Привычным взглядом осмотрев палату, он быстрым и уверенным шагом направился к Дмитрию.

— Ну, Крестовский, как дела? Я ваш лечащий врач. Зовут меня Иван Иванович. Как вы себя чувствуете?

Врач откинул одеяло и стал осматривать ноги больного, иногда заглядывая в бумаги, которые держала медсестра.

— Не знаю, — недовольно ответил Дмитрий.

— Как же тебя угораздило? — вновь спросил Иван Иванович, не прерывая осмотра.

— Не знаю.

— В бумагах написано, что тебя сбил на проезжей части мотоциклист. Мой знакомый случайно видел, как тебя подбросило и ты летел вверх ногами. Говорят, приземлился на голову с таким грохотом, что всем показалось, будто череп раскололся. А ну-ка, покажи голову.

Дима приподнялся на локтях, а медсестра стала разбинтовывать повязку на голове.

— Сотрясение было? — спросил врач, обращаясь к медсестре.

— Первичный осмотр показал, что нет, — ответила та, глядя в бумаги.

— Ты чувствовал головокружение, тошноту? — обратился врач уже к Дмитрию.

— Вроде бы нет.

— Завтра тебя осмотрит окулист и невропатолог. Тогда будет окончательно ясно. А пока, — Иван Иванович обратился медсестре, — смените ему бинты.

Врач вернулся к осмотру ног и стал ощупывать ступни.

— Ну-ка, пошевели пальцами сначала правой, а потом левой ноги.

Дмитрий выполнил просьбу.

— Ногу можешь правую приподнять?

— Попробую.

Дмитрий попытался приподнять ногу, но стопа осталась в неизменном положении, а вот часть голени вместе с коленной чашечкой изменила положение.

Увидя гримасу боли на лице больного, Иван Иванович сказал:

— Хватит, и так вижу.

Дмитрий не вытерпел и спросил:

— Доктор, ну что? Как мои ноги?

— Пока трудно сказать, — ответил Иван Иванович. — Рентген покажет. Сухожилия целы, мышцы не порваны. С правой ногой легче, а вот с левой придется повозиться. Ну да ладно, полежишь на вытяжении, а там видно будет. Или гипсовую повязку наложим, или придется делать операцию. А вообще, ты сравнительно легко отделался. Благодари бога. У тебя были все шансы умереть. А ты остался жить. Внутренние органы целы, голова в порядке. Даже странно, что сотрясения не было. Считай, что заново родился.

Но почему-то веселость Иван Ивановича не передалась Дмитрию.

— Доктор, скажите, пожалуйста, где мои вещи и как сообщить домой?

Не прерывая осмотра, Иван Иванович ответил:

— Одежда твоя в приемном покое, а портфель в милиции. Скажи сестре номер телефона, и она сообщит родным.

Дмитрий горько улыбнулся, подумав, что никого из родных в городе нет, так что остается опять только его давний приятель по школе.

— Позвоните, пожалуйста, моему другу, — попросил Дмитрий медсестру и назвал номер телефона. — Скажите, чтобы он как можно скорее приехал.

— Хорошо, — ответила медсестра. — А что, семьи у тебя нет?

Ожидая ответа, медсестра вопросительно смотрела на Дмитрия. Сама того не зная, она попала в “десятку”.

— Просто никого сейчас нет дома, — сказал Дмитрий, и от лжи на душе стало еще тоскливее.

— Вы женаты?

— Да.

— Тогда, может быть, стоит позвонить прежде всего жене?

— Я живу один.

— Значит, не женаты.

— Нет, женат.

— Но ведь вы сами сказали, что жена с вами не живет.

— Я с ней не развелся, а значит, женат.

— Мне важно знать ваше фактическое положение, чтобы к вам могли приехать и помочь, поскольку вы находитесь в тяжелом состоянии. Я думаю, жена ваша сразу же приедет, как только узнает о случившемся.

— Хотелось бы верить.

— А почему вы не живете вместе? — не унималась любопытная медсестра.

— Жена ушла от меня. Но я ее не бросаю. Хотя мы и не живем вместе, я постоянно думаю о ней, и даже сейчас, на расстоянии, чувствую, как ей плохо.

— Странно, что она вас бросила. А сколько вам лет?

— Тридцать три.

— Возраст Иисуса Христа.

Не зная, что ответить, Дмитрий промолчал. Медсестра, захлопнув папку с бумагами, вышла из палаты.

— Ты что, не из нашего города? — обратился к Дмитрию сосед по палате.

— Да, в командировке, — уже с некоторым раздражением ответил Дмитрий, всем видом давая понять, что допрос ему неприятен.

— Как же тебя угораздило попасть под мотоцикл?

Чувствуя, что теряет самообладание, Дмитрий сказал:

— Прости, но больше не могу разговаривать. Ноги болят.

— Понятное дело, сам был в таком положении.

Сосед замолчал, а Дмитрий снова стал думать о своем. Почему-то в памяти всплыли слова Ивана Ивановича о том, что у него, Дмитрия Крестовского, были все шансы умереть, и фактически он родился заново.

“Я мог умереть, — говорил про себя Дмитрий. — Но остался жить. Хотя мог умереть. Но почему я остался жить? Почему? Нет, это не просто так. Тогда почему же? Зачем я остался жить? Зачем? И что же это такое, мое невероятное спасение? За что мне благодарить бога? И как?”

Занятый размышлениями, Дмитрий не заметил, как в палату вошла женщина в белом халате.

— Кто тут Крестовский? — спросила она.

— Я.

— Что с вами?

Вопрос показался Дмитрию абсурдным, поскольку все, как говорится, было перед глазами. У него вообще не было никакого желания разговаривать и обсуждать что-либо; Дмитрий всецело был поглощен размышлениями, и происходящее вокруг его нисколько не интересовало.

— Я невропатолог, пришла вас осмотреть, — снисходительно произнесла вошедшая.

Она заглянула в свои бумаги и вынула хромированный медицинский молоточек.

— Смотрите сюда, — сказала она, и указывая пальцем на кончик молоточка, стала водить им вправо и влево, вверх и вниз.

Дима послушно следил глазами. Затем врач стала укалывать его ступни, спрашивая, чувствует ли он боль. Боль он чувствовал. Тогда она стала расспрашивать, не было ли тошноты, головокружений и рвоты. Это начинало раздражать Дмитрия — настолько несоразмерными казались внутренние переживания и эти глупые расспросы. Но вместо того чтобы прийти в уныние от безответных вопросов, Дмитрий вдруг пришел в неописуемый восторг от сознания удивительной удачи, которая выпала на его долю. Врач заметила это и заключила:

— Сотрясение головного мозга легкой степени, общее состояние удовлетворительное, эйфоричен.

Чуть позже пришла окулист и долго всматривалась в Димины зрачки. Перед уходом она сказала:

— Ничего опасного для жизни нет. Считайте ваше чудесное спасение подарком судьбы.

И ушла. А Дмитрий остался лежать, размышляя теперь уже над тем, что случившееся с ним действительно подарок судьбы, — не только то, что жив, но что неповрежденным оказался позвоночник, цела голова, и лежать, по-видимому, здесь долго. Кормить будут, сестры и врачи вроде бы неплохие, чудесный вид из окна, палата на четверых, — что еще надо для спокойного подведения жизненных итогов?

“Ведь ты на самом деле хотел продолжительное время полежать в хорошей больнице с неопасным заболеванием и спокойно поразмышлять. Быть может, случившееся есть шанс наконец-то изменить свою жизнь. Тебе всегда не хватало времени, а теперь его будет предостаточно. Так используй этот шанс! Ведь это действительно подарок судьбы, и дается он далеко не каждому”.

Возможно, из-за уколов, которые делали каждые четыре часа, последующие дни казались совершенно неприметными. Все шло неизменным больничным ритмом: приемы пищи чередовались со сном, и трудно было понять смысл движения вокруг. Дмитрий почти не замечал окружающих его людей, медсестры казались все на одно лицо, и только нарастающий внутренний дискомфорт, вызываемый беспокойными мыслями, создавал ощущение чего-то странного, происходящего с ним. Почти половину суток Дмитрий спал, и иногда сны были настолько яркими, что казались реальностью в гораздо большей степени, чем больничная действительность. Обходы, осмотры врачей, процедуры нисколько не волновали. Все происходящее казалось несущественным за исключением нарастающего противоречия между счастьем от дарованной возможности жить и вопросом, как жить дальше. Дима настолько радовался произошедшему, что даже перестал думать о последствиях травмы. Главное — он был жив, но необходимость жить оказалась делом гораздо более трудным, чем можно было себе представить.

Приехал Володя, или попросту Вольдемар, как Дмитрий называл друга. Вид у него был озабоченный и даже слегка настороженный. Видимо, Володя не ожидал увидеть приятеля жизнерадостным. Вольдемар был неразговорчив, и не произнес ни одного слова сочувствия. Казалось, он удивлен и раздосадован случившимся. Дмитрий попросил позвонить жене, забрать вещи из милиции и привезти телевизор, магнитофон, тетрадь и ручку, а главное, Библию.

Потом приходил старшина милиции из ГАИ и взял показания. Дмитрий рассказал все, что помнил, а старшина, в свою очередь, пояснил, что наезд совершил мотоциклист, по данным экспертизы, у мотоцикла были неисправные тормоза и водитель не сразу, но признал свою вину в случившемся. На этом допрос закончился. Дмитрий не испытывал ни малейшего чувства мести к водителю мотоцикла, будучи искренне благодарен ему за то, что тот помог преодолеть инерцию и дал возможность вынырнуть из водоворота прежней суетной жизни. Да и как можно было обижаться на человека, который осуществил, сам того не ведая, давнее желание Дмитрия, и преподнес подарок от лица Провидения. Чувство справедливости было удовлетворено.

Все чаще вспоминая слова врача о возможной смерти, Дмитрий вдруг отчетливо ощутил, что произошедшее словно разделило его прошлую и нынешнюю жизнь, подведя черту под прожитыми тридцатью тремя годами.

Никто кроме медсестер не беспокоил, времени было предостаточно, и Дмитрий мог спокойно проанализировать, что же в его жизни было хорошего и плохого и что бы осталось после него, если бы он умер. Не без волнения Дмитрий подумал о возможном неутешительном итоге, но мобилизовав все свое мужество, твердо решил не спеша осмыслить прожитое. Он имел уникальную возможность разобраться в своей жизни и понять, зачем он жил, для чего и что в его жизни было истинного, а что лишь никчемная суета.

Всем, кто хотя бы раз лежал в больнице, знакомо состояние несвободы, когда вынужденно оказываешься наедине с самим собой. В обычной повседневной жизни редко кто предпочитает заниматься самоанализом. Как правило, мы старательно отмахиваемся от мыслей о правильности той жизни, которую ведем, привычно загружая себя делами.

Находясь в больнице, Дмитрий был лишен спасительного плотика каждодневных забот; его кормили, оказывали необходимую помощь, меняли белье. Привычная суета будней текла рядом, не задевая его, но Дмитрий не мог избавиться от потребности бежать куда-то, звонить кому-то, беспокоиться о чем-то, настолько это стало частью его каждодневного существования, и потому по привычке он крутил головой, пытался занять руки, одним словом, делал все, чтобы отвлечься каким-либо действием.

Когда случается несчастье, которое меняет всю твою жизнь, вольно или невольно задумываешься над тем, почему это произошло. И на этот вопрос можно дать лишь два возможных ответа: это случайность и ничего менять не нужно, или это закономерность и тогда необходимо осмыслить все предыдущее, чтобы измениться для последующего. Если все кажется закономерностью, то невольно спрашиваешь себя: почему, или зачем это случилось? И чем невероятнее сам факт произошедшего, тем более начинаешь верить в судьбу.

Дмитрию, как и всем людям, был свойственен самообман. Вылечиться от этой болезни было все равно что протрезветь после длительного и мучительного запоя. И вот, словно наркоман, привыкший каждый день делать себе инъекции, которые давали возможность на время забыть об обреченности своего существования, испытывая ужасные страдания, Дмитрий безнадежно пытался убежать от навязчивых мыслей. Но, к счастью, он был лишен суеты, хотя отсутствие этого привычного наркотика порождало невыносимые мучения. Дмитрий не знал, куда деться, чем оглушить себя — настолько мысль о переоценке прожитого приводила его в ужас. Он знал, что придется перечеркнуть многое из достигнутого, признаться в ошибках и слабостях, в никчемности своего прежнего существования.

Как осужденный на принудительное лечение от алкоголизма, он был лишен свободы выбора. Оставалось лишь собрать остатки мужества и ответить, что же он, Крестовский, за человек. Избегать такой исповеди у Дмитрия были все основания.

Человек он был самый обыкновенный, и потому боялся. Да что говорить, ему было просто страшно. И трудно сказать, кому было труднее — приговоренному к смерти или тому, кто был обречен на жизнь. Не зная, чего именно он боится, Дмитрий ощущал бессознательный ужас, неведомо откуда нараставший с каждым днем. Интуиция подсказывала, что нечто подобное, должно быть, испытывает самоубийца, пытавшийся, но так и не сумевший довести задуманное до конца. Словно соприкоснувшись с неведомой тайной, Дмитрий уже более не мог выйти из ее притяжения, в то же время испытывая внушаемый ею страх. Необходимость нести тяжкий груз пережит?го, добавляя горькую правду, которую требовала открыть в себе Тайна — это, наверно, и вселяло леденящий ужас, заставляя время от времени тело покрываться мурашками.

Алкоголь был Дмитрию чужд, курить он не привык и до женского пола был не очень-то охоч. Таким образом, не было ничего, что давало бы шанс забыться. Дмитрий был прикован в буквальном смысле, и никакой возможности убежать от себя не было.

Он хотел отдохнуть, но чувствовал, что впереди его ждет испытание, которое потребует напряжения всех оставшихся сил. За спиной было тридцать три года — вполне достаточно, чтобы разглядеть много всего разного и, что называется, подвести баланс. Положительного сальдо не предвиделось. Однако его мало интересовал остаток, а более то, чем он будет жить дальше; но главное — есть ли в прошлом хоть что-нибудь, на что можно опереться в будущем. Было очевидно: жить как прежде уже невозможно, но как жить иначе, и чем жить, — на этот вопрос Дмитрий ответа не находил, хотя все время только об этом и думал.

Философия стоиков давно уже стала частью его мировоззрения, и внутренне он был готов, потеряв все, сохранить желание жить. А потому, решившись перебраться на другую сторону, отделенную пропастью самоотчуждения, Дмитрий был вынужден, несмотря на инстинктивный страх, идти вперед по тоненькой дощечке исповеди к спасительному берегу своего будущего. Случившееся заставило прочувствовать весь ужас бездны, в которую он скатывался, но давало при этом шанс выжить. Дмитрий мог выбрать любой берег, но отвращение к своей прошлой жизни было сильнее, чем страх высоты. Стоять и раздумывать над пропастью было еще страшнее, и потому он медленно продвигался вперед, стараясь не смотреть вниз и не думать о том, что ожидает его, если он оступится.

Пытаясь справится с охватившим его волнением, Дмитрий начал привычный разговор со своим любимым собеседником — то есть с самим собой.

“Всю жизнь, сколько себя помню, я боролся за то, чтобы быть самим собой. Это было самое трудное, что постоянно создавало бесчисленные проблемы, но в то же время дарило неподдельную радость. И хотя я не был бунтарем от рождения, однако вся сознательная жизнь была отмечена конфликтами с окружающими людьми, в том числе и с родными. Это были не просто попытки сохранить индивидуальность, но скорее бессознательная реакция на вмешательство в мою внутреннюю жизнь, оборона первородного Я — того, что было во мне задолго до дня, когда я впервые почувствовал его присутствие. Защищая себя от попыток быть как все, я тем самым вызывал злобные насмешки окружающих. Но как бы ни были сильны воспитательные усилия учителей, даже при всем своем желании, мне было трудно целиком слиться с группой и раствориться в коллективе. На всех фотографиях детства я стою или с краю, или обособленно от других.

Детство прошло во времена тоталитарной идеологии, которая готова была уничтожить всякую личность, пытавшуюся сохранить себя. Будучи несвободным от повсеместного и всепроникающего засилья коллективистских ценностей, я невольно усвоил их, однако так и не смог принять. С болью и горечью вспоминаю, как всегда и везде находился под давлением большинства. Меня всегда привлекали нонконформисты, вероятно потому, что сам был таковым.

С первых лет жизни мне неустанно внушали необходимость быть как все, но именно тогда родилось вначале бессознательное, а позже осознанное неприятие стадного инстинкта, который был в каждом, в том числе и во мне. Я не знал, чем заняться в группе, не находил себе места в компании, не представлял, как вести себя в коллективе. Меня называли некомпанейским, хотя я очень много времени проводил среди приятелей по классу. Когда родителей вызывали в школу, то учителя говорили обо мне как о вспыльчивом и конфликтом ребенке, отмечая неуживчивый характер, а при внешней общительности и коммуникабельности — выраженный индивидуализм. И все это была правда. Однажды, отмечая в официальной характеристике многостороннюю общественную деятельность, написали примечательную фразу — “чрезмерно активен”. А все потому, что в тех делах, где требовалось собственное осмысление, я проявлял чудовищную, по средним меркам, активность, при этом плохо успевая там, где требовали заучивать написанное в учебнике или повторять сказанное учителем. Когда же представлялась возможность сделать доклад, для меня это был настоящий праздник. Просиживая вечера в школьной библиотеке, роясь в энциклопедиях и справочниках, я подготавливал обзоры и делал на их основе собственные умозаключения. Писать сочинения, как того требовали, я не мог, и писал неправильно, но зато как хотел. Сочинения, значит, нужно что-то сочинить, — наивно полагал я, и пытался придумывать, вместо того чтобы переписать из учебника, как это делали почти все одноклассники; и, конечно, больше тройки не получал. Зато успешно выступал на семинарах, а когда необходимо было организовать диспут, то всегда оппонирующей стороной выбирали именно меня. При этом, как ни странно, мне удавалось склонить на свою сторону даже учителей, обычно придерживающихся официальных позиций. Меня всегда привлекало то, что давало свободу для собственного осмысления, а потому я предпочитал рыться в книгах, а не учить заданные уроки. Преподаватели не могли не замечать моих пристрастий, хотя это невольно ставило их перед выбором: оценивать формально требуемые знания или же мою способность самостоятельно мыслить и находить то, что другим было недоступно или попросту не нужно.

Меня всегда интересовали не столько сами знания, сколько для чего они. Когда я учился, то думал, что по мере накопления сведений они сами по себе перейдут из количества в качество и сделают меня мудрым. Я учился, но чувствовал, что умнее не становлюсь, а масса приобретенной информации не только не помогает, но даже мешает найти свой ответ. И вдруг в какой-то момент выяснилось, что все, чему нас учили об устройстве общественной жизни, была ложь. Так оказавшись один на один с реальностью, пришлось искать собственное объяснение происходящему в себе и вокруг.

Чем бы ни занимался, в какой бы сфере не работал, выгодам достигнутого положения я предпочитал свободу дальнейшего поиска. Меня влекло ко всему неформальному, и потому там, где не требовалось официального статуса и соблюдения признанных норм, я добивался большего признания, нежели где был ограничен жесткими рамками своего настоящего положения.

Стараясь уйти от проторенного пути, я пытался найти свою собственную форму и выразить себя, то есть быть самим собой. Оглядываясь назад, вижу, что мне это почти всегда удавалось. Но это было очень трудно, поскольку все силы государства были обращены на то, чтобы истребить всякое инакомыслие. Спастись от обезличивающей штамповки, превращающей всех и каждого в однообразных личностей, можно было только восставая против всего, что пыталось нивелировать неповторимость внутреннего мира. Такая борьба доставляла страдания, но любые страдания были несравнимы с невыносимой мукой обезличивания. Сокурсники сочувственно качали головами, убеждая не выпендриваться и быть как все. Но я оставался самим собой. Это было трудное счастье.

Когда же старался приспособиться, то почти сразу меня принимали за своего. Однако я предпочитал не столько быть своим, сколько оставаться собой. И потому, как только переставал подыгрывать, слегка приоткрывая свое подлинное Я, так сразу же подвергался изгнанию. В конце концов, единственный выход состоял в том, чтобы быть самим собой.

Будучи частью общества, я, естественно, был несвободен от его влияния, и как все жаждал успеха, обращаясь при этом за признанием все к тем же официальным ценителям и экспертам. Однако, чувствуя их фальшь, был вынужден идти на компромиссы. Роль аутсайдера была не по мне, поскольку я не мог полностью согласиться с неформальными ценностями, принять их и начать жить жизнью изгоя. Скорее всего, я дитя компромисса. Было, наверно, много ролей, которым подходил я, но которые не подходили мне.

С кем бы ни приходилось общаться, мое несогласие поступиться принципами делало всех лишь временными попутчиками. Видимо, потому не было у меня и настоящих друзей. Всем я казался эгоистом, для которого собственная правота дороже мнения других людей. И в этом они были по-своему правы. Я всегда старался совершать такие поступки, которые считались хорошими. Но что было хорошим, а что плохим, как творить добро, когда вокруг столько зла, как любить и как быть любимым — все эти вопросы возникали каждый раз, когда я сталкивался с жизнью, стремясь делать благо окружающим людям.

Сколько себя помню, меня всегда мучил вопрос, который я долго и с большим трудом пытался сформулировать. И лишь как избавление от страдания это понимание пришло, хотя и не сразу.

Я был и продолжал оставаться продуктом штамповки общества. Правда, мой личный оттиск оказался “браком”, поскольку лишь внешне напоминал образцового гражданина, в то время как внутри была щемящая пустота с кучей вопросов. Первоначально эти вопросы казались вполне уместными, однако, наивные, они при повсеместном послушном молчании окружающих казались проявлением чуть ли не инакомыслия. Но если бы меня назвали диссидентом, я бы, наверно, испугался, поскольку был самым обыкновенным учеником, разве что слишком рьяно участвующим в общественной работе, и трудно было определить, где кончается верноподданичество, выражающееся в активном участии в обязательных нагрузках, а где начинается неуправляемость вихрастого подростка с неуместными вопросами.

Как и все юноши, я старался впитать как можно больше информации, но от других меня отличала прежде всего потребность в самостоятельном поиске. Эти проявления духа исканий я заметил в себе достаточно рано, наверно, вместе с первыми проблесками самосознания. Я точно не знал, где и что нужно искать, но потребность эта жила во мне постоянно, проявляя себя различным образом. Умело повторяя прочитанное, я почти не сомневался в истинности заученных цитат. Но дух исканий не давал покоя, хотя общественная ситуация была неблагоприятная, и приходилось довольствоваться лишь подозрениями, что в действительности все не так, как об этом говорят и пишут. Поэтому вскоре во мне пробудился дух сомнений. Он заставлял держаться на расстоянии от послушных передовиков, показывающих пример поощряемого приспособленчества. Это было вторым проявлением того, что я все более ощущал в себе как реальность. Естественно, оборотной стороной сомнений и исканий был дух противоборства, который не позволял соглашаться с окружающей неправдой, заставляя конфликтовать с учителями и приятелями по классу, в особенности когда нужно было отстоять собственные убеждения. Я ушел из дома, когда почувствовал, что не могу более жить в атмосфере лицемерия и в пустоте повседневности родительской семьи.

Попытки поступить на философский факультет не привели к успеху, поскольку там требовали знаний, а меня интересовала Истина. Дух исканий умирал в атмосфере вузовских застенков, где безраздельно господствовало официальное лжеучение. Поступая в университет, я хотел доказать всем и себе, что я не хуже других, вместо того чтобы пойти собственным путем и показать, что я лучше. В целом обучение принесло вред — ровно насколько возросло самомнение, настолько я почувствовал себя глупее.

Только после памятного события, когда я впервые воочию увидел смерть, — это случилось когда я шел на последний вступительный экзамен, и оказался в толпе, в которую врезался грузовик, задавив стоящего рядом со мной человека, — я вспомнил извечное “memento mori” и окончательно понял, что не в академических стенах нужно искать ответы на вечные вопросы.

Все сомнения и противоречивый опыт внутренней жизни я пытался реализовать, поступив работать в научно-исследовательский институт. И закономерно, что предметом моих научных исследований стало отклоняющееся поведение — прежде всего феномен конформизма. Мне довольно долго удавалось заниматься любимым делом, до определенного момента не испытывая чувства раздвоенности. В целом же мои научные изыскания были отражением нравственных, духовных исканий. Можно даже сказать, что вся жизнь и весь научный поиск были посвящены нахождению ответов на вопросы о цели и смысле существования, определения сути добра и зла, а также выявлению движущих сил ненависти и любви.

Как и всем, мне было не чуждо стремление к успеху, но я добивался его словно нехотя. Мне удавалось даже получить официальное признание: ряд статей был опубликован солидным профессиональным изданием, а некоторые даже переведены за рубежом. Но это не принесло удовлетворения, позволив лишь быстро переболеть болезнью тщеславия. Ни у кого мне так и не удалось найти понимание происходящей во мне духовной жизни. Были знакомые, с которыми можно было поговорить о нравственности, однако для них я был лишь зеркалом, в котором они видели только отражение самих себя. В остальном мы были чужими.

Я искал ответы на свои вопросы в книгах и отчасти даже находил, однако это были чужие ответы, не способные разрешить проблемы моей жизни. Что-то схожее, безусловно, было, во многом я узнавал себя, однако жизнь моя казалась настолько неповторимой, что никакие самые умные ответы не могли удовлетворить меня. Я чувствовал, что истина лежит не в книгах и находится не у других людей, — но где именно, не знал, хотя искал мучительно и долго. А ответ, как это всегда бывает, пришел совершенно неожиданно, причем оттуда, где я вовсе его и не искал.

Это произошло во время воинской службы, которая для меня стала тягчайшим испытанием. Оказавшись в неволе, я впервые осознал, что в условиях любой несвободы можно сохранить внутреннюю независимость. Тогда и приключилось то, что стало поворотом в процессе моего самопознания и самосовершенствования. Это событие оставило настолько глубокий эмоциональный след, что всегда, когда на душе плохо, я вспоминаю о произошедшем в военном госпитале далекого заполярного городка.

Мне было девятнадцать лет, и мучившие вопросы часто не давали заснуть. Приближалась весна, и наступление ее ощущалось по все более теплым лучам солнца, заглядывавшим в окна больничной палаты. Посреди ночи я вставал и подолгу смотрел на голые сопки и море. Ощущение пробуждающейся природы заставляло почувствовать, что вместе с весной и во мне что-то просыпается. Случайно среди немногих книг, разбросанных по отделению, в котором я лежал, мне попалась брошюрка о научном поиске и религиозной вере. Главным в ней оказались не религиозные вопросы и даже не научный поиск, а то, что объединяло оба эти вопроса, — нравственная ответственность за познание истины. Книжка эта произвела во мне эффект разорвавшейся бомбы. Я впервые глубоко прочувствовал и осознал всю полноту ответственности за собственную жизнь, за все сомнения и искания, за непослушание и противоборство, а осознав, пережил нечто — это было Озарение! — навсегда зажегшее в душе моей свет.

Произошедшее тогда я назвал тогда Выбором, который сделал окончательно и бесповоротно между просто жизнью и жизнью по совести. Пережив мощнейшее по силе чувство, я словно родился заново, теперь уже для иной, новой жизни, в меня будто вошло нечто, наполнив ощущением истины и чистоты. Тогда-то я и выбрал для себя путь, который был указан мне как откровение.

Забыть пережитое и отказаться от сделанного Выбора означало не просто предать, а все равно что умереть. Впервые слезы, родившиеся в моей душе, коснулись щек, и я плакал, плакал, не останавливая этого потока радости и блаженства. Трудно передать словами всю красоту и силу этого переживания. Лишиться его я не захочу никогда, а потому всегда старательно сверяю с ним все свои поступки. В мою душу словно проник добрый и заботливый ангел, который опекает меня, помогая не отступить от однажды выбранного пути. Это ощущение наполняет душу, живет во мне, оно творит меня, заставляя познавать себя и жить в соответствии с открывшейся истиной, становиться лучше и добрее. Оно словно костер живет во мне, то разгораясь, то затухая, позволяя ощущать блаженство от проявлений любви, добра и справедливости.

Я глубоко и искренне верил в те идеи и принципы, которым собирался следовать. Эта вера жива во мне до сих пор. Она была первой осознанной верой в возможность существования и осуществления добра. Призывы к активной жизненной позиции, единству слова и дела были для меня не просто чьими-то чужими словами, но личным убеждением, которому я не мог не следовать. Я старался видеть лучшее и верил в это лучшее. Эта вера не ослепляла меня, напротив, она помогала не проходить мимо неправды и творимого зла. Я верил, потому что сам сделал Выбор, и обратной дороги не было. Это вера в лучшее и доброе сделала мое нравственное чувство еще более восприимчивым к различным проявлениям несправедливости — с помощью этого чуткого индикатора я продолжал поиски ответа на продолжавшие мучить меня вопросы. Проникнутый желанием понять себя и помочь другим, я решил, что нужно больше читать и заняться наукой. Но рамки науки оказались мне тесны своей доказательностью. Я чувствовал то, что не могло быть доказанным, хотя для меня это являлось фактом. Увы, наука не могла дать ответа на вопрос, что есть Истина. Всякое отчужденное знание мало о чем говорило, не помогая достичь цели, к которой я стремился. К тому же, со временем я начал догадываться о причинах равнодушия моих коллег по работе, которые давно уже ничего не искали, а только добросовестно, или не очень, исполняли свои производственные обязанности по переписыванию одного отчета в другой. Занятия наукой оказывались всего-навсего любопытством, удовлетворяемым за государственный счет. Трудно было с этим согласиться, поскольку всякое самим открытое новое знание имело для меня характер нравственного императива.

Истина не давала покоя, будила по ночам, требуя воплощения. И тогда я понял, что безнравственно сидеть и ждать, когда кто-то востребует результаты моих научных исследований, а потому решил сам попытаться внедрить в жизнь рекомендации, которыми заканчивались все отчеты о проделанной работе. Приоткрытая толика истины становилась частью моего Я, заставляя в то же время быть ее слугой. И хотя я не достиг удовлетворяющего ответа на мучившие меня вопросы, но даже неполное знание требовало идти дальше, чтобы через дела доказывать истинность однажды сделанных выводов. Призывая других к единству слова и дела, я не мог не следовать сам этому нравственному принципу.

Трудно было понять, почему результаты исследований, касающиеся самых актуальных проблем, оказываются на деле никому не нужны. Чиновники, к которым я неоднократно обращался, сменялись, последующие лишь первое время выражали заинтересованность, которая по мере обустройства в должностном кресле пропадала, лицо их постепенно обретало выражение скуки и плохо скрываемого безразличия. Те, кто обязан был по своему должностному положению пытаться изменить ситуацию к лучшему, старательно выслушивали, брали мои проблемные записки и делали все, чтобы встреч у нас больше не было. Все шло своим чередом, и никому было ничего не нужно.

Еще больше укрепился я в правоте этого предположения, когда познакомился с людьми, сидящими на различных ступенях власти. Путешествуя по этажам и кабинетам государственных учреждений, я постепенно пришел к выводу, что оставаться порядочным человеком, долгое время находясь у власти, просто невозможно. В должностных креслах удерживались лишь те, для кого целью было само это кресло, а не то, ради чего они в него сели. Чиновники по рождению уживались с любыми переменами: менялись лидеры, политическая конъюнктура, а они прекрасно чувствовали себя при любом режиме, будучи равнодушными ко всему, что не касается их личного благополучия. Постепенно мои иллюзии, будто приобщившись к власти, я смогу воплотить в жизнь свои научные рекомендации и тем самым проверить на практике истинность направления моего поиска, благополучно рассеялись.

На счастье, в то время поднялась волна благотворительного движения, и движимый самыми искренними мотивами, я с головой окунулся в это, как тогда казалось, благородное дело. Желая помочь как можно большему количеству людей, я, однако, видел, что все попытки организовать систему гражданской взаимопомощи напрасны, поскольку люди не стремятся помочь себе сами; даже конкретная помощь деньгами или вещами не давала результата — люди продолжали ждать помощи извне, и оттого жизнь их не менялась к лучшему. Постепенно я понял, что на самом деле людям нужны не вещи и деньги, а участие, сочувствие, сопереживание и вера в то, что они не покинуты и не забыты. Люди более всего нуждались в вере, которая помогала бы им преодолевать жизненные невзгоды. А потому для меня важны были не столько слова благодарности, сколько укрепление веры в то, что добро возможно, что посторонние люди могут заботиться и любить, казалось бы, всеми забытых, покинутых и никому не нужных стариков, детей и инвалидов. Люди нуждались прежде всего в любви и вере. Но мог ли я дать им это?

Все годы я терзался невозможностью выразить и найти удовлетворение переполнявшему меня чувству. Меня мучила неразрешимость противоречия между плотским чувством и духовным сопереживанием. Я хотел любви как гармонии в себе, мне же предлагали в качестве заменителя секс. Но в нем не было главного, чего жаждала душа, — понимания и нежности.

Так обнаружил я существование двух противоположных влечений: желание получить удовлетворение самому и потребность отдать себя целиком; причем жили они каждое само по себе, лишь изредка касаясь друг друга. Это было первое противоречие, которое я нащупал, не сразу научившись отличать голос плоти от зова души. Когда влечение тела захватывало меня в свои сети, душа тихо стонала в одиночестве. И в то же время, погружаясь целиком в переживания душевные, я испытывал ощущение неполноты своей жизни.

Все мои влюбленности были поиском сопереживания и желанием раствориться в другом. Я считал женщину более совершенным созданием, и это явилось причиной многих ошибок и разочарований. Познав женщину однажды, я уже не мог безотчетно предаваться радостям узнавания. Как ни приятно было ощущать себя любимым, мне хотелось любить самому; я сам хотел творить любовь, сам хотел отдавать, а потому не мог быть лишь потребителем чужой любви. Я мечтал не столько получая отдавать, сколько отдавая получать, мечтал о взаимопонимании и полном принятии, о мелодичной полифонии двух душ. Но надеждам на взаимность не суждено было сбыться. И тогда я понял, что судьба моя не в женщине!

Если тупик, в который влекло половое желание, обнаружился достаточно быстро, то на пути любви открывались необозримые просторы, и не было им ни конца, ни края. И хотя каждый раз я возвращался, так и не найдя понимания и принятия, однако всегда любовь вызывала во мне ощущение чего-то позабытого, когда-то давно произошедшего, оставившего неизгладимый след в душе, который заставлял искать в каждой женщине недостижимо идеальное, нереальное, внеземное. Чувство это настолько высоко и кристально чисто, что ничто не могло и не может его испачкать.

Как хорошо на просторах любви, знает всякий, кто хоть однажды побывал в степи под звездным небом, когда кажется, что ты один на этой планете и вся бесконечность космоса тебе ближе, чем какое-либо живое существо, если бы оно вдруг появилось рядом. Даже щемящее чувство разочарования в поиске души родной не могло вытеснить упоения от полного саморастворения в безбрежной вселенной, когда гармония звездного неба кажется зеркальным отражением необъятного мира в тебе — космоса иного масштаба. В завораживающей красоте и пленительности звезд звучала музыка, исходящая из меня, а гармония наполненной совершенством вселенной помогала услышать мерный стук сердца в груди. Казалось, я властелин этого неба, а его совершенство лишь отражение совершенства творения, имя которому Человек. Нигде, кроме как под этим звездным небом, я не чувствовал себя столь могущественным и неодиноким. Голос Вселенной звучал во мне, и никогда ни с кем я не испытывал такого полного растворения в чувстве любви, как наедине со звездами. Как бы жизнь ни заставляла смотреть под ноги, я всегда находил время посмотреть вверх — и картина мира менялась. Все казалось иным перед безграничностью Космоса, а тревоги и волнения забывались, стоило только взглянуть поверх голов. Каждый раз картина заходящего солнца пленяла меня настолько, что я еще долго не в силах был охватить своим воображением всю силу и совершенство замысла, когда громадное светило уходило, чтобы через некоторое время вновь показаться своими первыми лучами. И всегда на смену солнцу приходила луна, и всегда ее лик напоминал мне что-то знакомое, а лунный свет своей магической силой внушал уверенность и покой. Не знаю почему, но луна действует на меня завораживающе. Когда я неотрывно смотрю на нее, мне почему-то кажется, что так же смотрел я и две тысячи лет назад, и ничего не изменилось под луною, и только ее глаза все так же вопрошающе распахнуты навстречу откровению.

Меня всегда влекла тишина. В ней, а не в разноголосице чужих мнений, я находил ответы на мучившие вопросы. Ни с кем никогда я не разговаривал о таких вещах и таким образом, как беседовал с самим собой в тишине. Тишина эта не была безмолвием, скорее напротив, ведь именно в ней явственно различал я голос, который невозможно было уловить ушами. Он резонировал во мне проникновенными нотами понимания и сочувствия, а потому я все больше любил оставаться один, и слушать, слушать звучащий во мне голос. В эти минуты я счастлив! Достичь подобное блаженное состояние в привычной суете невозможно.

Всякий раз, когда удивительная по своей красоте и гармонии мелодия проникала в меня, пробуждались ранее не известные чувства, которые я узнавал, словно когда-то они уже звучали во мне. Казалось, что эти наполняющие душу и растворяющие все мое существо звуки есть отголоски чего-то неразличимого в тишине, словно кто-то разговаривает со мной посредством моих чувств, и ответ, в котором я так нуждался, был скрыт именно в партитуре чувств, звучащих во мне. Вопрос звучал сильнее, когда я произносил его не вслух, а в тон переживаниям, отчего слова усиливались, превращаясь в эмоциональные колебания, а тело становилось своеобразным рупором, обращенным в небо. Тогда звучали уже не слова, звучали чувства на труднодоступном диапазоне сопереживания. Их чистота была их частотой, недоступной никому, кроме меня, и того, кто бы мог услышать, понять и ответить. Я был открыт для любви и излучал любовь, любовь без страха, свободную от других влечений, сомнений и подозрений, чистую и незапятнанную, и весь Космос был распахнут перед этим вопрошающим чувством. Принять нужный ответ можно было, лишь настроившись на необходимую частоту, что давалось самоистязающей искренностью и верой в то, что я буду услышан.

Так ходил я среди людей, молча обращаясь к каждому, кто, как мне казалось, мог меня понять. Но возникавшее чувство оставалось без ответа, а искренность моя лишь ухудшала взаимоотношения с окружающими. Я не был услышан даже тогда, когда готов был пожертвовать своей жизнью ради любимого человека, — он был глух и безразличен к моим переживаниям.

Неприятно было, когда кто-то вмешивался в тишину, пытаясь по-своему передать смысл моего чувства. Но я не расстраивался, поскольку никто никогда не мог расшифровать истинный текст моего негласного послания. Огорчало лишь разочарование, что в очередной раз я оказался непонятым, и вновь придется пребывать в мучительном одиночестве. Но молчание никогда не продолжалось слишком долго, и я снова, в который раз, влюблялся, пытаясь достичь взаимопонимания. Однако опять без успеха. Возможно, обращались и ко мне, но, по всей видимости, наши чувства не звучали в унисон, отчего мы не только не понимали, но даже не могли уловить вибраций друг друга.

Жизнь научила меня: верить можно всем, доверять — никому. Потому с присущей мне осторожностью среди множества голосов я постепенно выделил тот, который назвал "своим". Когда я шел вслед за ним, то никогда не испытывал ни малейшего сомнения, а лишь необъяснимую уверенность и блаженное чувство ничем не омрачаемой радости. Другие голоса не создавали в душе такой гармонии и не будили чистых и светлых переживаний — лишь страх и подозрительность, а потому я почти не реагировал на их призывы. Методом проб и ошибок я научился доверять “своему” голосу, поскольку те чувства, которые он будил в моей душе, ни разу не обманули. Когда я выбирал созвучное им, то никогда не обманывался, а впоследствии оказывалось, что именно это решение было не только наиболее правильным, но и оптимально полезным. Так постепенно я убедился в том, что когда слушал чужие советы, то, как правило, делал неверный выбор, а достигнутые, по примеру других, успехи были ненужным приобретением и могли мне только повредить.

Я научился верить в себя, а на деле в звучащий во мне голос, который поверял все происходящее тем, что считал для меня благом. Но это пришло не сразу. Вначале много сил и времени я потратил на то, чтобы найти в окружающей меня действительности ответы на вечные для каждого вопросы. Общество, идя навстречу моим поискам, активно предлагало в качестве ответа его суррогаты, такие как богатство, карьера, расположение женщин, общественное признание, почет. Но все это было не мое, все это было чужое! Я бродил в поисках ответа, останавливая по совету знакомых свое внимание то на докторской диссертации моего сверстника, то на политической карьере энергичных однокашников, то на иномарке предприимчивых ребят-бизнесменов. Но знали бы они, как все это было мне чуждо! Ведь я не мог не понимать, что главное в жизни отнюдь не это. Попытки спорить ни к чему не приводили, — я только терял друзей, настолько ненормальным казались мои сомнения в абсолютной очевидности ценностей, составляющих жизненный успех. Действительно, трудно было спорить с реальностью многоэтажного особняка или “мерседеса”, в котором разъезжали мои приятели. Но я не мог им даже завидовать, поскольку понимал: они не зависти достойны, а сожаления. Пытаясь убедить своих оппонентов в иллюзорности так называемого успеха, я задавал им один и тот же вопрос: неужели они не видят тщетности усилий по обретению душевного комфорта через комфорт материальный? Разве можно путем приобретения вещей достичь душевного равновесия? Ведь богатство чаще всего стоит утраты совести, а за роскошь приходится платить ложью, приспособленчеством и нравственным падением. И разве цель жизни в обретении все большего комфорта? Но они не хотели признать очевидного. Опыт Фауста никого не убеждал!

Ни известность, пришедшая в результате активной общественной деятельности, ни признание научным сообществом результатов проведенных мною исследований, ни выступления по радио и телевидению, ни даже любовь женщин не удовлетворили меня. О деньгах, званиях и должностях даже не стоит и говорить, настолько они не соответствовали масштабу вопроса о цели и смысле существования, — их лживость и иллюзорность открылась раньше всего. Искушение же тщеславием не только не погубило, но еще более укрепило убеждение, что истинное прячется в тени, поскольку из всего мною сделанного главное так и не было воспринято. Уединение и полная безызвестность казались теперь непременными условиями познания истины. Суета и честолюбивые замысли только мешали, к ним я испытывал отвращение. Даже ребенок — воплощение всех моих надежд — не смог стать ответом на вопрос, зачем я живу.

Вынужденный идти методом проб и ошибок, я всегда внимательно прислушивался к тем колебаниям в глубине души, которые возникали каждый раз, когда ошибался, выбирая не свой путь. Но сила общественного мнения и соблазн пойти по указанной и протоптанной другими колее были столь велики, что почти всегда я выбирал этот наиболее легкий, но чужой путь. Там уже были выставлены указатели типа “туда пойдешь — это найдешь”, и тяжесть выбора была невелика. Но следуя по ней, я все время чувствовал, что мне неинтересно и меня не удовлетворяют достигнутые успехи. А самое главное — я все больше уходил от себя, а шедшие рядом другие путники смотрели на меня как на соперника, которого надо во что бы то ни стало обогнать. И никто из них не видел во мне попутчика, никто не предлагал идти вместе. Для них я был лишь конкурент. Меня многие обгоняли, и уже более молодые, а я все брел, размышляя, куда и зачем иду, правильное ли выбрал направление, и вообще, надо ли идти туда, куда бегут все. И чем дальше уходил, тем больше сомневался, каждый раз все отчетливее ощущая в себе колебания, когда шел в направлении, указанном стрелкой. Меня интересовало, куда ведут другие пути, но я никогда не видел тех, кто бы шел в ином направлении. Все, кого приходилось встречать, кого догонял я или кто обгонял меня, на развилке дорог шли туда, где, как гласил указатель, ждали успех, богатство и почет. И надпись не лгала, я действительно находил успех, признание и уважение. Но почему-то они не радовали. Чем дальше я уходил, тем труднее было оглядываться назад, ведь впереди ждал еще больший успех, всеобщее признание и уважение, а позади остался маленький мальчик с мучительным вопросом в глазах.

Я хотел отдохнуть, жаждал покоя, но обгонявшие меня люди всем своим видом показывали недопустимость отдыха; они были так увлечены гонкой, что уже не могли задуматься над тем, что ждет их на финише. Сам я не мог сойти с дистанции, и, подчиняясь общему азарту, бежал, стремясь получить и получая то, что уже не радовало и было мне не нужно, напоминая лишь об абсурдности и нелепости этой гонки, а также полной бессмысленности того, что ждет в конце пути. Каждый раз, преодолевая ту или иную преграду, я получал вознаграждение — это был успех в его различных проявлениях, но я не испытывал упоения достигнутым, а только лишь отвращение при одном виде этих стандартных, одинаковых для всех наград, при мысли, что я такой же как все, и полагается мне чуть хуже или чуть лучше, но такое же, как у других, соответствующее общепринятым представлениям простое человеческое счастье. И я должен был быть им доволен. Во всяком случае, именно благодарности ждали от меня те, кто вручал призы.

Я же готов был отказаться от всех этих ненужных мне наград, испытывая отвращение при одном их виде. Но самое главное, успех требовал, как необходимости, лгать, притворяться, играть по совершенно чуждым мне правилам. В душе все более росло беспокойство, но глядя на тех, кто, не задумываясь, лгал и приспосабливался, я должен был верить, что это есть плата за успех и таковы правила игры.

Я бежал вместе со всеми, и никто не мог или не хотел ответить на продолжающий мучить меня вопрос: за чем мы бежим? Большинство предпочитало не задаваться этим бесполезным, с их точки зрения, вопросом, и не тратить времени на размышления перед очередной развилкой дорог. Не задумываясь и без оглядки они бежали в направлении, где, как гласил указатель, ждал “успех”. А я все чаще останавливался, размышляя о том, что можно найти, если пойти в противоположном направлении. Как-то я спросил об этом обгоняющего меня человека. Он только смерил меня снисходительным взглядом и сказал: “чего еще раздумывать, куда все бегут, туда и я бегу. Не выпендривайся, будь как все, и тогда все у тебя будет хорошо. А от ненужных мыслей никакого проку, только голова болит”.

Однажды я увидел могильный камень и с горькой иронией подумал: “Кто-то не добежал до счастья.” Эпитафия на камне гласила:

В душе он жаждал лишь покоя,

Его обрел здесь наконец.

Подумай, у могилы стоя,

Зачем тебе побед венец...

Я долго стоял, перечитывая назидательные слова, пока не начал повторять их наизусть.

“Действительно, зачем мне все это?” — подумал я, ощутив колебания, которые возникали каждый раз, как только я начинал сомневаться в правильности пути, по которому бежал вместе со всеми. Но на этот раз вибрации были сильнее обычного. Они напоминали неприятные ощущения провалов в воздушные ямы во время полетов на самолете. Постепенно эти волны сомнения и беспокойства полностью вытеснили бездумный азарт погони за призраком жизненного успеха, который владел мною. Я даже присел, настолько мне стало не по себе. Это было похоже на то дискомфортное состояние, когда гуляя в лесу, вдруг понимаешь, что заблудился. Я стал оглядываться, но вокруг не было ни души. Только могила и поучительная эпитафия:

Подумай, у могилы стоя,

Зачем тебе побед венец...

А действительно, зачем? Эта мысль окончательно вывела меня из состояния привычного равновесия. Зачем, зачем, зачем? — как приступы зубной боли, звучали в мозгу слова. “В душе он жаждал лишь покоя“. Но ведь и я, в конечном итоге, тоже хочу прежде всего покоя. Всю жизнь бежим куда-то, не замечая ничего вокруг, жертвуя всем ради успеха, и только на пороге смерти, а хуже, если значительно раньше, осознаем, что жизнь как марафонская дистанция, позади, а впереди ждет смерть. Покой — вот желанный ориентир всех жизненных устремлений. Только находясь в покое, можно заглянуть в себя и ответить на вопрос, что же я такое и для чего живу? А все эти призы и победы, достающиеся дорогой ценой, приносят одно лишь беспокойство. Я стал плохо спать, постоянно думая о том, что ждет меня за следующим поворотом, как обогнать конкурента и сколько еще придется врать и мило улыбаться, протягивая руку тому, кого презираешь. Зачем мне все это? Зачем? Уже перестал доверять приятелям, в каждом вижу лишь соперника, который готов втоптать меня в грязь, стоит только оступится. В погоне за призраком успеха, каждого человека я начал рассматривать как средство достижения очередной победной цели с хорошим призовым фондом. Перестал замечать даже хорошую погоду и смену времен года. Природа мешала мне то ярким солнцем, то дождем, то снегом. А ведь раньше я радовался ласковому летнему солнышку, любил бегать босиком по лужам, играть с ребятами в снежки и строить крепости из снега. Где все это? Куда все исчезло? У меня нет времени даже повозиться с ребенком, хотя я мечтал о том, с каким удовольствием буду читать дочери сказки перед сном. Боже, что со мной? Где я? Что мне делать?

Сидя перед могилой и машинально повторяя слова эпитафии, я думал о том, что, может быть, то, чего я так жажду и к чему стремлюсь, как раз здесь, в этой могиле, и находится. “Покой обрел здесь наконец”. Интересно, подумал я, это он сам придумал эти слова или кто-то посторонний? Но кому надо останавливаться и тратить время на то, чтобы придумывать эпитафию. Закопали, и будь доволен.

У меня вдруг совсем пропало желание бежать куда-то и получать ненужные призы. Все награды, что накопил за прожитые годы, пылились в дальнем шкафу. Я ни перед кем не хвастался этими призами, никогда не доставал и не любовался ими. У меня было все, или почти все, что, как меня убеждали, нужно человеку для счастья, но самого главного я так и не приобрел. Оказалось, что то, чего я успешно достигал, были лишь средства, которые должны обеспечить желанную цель. Но чем больше появлялось у меня различных благ — символов успеха, — тем чаще становилось грустно, и ничто не могло вернуть прежнее беззаботное ощущение детства. Цель, к которой стремился, ускользала, делаясь тем более далекой, чем больше сил я тратил на ее достижение. Стремился к покою, но не находил его.

Сидя у могилы, и не переставая повторять слова эпитафии, я впервые подумал: “Ну почему, почему я так живу?” И это Почему отозвалось в глубине души приятными вибрациями. “Почему я так живу, если хочу жить совершенно иначе? Не нужна мне эта гонка с ее бесполезными призами. Будь проклят этот нелепый, всеми почитаемый успех! Достичь его невозможно, он ускользает словно мираж, но чтобы понять это, нужно потратить почти всю жизнь. Да и что из себя могут представлять те счастливчики, которые достигли финиша? Абсолютно счастливые люди? Само воплощение Успеха? Наверно, они самые несчастные люди. Можно только пожалеть этих самодовольных пленников успеха, распираемых чувством собственной полноценности, которые принесли в жертву своему идолу самое дорогое, что есть у человека — грусть в осеннем лесу, пленительное волнение пробуждающейся природы в первых подснежниках и чудо набухающей почки. Они достигли всего, чего хотели? А что же дальше? Чем жить, к чему стремиться, когда есть все и нет главного?”

Как ни старался, я никогда не мог достигнуть того, что мне было не нужно. В этом заключался секрет неудач, который не сразу удалось постичь. Сопоставляя различные события своей жизни, я не мог не заметить, что из всей совокупности случайностей лишь некоторые непостижимым образом цепляются друг за друга, тем самым определяя повороты моей судьбы. Даже когда у меня были все шансы совершить то, о чем бы я впоследствии пожалел, как ни старался, у меня ничего не получалось. Позже я благодарил судьбу за то, что у меня ничего не выходило, поскольку последствия “удачи” были бы плачевными.

Постепенно я начал верить в неслучайность всего, что происходит, и анализируя события, заметил определенную закономерность, объяснить которую не мог. Я удивлялся странным метаморфозам, когда неудачи позже оценивал как удачи, как непостижимо избегал ошибок, которые, сам того не понимая, стремился совершить.

И тогда возник справедливый вопрос: почему, несмотря на горячее желание и прилагаемые усилия, что-то у меня не получается, а что-то приходит словно само собой; что это за неожиданные успехи; и почему от одних неудач я испытываю высвобождение, радуясь тому, что не получилось, а при некоторых удачах переживаю чувство разочарования, хотя достиг, чего хотел?

С течением времени я все больше начал верить в существование некоей Закономерности, смысл которой остается для меня тайной; причем каждое событие моей жизни становилось моментом постижения этой тайны. Иногда казалось, будто кто-то помогает мне, и всем счастливым “случайностям” я должен быть обязан кому-то. Естественно возникло предположение, что это некое вмешательство, раз я всецело не управляю своей судьбой.

Воспитанный в духе атеизма, я не верил в бога как некоего наимудрейшего старика, который молчаливо наблюдает за происходящим, иногда помогая тем, кому хочет, и всецело определяя ход событий. Доводы науки казались настолько непоколебимыми, что верить в бога означало проявлять собственную глупость. Но я знал, что многие из моих знакомых верят, хотя и скрывают это.

В детстве по чьей-то инициативе я был крещен. И хотя не понимал смысл этого таинства, но всегда чувствовал его важность. Я хранил свой первый нагрудный крестик, и с уважением, достойным Тайны, всегда относился к оставшимся после смерти бабушки иконам, а также изданию Нового завета вековой давности. И хотя воспитан был атеистом, однако всегда сожалел об этом.

Верил ли я в бога? Трудно сказать. Слово “бог” мне ни о чем не говорило, и как все, я верил в то, во что хотел верить: в собственную удачу, в счастье, которое обязательно будет в моей жизни, и во многое другое, что было частью пропагандируемых идеалов. Как и многие другие люди, я надеялся, что все к лучшему, что кто-то хранит меня и убережет от беды, что все в мире подчинено какой-то, пусть даже непостижимой целесообразности, а добро всегда побеждает зло. Но чем дольше жил, тем больше убеждался, что добро лишь изредка побеждает, тогда как зло господствует. И тем не менее продолжал жить надеждой на справедливость и неодолимую тягу людей к добру.

Во мне не было твердой уверенности, что бог есть, но я очень хотел верить, что если так много говорят о нем, то он действительно существует. Очень трудно было жить без веры, и я хотел верить. Но сомнения, которые возникали в душе при столкновении с различными проповедниками, я истолковывал не в пользу веры, а в пользу неверия. Всякого рода религиозные догмы и церковные таинства были мне непонятны, а то, что было закрыто для понимания, казалось далеким от истины. Так называемые свидетельства я оценивал как выдумки недалеких людей, полагая, что все должно иметь доказательства, и если бог существует, то он должен быть доступен для понимания. Попытки проникнуть в суть религиозных верований еще больше обостряли во мне противоречие между уважительным отношением к символам веры и неудачными попытками понять их значение.

Как и всякий человек, я старался найти смысл жизни. Меня интересовали вопросы, для чего я живу, есть ли в моей жизни какая-то цель и что вообще представляет из себя жизнь. Но поиск ответов лежал как бы в одной плоскости, а интерес к религии — в другой.

Я нуждался в личной вере, в доказательствах существования бога, а потому чужие догматы и обряды лишь усиливали сомнение, что в церкви я смогу найти искомые ответы. Церковь требовала послушания как самого главного и первоначального условия, а я не мог согласиться с этим, поскольку это казалось непонятным, сковывало волю и личное стремление познать Истину такой, какая она есть на самом деле, а не какой ее представляют в книжках и наставлениях. Я мог соглашаться или не соглашаться, но истинным для меня было лишь то, что проходило сквозь меня и оставалось во мне, становясь частью мировоззрения и жизненного опыта.

Я постоянно чувствовал, что для чего-то предназначен и должен что-то совершить, воспринимая прошлое и настоящее как подготовительный этап, который станет для меня дверью в некое новое и еще непознанное существование, где я и должен выполнить свое предназначение. Наблюдая за собой и внимательно анализируя происходящее, я начинал верить в то, что все подчинено какой-то цели, которую я не в состоянии постичь. Но твердого убеждения не было. Во мне жила лишь надежда, что когда-нибудь ожидаемое сбудется.

Вся моя жизнь казалась экспериментом, попыткой проверить, смогу я или нет сделать нечто, не укладывающееся в рамки традиционных представлений. Это словно был спор с кем-то, причем меня интересовал не столько результат, сколько желание убедить себя и других в том, что я смогу, обязательно смогу несмотря ни на что. Это двигало мной, заставляя делать то, что вроде бы было мне не по силам.

Я часто ощущал, что во многих своих мыслях и поступках словно вспоминаю уже прожитую жизнь, раскручивая в настоящем свиток своей судьбы, и узнавая о себе все больше и больше. Причем движение это управляется неведомой заложенной во мне силой, и не может быть ни быстрее, ни медленнее. Свиток всегда разворачивался ровно настолько, насколько я мог понять написанное в нем и освоить. Ни одна открывшаяся строка не сменялась новой до тех пор, пока я не реализовывал весь скрытый в ней смысл, — в этом и состояло мое участие в разворачивании собственной судьбы. И чем больше я узнавал, тем более начинало казаться, что впереди меня ждет некое новое знание и даже некое обращение, но произойдет это лишь когда я буду способен понять смысл адресованных мне слов, а главное, смогу их исполнить. У меня часто возникало чувство, будто я жил раньше, а теперь узнаю прожитое, воплощая предначертанную судьбу.

Нередко я встречался с людьми, которые совершенно искренне хотели научить меня своей вере. Однако как ни старался, не мог принять то, в чем меня хотели убедить. Мне предлагали принять на веру, а я хотел понять. Научить вере было невозможно, и все попытки убедить меня в том, что бог существует, заставить слепо соблюдать заповеди, всегда побуждали спросить: а почему я должен поступать именно так, а не иначе? Мне рассказывали о своем опыте, но я чувствовал, что все это чужое. Мне нужна была своя вера и свое знание. Я чувствовал, что должен сам и только сам найти то, что искал, пройдя через всевозможные испытания. Лишь убедившись на собственном опыте, я мог поверить, что в действительности все так и есть на самом деле, как о том рассказывали святые отцы. Я ощущал в себе неразрывную связь слова и дела, и мне иногда начинало казаться, что слово это и есть дело, а истина, сокрытая в словах, может явить себя лишь в делах; только через собственные поступки я смогу прочувствовать и понять то, что заставит меня поверить, и тогда только эта вера станет частью меня самого”.

— Чего грустите?

Веселый голос прервал размышления Дмитрия.

— Да так, думаю, — нехотя ответил он.

— И о чем же вы думаете?

Дима почувствовал раздражение. Он не любил, когда пытались проникнуть в его мысли.

Незнакомая медсестра с сочувствием смотрела на Дмитрия. Карие глаза ее улыбались.

— Хотите, дам что-нибудь почитать?

— А что у вас есть?

— На посту лежит интересный сборник стихов.

Вообще-то Дима не любил стихи, лишь изредка находя в них нечто созвучное своим мыслям. Но делать было нечего, а от размышлений он устал.

— Ладно, приносите.

Медсестра ушла.

“Странно, — подумал Дмитрий, — отчего это вдруг у нее такое участие? Мало ли других больных, или я самый тяжелый? Надо было спросить, есть ли здесь библиотека”.

То ли под воздействием лекарств, или просто от усталости, у Дмитрия не было желания говорить с кем-либо. Муторное чувство растерянности и страха поглощало все его внимание. Он был всецело поглощен царившим внутри хаосом, испытывая потребность отвлечься от назойливых мыслей, чтобы обрести хотя бы временный покой.

Сосны понимающе качали ветвями. Сосед мирно посапывал.

“Как же все-таки повезло, что я очутился здесь, — подумал Дмитрий. — Вот сейчас, никуда не торопясь, спокойно почитаю. Скоро ужин, а там снова спать. Можно только поблагодарить судьбу за такое участие”.

Лежать на спине было неудобно, и от неизменности положения Дмитрий устал. Хотелось повернуться на бок, но ноги были прочно прикованы к десятикилограммовому вытягивающему грузу, и любое неосторожное движение причиняло боль. Оставалось лежать и двигать только руками. Это было немало, если вдобавок можно было вертеть головой, без помех говорить и принимать пищу. Аппетита, правда, не было — больничная еда не отличалась разнообразием.

Дверь открылась и палату вошла все та же медсестра.

— Вот, держите, — сказала она и протянула книгу.

— Положите, пожалуйста, на тумбочку, — попросил Дмитрий, не испытывая никакого желания читать чьи-то чужие слова, поскольку и от своих мыслей не знал, куда деться. Но чтобы не огорчать заботливую медсестру, сказал:

— Спасибо. Очень признателен вам за участие.

Слова эти он произнес таким тоном, что медсестра, уже не поворачиваясь и ничего не говоря, молча вышла из палаты.

“Наверно, я ее обидел”, — предположил Дмитрий. Впрочем, ему было все равно, что о нем подумают, настолько он был занят собой, и всякое постороннее участие лишь раздражало. Окружающие не понимали, что с ним в действительности происходит, полагая, что он страдает физически, тогда как душевные муки были несравнимы с болью телесной, от которой спасали уколы. Некуда было деться от размышлений и нечем было заглушить не дающие покоя тревожные мысли.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Дмитрий развернул принесенную медсестрой книгу. Среди прочего текста внимание привлекли строчки стихов, и он стал нехотя водить по ним глазами. Но чем больше читал, тем глубже проникали в него объединенные в четверостишия слова, и он удивлялся, насколько чужие стихи соответствовали его собственным мыслям и настроению.

...

Что за созданье мы такое?

Все состоим лишь из углов.

Не видим мудрости в покое,

Смеясь над глупостью постов.

И счастье нам совсем не в радость,

Коль без страдания оно.

Мы только в том и видим сладость,

Что лишь грехом развращено.

Любить и мучить непременно

Хотим мы выше всяких сил

И изменять, ну непременно,

Тем, кто нас любит и любим.

Мечтаем всеми жить страстями

И душу дьяволу продать,

Друг друга истерзать телами

И святость подло унижать.

“Странно, — подумал Дмитрий. — Однако, как верно”.

Перевернув несколько страниц, он стал по привычке читать с середины текста.

Но все же как парадоксально

Устроен этот человек.

Срок жизни выйдет моментально,

Хоть проживет он целый век.

Всю жизнь живет заботой тела,

Так и не вспомнив о душе.

Ни до чего ему нет дела

Как только бегать по нужде.

Он выбирает жажду тела,

Потребность органов своих —

То, что назвать мы можем смело

Отвратной мерзостью утех.

Забыв при том о вдохновеньи,

О смысле жизни и любви.

Он не находит утешенья

В смиреньи собственной души.

— Читаете?

Знакомый голос раздался столь неожиданно, что Дмитрий вздрогнул.

Медсестра, имя которой он так и не узнал, смотрела на него с заботливым выражением лица, а глаза ее по-прежнему улыбались.

— Да, читаю, — ответил Дмитрий, но не улыбнулся в ответ.

— И что, нравится?

— Любопытные стихи. У меня такое ощущение, словно я их где-то раньше читал.

— Возможно. Но главное нравятся они или нет, не правда ли?

— Да, наверно.

Медсестра замолчала. Дима тоже не знал, что сказать, да и желания говорить не испытывал. Но чтобы не показаться неучтивым, все же предложил:

— Может быть, вы почитаете то, что вам наиболее понравилось?

— С удовольствием, — согласилась медсестра.

Она взяла книгу и стала быстро перелистывать страницы.

— Вот, слушайте.

Мы все стремимся от свободы

Сбежать и вновь очаг создать.

Порочны люди от природы —

Иметь желают и терять.

Лишь обретя покой желанный,

Стремятся скрыться в суету.

Они ни в чем не постоянны.

Что с ними делать, не пойму.

Чего хотят, не знают сами.

Их разум часто опьянен.

Хотят летать под небесами,

Как птицы с вросшими крылами.

И этим я не удивлен.

Нас манит счастье в поднебесье,

Но жить дано нам на земле.

И пусть нет рифмы в этом месте,

Но счастье все-таки в семье.

Мы все прекрасно понимаем,

Что друг для друга созданы,

Но что-то нас не унимает

И рушим то, в чем нет цены.

Нас дьявол манит непрестанно

Желаньем страсти роковой.

И сами все бросаем странно,

Что создали большой ценой.

Всю жизнь бежим за миражами,

В надежде счастье обрести.

Чего хотим, не знаем сами,

И жить не можем без войны.

Мы все нуждаемся друг в друге,

Желая брать, а не давать.

Нам легче убежать к подруге,

Чем с мужем нелюбимым спать.

— Ну, что скажете?

Не отрывая глаз от окна, Дмитрий задумчиво ответил:

— Ничего. Многое точно подмечено. Особенно что касается подруги и мужа.

И словно стыдясь невольного признания, как бы нехотя добавил:

— Люди, действительно, очень непонятные существа, и часто весьма противоречивые. По себе знаю. А вы-то сами согласны с автором?

Собеседница смутилась. Видимо, вопрос оказался для нее неожиданным. Она подошла к окну и стала смотреть на сосны.

Оба долго молчали.

— Простите, а как вас зовут? — поинтересовался, наконец, Дмитрий.

— Маша.

— То есть Мария?

— Да.

— Замечательное имя.

Медсестра улыбнулась, и Дмитрий почувствовал, как пелена мрачных мыслей от этой светлой улыбки рассеивается.

— Я не случайно прочитала именно эти стихи, — еле слышно произнесла Маша. — Они мне наиболее созвучны. Если бы я могла, то написала бы то же самое.

Дмитрий впервые внимательно посмотрел на медсестру. Маленького роста, со слегка раскосыми глазами, ее с трудом можно было назвать красивой, если бы не теплый вишневый цвет ее очей, излучавших уверенность и покой. Было в облике Марии нечто, что вызывало желание находиться с ней рядом. Эта молодая женщина, безусловно, обладала каким-то внутренним очарованием, от нее исходил поток необъяснимого умиротворения. Она словно манила нежным теплом понимания и сочувствия.

Вдруг Дмитрий ощутил, как из глубин подсознания всплывает чувство чего-то знакомого и когда-то пережитого, будто в сострадании его мучениям он узнал эту женщину, хотя был абсолютно уверен, что прежде они никогда не встречались.

Он хотел объяснить ей свое состояние, но прежде чем успел что-то произнести, Мария опередила его.

— Вам, наверно, очень плохо. Простите за причиняемое беспокойство, но я хотела помочь вам отвлечься от неприятных мыслей, — сказала она, словно оправдываясь. — Если что-нибудь будет нужно, звоните, я сегодня всю ночь дежурю.

— Спасибо, — поблагодарил Дмитрий.

Погода была прекрасная, его любимая погода. Неупавший дождь создавал ожидание чего-то таинственного. Глядя в окно, Дмитрию казалось, будто он в лесу, наедине с природой, где нет ни машин, ни людей, а только он, ветер и сосны.

Уныло колыхались деревья, природа будто плакала от неподдельной тоски и непонятной никому грусти, прощаясь с прежним своим состоянием и пребывая в ожидании новой жизни. Дмитрий сопереживал скорби осеннего леса, и от этого на душе становилось легче. От ощущения расставания с прежней жизнью хотелось плакать вместе с дождем. Казалось, время остановилось, а вся жизнь, такая короткая и неуловимая, превратилась в одно большое мгновение. И то новое, что уже вызревало, не торопило прежнего, терпеливо ожидая, словно давая возможность насладиться уходящим, неумолимо перетекающим, как в песочных часах, в безвозвратное прошлое сквозь краткие мгновения настоящего. Дмитрию хотелось как можно дольше продлить это мучительно-приятное чувство расставания, и не отрываясь, он смотрел, как на стекла окон ложатся капли дождя и колышутся сосны, словно извиняясь за невозможность помочь. Казалось, нет никого ближе этих сосен, только они могут понять и посочувствовать. Хотелось раствориться в этой безудержной тоске и, став частичкой дождя, целовать родные сосны, рассеиваясь среди мягких иголок. Чувство это было до слез знакомо, но Дмитрий никак не мог вспомнить, где и когда впервые оно овладело им. Он попытался заплакать, но так и не смог.

В осенней грусти он ощущал невидимую силу, которую природа являла своим печальным видом, словно желая оказать негласную поддержку. Каким-то необъяснимым образом Дмитрий понимал, что в этом для него заключены ответы на продолжающие мучить вопросы, но лишь тогда он сможет понять сокрытый смысл, когда целиком и полностью сольется с природой, и став ее частью, восстановит единение с землей, обретя тем самым покой и ту молчаливую уверенность в целесообразности всего происходящего, которые заключены в дождливом ожидании поздней осени.

Но что же могли скрывать в себе эти мерные покачивания сосен и редкие капли дождя, приносящие облегчение, и оставлявшие в душе неизгладимые следы грусти?

Низкие разорванные синюшного вида облака удивительно быстро проносились, почти задевая верхушки деревьев. Дмитрий готов был унестись вместе с ними, если бы не сосны, которые своими ветвями словно поглаживали его, успокаивая желание без оглядки бежать от себя.

В коридоре смотрели телевизор, и были слышны отрывки фраз. Прислушавшись, Дмитрий понял, что шла трансляция одной из многочисленных лотерей, которые демонстрировали перед миллионами телезрителей возможность в одно мгновение выиграть автомобиль, стиральную машину, видеомагнитофон, или какой-либо иной образец цивилизованных представлений о счастье. Телеведущий горячо убеждал в неоспоримой истинности такого счастья и безусловной ценности разыгрываемых призов.

“Интересно, — подумал Дмитрий, — верит ли он сам в то, что так горячо рекламирует? Неужели он впрямь считает, что нефть, газ и золото являются вечными ценностями, а автомобиль именно то, что нужно человеку для счастья?” Определенно ясно было одно: игра всех так увлекла, что участвующие в ней начинали верить, будто все так и есть на самом деле, как убеждает их ведущий, а обладатель ценного приза — самый счастливый на свете человек. Дмитрию же казалось, что самые счастливые в мире существа — это стоящие под дождем сосны, которым ничего не нужно, ведь у них нет ничего, и есть все. Дмитрий хотел стать таким же, чтобы стоя перед окнами больницы, своим видом успокаивать отчаявшихся и измученных болезнью людей. В этом была заключена какая-то особая мудрость, которую трудно было постичь.

Сам не зная почему, Дмитрий продолжал прислушиваться к телеигре. Он бежал от себя, от этих сосен, от этой неизменной природы, растворяясь в людской толчее и рассеивая свое внимание в калейдоскопе бесконечной череды событий, — всего того, что отвлекало внимание и помогало забыть о боли. И хотя Дмитрий сознавал, что боль эта была лишь симптомом неблагополучия, являясь, на самом деле, для него путем к спасению, однако вместо того, чтобы прислушаться к ней, он всячески старался заглушить ее, тем самым заглушая звучащий внутри голос.

Однако как ни старался обмануться, Дима понимал — убежать от себя невозможно; так вот и мучился, на время застывая в бесчувственном пространстве между болью и забытием. Его тошнило от всех этих телевизионных развлечений, но время от времени Дмитрий включал свой переносной телевизор, стоящий на прикроватной тумбочке, и с чувством отвращения тупо смотрел в него, ничего не видя и не слыша, а только стараясь отвлечься от неприятных мыслей.

Лежа перед экраном, Дима чувствовал, как калейдоскоп сменяющихся новостей со всего мира заслоняет неизменность растущих за окном сосен и застывший между ними покой. Его разрывало между привычным влечением к чужому оку и желанием бесконечно долго смотреть на мерное убаюкивающее покачивание деревьев. Но слушать одновременно шум ветра и рукоплескания телезрителей Дмитрий был не в состоянии. Его тянуло в разные стороны, и где именно он был в данную минуту, не знал никто, в том числе и он сам. Сосны манили, но выключить телевизор и таким образом отказаться от приобретенной привычки к безмыслию он был не в силах. Дмитрий не знал, чего именно хочет, а потому продолжал метаться между чуждыми привычками и уже проникшим в него влечением к покою. Наконец стала возвращаться спасительная боль в ногах. Постепенно возрастая, она подчинила Дмитрия целиком, избавляя на время от душевных терзаний.

Боль физическая переносилась гораздо легче, чем сжигавшая изнутри мука, от которой не было спасения. С удовольствием подчиняясь усиливающемуся недомоганию, Дмитрий откинулся на подушку, закрыл глаза и целиком отдался переживанию боли, поднимающейся от голеней и растекающейся по всему телу мучительным дурманом. Он попытался приподняться, чтобы достать до звонка, но расстояние было слишком велико. Преодолевая боль, которая резкими ударами била по обессиленному телу, Дмитрий взял стоявший рядом костыль и с его помощью переключил тумблер звонка.

Устало опустившись, он стал ожидать прихода медсестры. Дверь отворилась и на пороге появилась Мария.

— Вызывали?

— Да, пожалуйста, сделайте укол. Ноги очень болят, — извиняющимся тоном попросил Дмитрий, стыдясь за то, что искал спасения от страдания, которое было ему необходимо.

— Подождите немного, я сейчас.

Мария исчезла за дверью.

Последние судороги сознания были окутаны дурманящей болью, и Дмитрий с удовольствием отключился от мучительных мыслей. Он ничего не слышал: ни завывания ветра, ни стук дождя о стекла окон, ни голоса телеведущего. Перед закрытыми глазами росли разноцветные круги, сплетаясь в невообразимую спираль, которая все увеличивалась, сверкая всевозможными оттенками необычайной красоты и силы. Дмитрий вползал в эту спираль, как в освещенный многочисленными гирляндами тоннель, уже ничего не чувствуя, кроме страшной боли, которая готова была раздавить его. Он ощущал, как уменьшается в размерах под этим прессом, постепенно превращаясь в трудноразличимую точку на фоне фейерверка невиданных ранее красок, то сливаясь в один, то разбрызгиваясь до миллиона тончайших оттенков. Ощущение полного растворения в цветовой палитре уменьшило боль, и она стала своеобразным оформлением радужной симфонии.

Поражающая воображение гармония цвета и боли настолько увлекла Дмитрия, что он не услышал даже, как вошла медсестра. И только когда она коснулась его рукой, очнулся, открыл глаза и привычным движением стал оголять ягодицу. Не говоря ни слова, Мария сделала подряд два укола, и как-то особенно заботливо прикрыла Диму одеялом. Он закрыл глаза, желая вновь поскорее отдаться празднику света, забыв даже поблагодарить за укол. Краски в глазах стали гаснуть и вместе с уменьшением ставшей уже привычной боли постепенно сошли на нет.

“Я стал миллионером. Вот повезло!” — послышались чьи-то слова. “Сумасшествие какое-то”, — сказал про себя Дмитрий, решив, однако, узнать, почему люди стремятся выиграть миллион. Он уже давно понял, что материальный комфорт это ловушка с приманкой, напоминающая лабиринт, в который человек заходит в поисках лучшего, а в результате умирает в одиночестве. “Выиграй миллион! Выиграй миллион!” — слышится чей-то зазывной голос. — “Сыграем на удачу?” — “А что такое удача?“— “Это когда получаешь то, что хочешь. Пожалуйста, крутите барабан”. Барабан вращается, и стрелка замирает напротив отметки “приз”. — “Вы выиграли! Поздравляю! Получите свой миллион. Может быть, еще желаете сыграть?” Вновь вращается барабан, и вновь стрелка показывает выигрыш. — “Вы стали обладателем еще одного миллиона. Вы просто счастливчик! Сыграем еще?” И вновь выигрыш. Слышатся аплодисменты. Опять крутится барабан, и еще один миллион обретает своего обладателя. И еще, и еще, пока, наконец, это не надоедает. — “Скажите, почему я всегда выигрываю?” — “Здесь все всегда выигрывают”. — “Но это неинтересно”. — “Но вы же не хотите проигрывать”. — “Да, но не интересно выигрывать всегда”. — “А сколько вам нужно, чтобы почувствовать себя счастливым?” — “Достаточно уже того, что я выиграл. Ведь не в деньгах счастье...” — “Конечно, а в их количестве. Если хотите выигрывать, то играйте”. — “Но, поймите, дело не в выигрыше”. — “А в чем же? Вы сами-то знаете, чего хотите?” — “Не знаю, но очень хотел бы узнать”. — “Тогда ищите где-нибудь в другом месте, а не здесь”. Ведущий распахивает дверь, и становится видна табличка с надписью

0x08 graphic

Выиграй миллион

Дверь захлопывается, и сразу окутывает темнота. Ничего не видно. Постепенно глаза привыкают, и различаю узкий темный коридор. Если вытянуть руки в разные стороны, то кончиками пальцев можно коснуться обеих стен. Медленным неуверенным шагом, смотря под ноги, наощупь продвигаюсь вдоль стены. Темнота такая, что не видно даже пальцев своих вытянутых рук. Неожиданно стены расходятся в разные стороны. Развилка. Куда идти? Твердо решаю держаться правой стороны. Вдруг откуда-то слышаться голоса. Они звучат еле слышно, и чтобы различить слова, сворачиваю на звук голоса, хотя решил идти только вправо. Уже начинаю различать отдельные слова и, наконец, неожиданно натыкаюсь на препятствие. Ощупывая сантиметр за сантиметром, нахожу ручку и понимаю, что передо мной дверь. Читаю прикрепленную к двери табличку.

0x08 graphic

Бизнес превыше всего

Осторожно приоткрываю дверь и заглядываю в проем. Несколько молодых людей в одинакового цвета костюмах, рубашках и таких же одинаковых галстуках, похожие друг на друга как две капли воды, сидят на полу, а перед каждым из них лежит груда каких-то “кирпичиков”. Они что-то наперебой говорят друг другу, и создается впечатление, что они играют, как играют дети в детском саду, строя дома, гаражи, яхты и тому подобные сооружения. “Эй, послушайте, — говорю им, — что это вы тут делаете?” Не прекращая своей игры, и даже не посмотрев на меня, они наперебой отвечают: “Делаем бизнес”. Причем говорят они это с какой-то особой гордостью. А один из них, посмотрев на меня, с чувством превосходства спрашивает: “А почему ты не делаешь бизнес?” — “Мне бизнес никогда не нравился, — отвечаю я, — да и какой в нем может быть глубокий смысл?” — “Как какой? — удивляется мой собеседник. — Если у тебя появится много денег, то ты сможешь построить все что захочешь”. Тут только до меня доходит, что играют молодые люди вовсе не “кирпичиками”, а пачками денег. “Спасибо, но мне много не надо”, — вежливо отказываюсь я. — “Ну и глупый же ты, — снисходительно говорит мой собеседник. — Ведь чем больше имеешь, тем лучше для тебя”. — “А ты уверен, что это действительно лучше?” — “Конечно, ведь это придает тебе большую значимость в своих собственных глазах, да и в глазах окружающих тоже”. — “Но ведь это уважение не к тебе, а к тому, что есть у тебя”. — “Если ты делаешь хороший бизнес, то уважают и твои личные качества”. — “А как отличить хороший бизнес от плохого?” — “По размеру прибыли, разумеется. Чем больше прибыль, тем лучше бизнес”. — “Тогда наркотики и оружие самый лучший вид бизнеса, поскольку наиболее прибыльный. Но ведь это аморально!” — “При чем здесь мораль, когда речь идет о выгоде? Если бизнес превыше всего, то прибыль стоит человеческой жизни. А если предприниматель не ориентируется на наибольший доход, то это уже благотворительность”. С нескрываемой грустью посмотрев на молодых людей, которые с азартом предаются игре в деньги, выхожу из комнаты. Возвращаюсь к развилке. Но вдруг наталкиваюсь на дверь, на которой различаю табличку с надписью

0x08 graphic

Доставь себе наслаждение

“Сюда мне вовсе не нужно”, — говорю себе, но любопытство настолько велико, что осторожно открываю дверь и захожу внутрь. Что это такое? Оглядываюсь, и создается впечатление, что я зашел в магазин интимных принадлежностей. Ко мне подходит очаровательная длинноногая блондинка с голубыми глазами, одетая в неглиже белого цвета, в красных чулках на подвязках с поясом и маленьких черных кружевных трусиках. “Добро пожаловать к нам, — говорит она, улыбаясь. — Я рада, что вы предпочли именно наше заведение”. Она прикасается ко мне, и я невольно вздрагиваю, настолько холодные у нее руки. “Вообще-то я зашел случайно, — оправдываюсь я. — Мне вовсе не сюда нужно”. — “Все так говорят. Но мы-то знаем, что вам нужно”, — соблазнительно шепчет красотка. — У нас есть все, что вы только можете пожелать. Даже то, о чем никогда и не мечтали. Блондинки и брюнетки на любой вкус, абсолютно невинные девочки, мальчики, достигшие пика гиперсексуальности юноши, очаровательные девственницы. Комбинации мы можете подобрать любые, насколько хватит воображения”. Она выжидающе смотрит на меня, полагая, будто я в замешательстве от того, что не могу выбрать из предложенного ею. Молчу, ощущая вместо возбуждения полное отсутствие какого-либо желания. “Может быть, вам нужны стимуляторы? У нас есть самые разнообразные”, — уже настаивает блондинка. Она удивлена моим молчанием. Но, видимо, твердо решив не упускать клиента, выгибает спину и по-кошачьи мурлычет: “А может быть, ты хочешь меня?” Не знаю, что ответить. Бездушный секс меня не привлекает. Конечно, соблазн есть, иначе бы и не заглянул сюда, но пользоваться услугами этого холодного манекена не хочется. Здесь нет самого главного, в чем я нуждаюсь и что ищу. Видя, что блондинка так просто не отстанет, вырываюсь из ее объятий и выбегаю из комнаты. Захлопнув дверь, еще долго перевожу дух, а про себя твердо решаю не заглядывать впредь никуда, какие бы завлекающие надписи не были на дверях. И вот опять на развилке. Куда же идти? Направо или туда, где слышатся голоса? И хотя знаю, что нужно идти однажды выбранным путем, но страх и желание найти выход из лабиринта заставляют идти на голоса. Очередная дверь, в которую упираюсь, украшена табличкой с надписью

0x08 graphic

Пленник искусства

Мне вовсе не хочется быть пленником, даже искусства. Я поворачиваю назад, не поинтересовавшись, что скрыто за дверью. Следующая дверь, возникающая передо мной, имеет табличку с надписью

0x08 graphic

Бомонд

Уж это совсем не то, что я ищу. Возвращаюсь назад, время от времени попадая в тупики, двери которых снабжены самыми разнообразными табличками

0x08 graphic

Cтань богатым

0x08 graphic

Все и Ничто

0x08 graphic

Объятия милосердия

0x08 graphic

Мечта миллионера

0x08 graphic

Раб возможного

Оказывается, мечта миллионера заключается в том, чтобы потерять все, что у него есть; человек, пожелавший иметь самые неограниченные возможности для удовлетворения своих желаний, становится их рабом; “обман правды” — это помещение с кривыми зеркалами, где невозможно увидеть себя таким, каков ты есть. Когда же оказываюсь перед дверью с надписью “Жертва любви”, то не могу устоять и вхожу в комнату. Чего я жду: жертву от любви или жертву во имя любви, — не знаю, но впервые встреченное за все время блужданий слово “любовь” притягивает, как магнит. И что же я нахожу? Двое людей, мужчина и женщина, сидят спиной друг к другу, образуя какое-то странное существо с двумя абсолютно разными половинками. Причем когда одна из них смеется, другая плачет, когда одна хочет ласки, другая жаждет покоя. Они ссорятся, но так и продолжают сидеть, тесно прижавшись друг к другу спинами. Тут я замечаю, что вокруг них бегает маленький человек, садясь то к одному, то к другому на колени и целуя поочередно каждого, что только еще больше ссорит половинки странного создания. Они ревнуют друг друга, ревнуют друг к другу, но не могут освободиться от взаимной зависимости, а потому так и сидят, испытывая время от времени желание, чтобы кто-нибудь почесал им спину. “Кто же из них жертва? Может быть, все они есть жертва любви? Но во имя чего? Неужели ради этого маленького существа, которое бегает вокруг них? Где же тогда любовь, если все здесь жертвы? И что есть любовь?” Хочу спросить об этом, но решимости не хватает. Ко мне подбегает ребенок и упирается головой в колени. Женщина замечает меня и спрашивает:

— Что вам здесь нужно?

— Я хотел лишь узнать, что такое жертва любви, — вежливо объясняю свое любопытство.

— Это я жертва, — всхлипнув, говорит женщина.

— Почему же?

— Потому что я мечтала о любви, готова была всю себя посвятить этому великому самопожертвованию. И что же получила? Равнодушное к чужим чувствам существо, которое заботится только о себе самом? Я любви хотела, а отнюдь не этого.

Женщина указывает на свою половинку.

— Но если вы вместе, значит, любите его. Кстати, это ваш ребенок?

— Ребенок-то наш, — сквозь слезы отвечает женщина, — но он тоже жертва любви.

— Как это? — не могу скрыть своего удивления.

— Нет, это я жертва, — вмешивается мужчина. — Я не изменил тебе ни разу, сохраняя верность даже тогда, когда ты искала любви у других. В результате ты вернулась, а я потерял все, что долгое время хранил в своей душе. Я многим пожертвовал ради любви к тебе, ничего не получив взамен. И если уж говорить о жертве, то жертва своей и твоей любви именно я.

— Ты бессовестный лгун, — перебивает женщина. — Когда ты выгнал меня, я действительно пыталась найти любовь, которую мог бы мне подарить настоящий мужчина. И я никогда не поверю, что ты не изменял мне с другими женщинами. Я хотела настоящей любви, но ты не смог дать того, о чем я мечтала.

— Ну, сейчас начнется, — говорит ребенок, появившийся, по всей видимости, в результате любви этих мужчины и женщины.

— Лучше мне уйти.

Стоя за закрытой дверью, слышу, как ругаются мужчина с женщиной, и как плачет их ребенок. Да, все это, действительно, жертва любви. Куда же дальше? Мне нужно что-то совсем иное, другой выход, если он вообще существует в этом лабиринте. Хочется отыскать место, где бы я мог участвовать в судьбах людей, помогать им найти свое предназначение. Ощупью начинаю выходить из тупика, и вдруг упираюсь в дверь. Надпись на табличке гласит:

0x08 graphic

Вершитель судеб

Вот наконец то, что я так долго искал. Правда, немного страшновато от слова “вершитель”, ибо не знаю, что это такое, ощущая лишь значительность звания. Долго не решаюсь войти, наконец набираюсь смелости и осторожно приоткрываю дверь. Как и ожидал, на троне сидит старый седой человек, а вокруг него расположились его приближенные. Не отходя от двери, пытаюсь разглядеть, чем они заняты. Наверно, держат совет, решая чью-то судьбу. Меня замечают, и один из приближенных подбегает ко мне.

— Как вы сюда попали? — кричит он. — Сюда нельзя. Здесь закрытое заседание государственной важности.

— Я просто хотел посмотреть на вершителя судеб.

— Господин Президент занят.

— А можно мне хотя бы присутствовать?

— Нет. Я же сказал, господин Президент занят. Как вы не понимаете.

— Простите, но я ...

— Эй, кто там. Пусти его. Нехай с нами посидит.

— Слушаюсь, господин Президент, — подобострастно отвечает тот, кто не хотел меня пускать. И уже с нотками формальной вежливости говорит:

— Прошу Вас. Господин Президент приглашает вас к своему столу.

— Спасибо, — отвечаю радостно.

Подхожу ближе и вижу, что на столах расставлены многочисленные бутылки самой разнообразной формы, тарелки с закусками. Кажется, что это вовсе не государственное совещание, а самая обыкновенная попойка. Все перемешано, видимо “совещание” длится уже довольно долго.

— Простите, я не помешал?

— Ничего-ничего, — говорит седовласый старец и по-отечески хлопает меня по плечу. — Мы тут, понимаешь, в узком кругу совещаемся, так может быть, ты нам даже поможешь.

— Чем же я могу помочь вам — вершителю судеб?

— Как чем, советом, конечно, — говорит Президент, и я замечаю, что он изрядно пьян. — Надо же, понимаешь, знать, что думает простой народ. Ты мне вот что скажи, — продолжает Вершитель судеб, — чего ты хочешь?

— Я? — говорю смутившись. — Не знаю. Наверно, найти выход?

— Вот и мы, понимаешь, тоже ищем выход из создавшейся ситуации. Одни говорят, нужно повернуть назад, другие предлагают идти вперед, третьи убеждают искать свой путь. Ну, а ты-то как думаешь?

— Не знаю, — растерянно отвечаю, поскольку, действительно, не нахожу что ответить.

— Вот и я не знаю. А все почему-то ждут от меня ответа, раз я Президент. Но президенты тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо, — качает головой седовласый старец и спрашивает:

— Хочешь выпить?

— Спасибо, я не пью.

— Вот и молодец. А я выпиваю, хотя врачи запретили. Ну да ничего не поделаешь, раз жизнь такая.

— Вам виднее.

Мне жалко этого дряхлеющего старика, обремененного, наверно, множеством болезней и желающего, по всей видимости, только покоя.

— Вот и ты о том же, — печально говорит Президент. Налив себе полную рюмку, он залпом выпивает ее. — Ты думаешь, легко быть президентом. Я, можно сказать, всю жизнь стремился к этому, многим пожертвовал и наконец добился того, о чем мечтал с детских лет. И вот сижу здесь, понимаешь, наверху, а ты внизу, и я, я, а не кто-то, вершу судьбу миллионов. Но почему-то мне грустно, и совсем не хочется этим заниматься. Эх, сейчас бы махнуть на природу, куда-нибудь в деревню, попить парного молочка, полежать на траве, половить рыбку. Уже и не помню, когда был там. А ведь как хочется. Иногда, кажется, готов пожертвовать своим президентством ради нескольких дней безделья. Но вынужден сидеть здесь и решать, по какому пути пойдут миллионы. А черт его знает, куда идти! Все, понимаешь, ждут от меня какого-то наимудрейшего решения. А я, честно тебе признаюсь, не знаю, просто не знаю, что делать. Ладно, издам указ. Будь что будет!

Вершитель судеб машет рукой и залпом выпивает еще одну услужливо налитую кем-то из приближенных рюмку.

— Все власть ругают, — сокрушенно говорит Президент. — Легко ругать власть. А ты сам попробуй.

“Несчастный человек этот президент”.

— Все требуют справедливости. А что такое справедливость, никто не знает.

— Может быть, вам нужно просто отдохнуть, — предлагаю осторожно, стараясь всем видом показать, что не собираюсь вмешиваться в дела государственной важности.

— Этого только и ждут мои враги. Стоит только расслабиться и уехать на несколько дней, как тут же мое место займет один из них. — Президент рукой показывает на своих приближенных. — Который год работаю без отпуска. А как бы хотелось сесть в машину и поехать куда глаза глядят. Выйти где-нибудь в поле или в лесу и идти, идти без остановки не оглядываясь.

— Что же мешает?

— Себе не принадлежу.

— А кому?

— Народу!

— Так откажитесь от своего поста, — наивно советую я.

— И рад бы, но не могу. Я ведь с детских лет хотел стать Президентом, вершить судьбы миллионов людей, а теперь вот не могу решить свою собственную.

— Мне жаль вас, — говорю с сочувствием.

— И на том спасибо, — благодарит меня Вершитель судеб, и слезы текут из его усталых глаз. — А теперь уходи, нам нужно решать судьбу миллионов.

Молча скрываюсь за дверью. “И это вершитель судеб? Неужели когда-то я мог желать достигнуть того же? Человек, пожертвовавший всем и попавший в капкан собственного честолюбия. Как ни жаль его, однако ничем не могу ему помочь. Неужели он действительно полагает, будто вершит судьбы людей; и как он это может, если не способен определять свою собственную? Карабкаться по головам конкурентов на вершину власти для того, чтобы попасть в ловушку для тщеславных идиотов. Спуститься сам он уже не может, а желающих разделить его участь немного. Несчастный и глубоко одинокий человек, находящийся в плену у своих приближенных, невольник своей неограниченной власти, которому недоступны простые человеческие радости. Как можно ждать от него мудрого решения? Неужели он не понимает, что власть его иллюзорна и что его решения нужны прежде всего лишь ему самому? Простые люди живут, руководствуясь здравым смыслом, не нуждаясь в постороннем вмешательстве в их жизнь. Этому несчастному кажется, будто он управляет, хотя это самообман. В действительности это он зависит от того, как поведут себя миллионы якобы подвластных ему людей, а не наоборот. Но где же выход, где мне найти прибежище?” Разочарованный и уставший, долго брожу по коридорам, натыкаясь на двери с уже знакомыми названиями, пока наконец не попадаю в очередной тупик. Надпись гласит:

0x08 graphic

Прибежище мудрецов

Наконец-то я попал туда, куда давно стремился. Здесь-то уж я найду то, что искал. Открываю дверь и вижу нескольких людей, которые сидят, лежат, стоят в разных позах, держа в руках книги. Все они выглядят немолодо, многие из них облысевшие, в очках, с седыми бородами. На полу разбросано много книг, из которых некоторые “мудрецы” строят различные сооружения.

— Вот послушайте, — восклицает один из них. — Истина — это то, без чего не может существовать ничего.

— Неправда, — говорит другой, лежа на спине. — Истина — это то, что существует, даже если бы не существовало ничего.

— Вы оба заблуждаетесь, — вмешивается третий, сидящий в позе роденовского мыслителя. — Истина — это нечто, что не существует, если не существует ничего.

— Ну и дураки же вы все, — пытается оппонировать еще кто-то. — Истина — это ничто. Вот что такое Истина.

Неожиданно они начинают говорить все вместе, и поднимается страшный гвалт, в котором уже трудно различить, кто и как из них понимает истину.

— Я защитил докторскую диссертацию по теме “Методико-методологические проблемы изучения истины” и могу сказать по этому вопросу, что истина — это...

— А я профессор и возглавляю целый научно-исследовательский институт. В моем подчинении более пятисот человек. Все они работают под моим научным руководством, занимаясь поисками ответа на вопрос “Что есть истина?”

— А мне по рангу положено знать, поскольку я академик, и отвечаю за целое научное направление в Академии наук. Если не я, то уж никто больше не может знать, что есть истина.

Кто-то сгоряча ногой ударяет по башне, которую строит из книг седой старец с длинной бородой, и она рушится. Ничуть не огорчившись, “мудрец” собирает разбросанные книги и начинает возводить из них новую башню.

— Простите, — пытаюсь вмешаться в междоусобицу. — К сожалению, не знаю, как к вам обратится.

— Мы тут все профессора и академики, так что можете запросто, досточтимый коллега.

— Но я не профессор, и тем более не академик, а потому не могу называться вашим коллегой.

— Это ничего. Раз вы пришли сюда, значит хотите стать такими же, как мы, что само по себе весьма достойно.

— Не знаю, хочу ли стать ученым, — говорю с сомнением, — но я хотел бы понять, что есть истина.

И как только произношу эти слова, опять начинается невообразимый шум. Все присутствующие мудрецы пытаются каждый по-своему объяснить мне, как они понимают истину, причем говорят все сразу, стараясь перекричать друг друга. Я никого не могу услышать. Один из них тычет пальцем в какую-то книгу, другой тянет меня за рукав, чтобы показать ту самую башню, которую он построил из книг, третий кричит что-то мне в ухо, но я ничего не могу разобрать. Наконец все это порядком мне надоедает, и я спешу скрыться за дверью. Такое ли прибежище я искал? Отнюдь. И это так называемые мудрецы, титулованные профессора и академики? У каждого из них своя истина, и никто не собирается слушать другого, пытаясь лишь перекричать своих оппонентов. Более достойного применения книгам, чем строить башни, создавать бумажные теории и играть во всевозможные концепции, “мудрецы”, по-видимому, придумать не смогли. Долго бреду в кромешной темноте, смотря себе под ноги. Неожиданно упираюсь в очередную дверь. Надпись гласит:

0x08 graphic

Отдых для самоубийц

Непонятно. Осторожно открываю дверь. Большая комната вся уставлена детскими кроватками. Над одной из них склонился единственный находящийся в комнате человек. Пытаюсь его окликнуть, но он совершенно не реагирует на мои слова. Перегнувшись через ограду кроватки, он еле слышно шепчет: “баю, баю, баю, бай, поскорее засыпай, придет серенький волчок и утащит за бочок”. Как ни велико любопытство узнать, чем этот человек занят, однако выхожу, осторожно закрывая за собой дверь. “Что же это такое?!” — кричу в отчаянии и чувствую, вот-вот заплачу. Где выход? Как выбраться из этого лабиринта? Ведь выход должен быть, не может не быть выхода! Вдруг кто-то чуть не сбивает меня с ног. Вижу перед собой молодого человека, на груди которого приколот большой значок с надписью “Если вам нужна помощь, обратитесь ко мне”. Конечно же, сразу говорю: “Мне, мне нужна помощь”. Молодой человек с готовностью отвечает: “В какой помощи вы нуждаетесь?” — “Умоляю, помогите мне найти выход”. —“Назовите свою фамилию и адрес, к вам придут наши волонтеры. А пока держите наше пособие, оно поможет вам сориентироваться”. Сунув мне в руки какую-то брошюрку, со словами “извините, у нас много нуждающихся, я один всем помочь просто не в состоянии”, молодой человек исчезает столь же внезапно, как и появился. Открываю подаренную им книжку и с горечью обнаруживаю, что написана она на незнакомом мне языке. Со злостью бросаю ее на пол и топчу ногами, в который раз убеждаясь, что надеяться на постороннюю помощь глупо. И уже безо всякой надежды бреду по темному коридору, в который раз попадая в тупик. Идти сил больше нет. Пусть будет что будет, лишь бы найти какое-нибудь пристанище. Это лучше, чем ничего. И вдруг натыкаюсь на очередную дверь. Со страхом отыскиваю табличку и читаю:

0x08 graphic

Запасной выход

Вначале не понимаю значения прочитанных слов. Когда, наконец, до меня доходит, радостно кричу: “Выход, наконец-то!” Пусть запасной, но все-таки выход. Только бы дверь не была закрыта. Нахожу ручку и с силой дергаю на себя. Дверь со скрипом открывается. Впереди темнота. Напрягаю глаза, надеясь что-нибудь различить, но ничего не вижу. Вокруг ни души. Но ведь это же выход? Впереди темное пустое пространство. Не зная, куда и каким образом двигаться, встаю на четвереньки и медленно ползу вперед в надежде попасть куда-нибудь. От неожиданного стука вздрагиваю. Это захлопнулась дверь. Кругом полная беспросветность. Не вижу даже своих рук. Ложусь и начинаю ползти. В непроглядной темноте и абсолютной тишине время исчезает. Сколько ползу, понять невозможно. Неожиданно рука проваливается в пустоту. Ощупываю острый край выступа. Куда же я заполз? Ничего не вижу и не слышу. Ползти вперед невозможно, назад не видно куда. Как перебраться через эту преграду? И какая здесь глубина? Додумываюсь плюнуть вниз. Напряженно вслушиваюсь в малейший звук, который может подсказать, как глубока лежащая впереди пропасть. Но ничего не слышно. Пытаюсь раз, другой, третий, но все безрезультатно. Быть может, впереди бездна? А может быть, это край света? От такого вопроса становится жутко. Внутри все холодеет. Чувствую себя обреченным и всеми покинутым, человеком, у которого нет никакой надежды выбраться на свет божий. Это даже не смерть, это хуже смерти. Полная безнадежность. Помощи ждать неоткуда. Я совсем один. Меня никто не ищет и вряд ли будет искать. Никто во мне не нуждается. Мое исчезновение никого не побеспокоит, и через некоторое время безвестно отсутствующего признают умершим. Но ведь это несправедливо, несправедливо! Ведь я жив! Жив! Почему меня никто не ищет? Разве я заслужил это? Меня бросили, бросили одного. Но за что? Почему все покинули меня? Неужели я никому не нужен? Неужели никто не вспомнит обо мне и не найдется никого, кто бы помог мне выбраться отсюда? От безысходности хочется плакать. Ложусь на спину. Впервые мой взор обращен вверх. О Господи! Я искал выход, блуждая в темноте и смотря под ноги, и только сейчас неожиданно обнаружил, что над головой нет ничего, никакого потолка. Прямо надо мной купол звездного неба и мириады далеких светил, мерцающие едва различимым блеском. Как же я раньше не замечал этого? Как слепой котенок, я натыкался на тупики лабиринта в поисках выхода, тогда как выход был рядом — он был надо мной! Не могу в это поверить! Неожиданное открытие приводит меня в восторг, и чувствую, как вновь возвращается надежда. И хотя по-прежнему нет никого рядом, но я не ощущаю себя больше одиноким, ведь со мной звезды, бесчисленные миры, на которых тоже, наверно, живут разумные существа, и в них может быть для меня спасение. Но как докричаться, как дать о себе знать? Как узнают они, что я нуждаюсь в помощи? Кто из них увидит меня, лежащего на краю бездны, не способного найти выход и отыскать свой путь? Мне хочется крикнуть “помогите, я здесь”, и в порыве отчаяния что есть сил кричу: “Я здесь! Я здесь!!”

— Так это вы Крестовский?

— Что?

— Дмитрий Валентинович Крестовский это вы?

— Да, я. А что?

В палате неизвестно откуда появилась стройная молодая женщина в милицейской форме. У нее привлекательная внешность. Кто же это?

— Вы всегда разговариваете во сне? — спросила она, присев на краешек стула рядом с кроватью Дмитрия.

“Так это был сон”, — наконец осознал Дмитрий и, обратившись к посетительнице, спросил:

— Простите, а вы кто?

— Я следователь. Расследую случившееся с вами дорожно-транспортное происшествие. Зовут меня Галина Владимировна. А пришла я для того, чтобы задать вам несколько вопросов. К тому же, вы должны ознакомиться с постановлением и расписаться.

— С каким еще постановлением? — спросил Дима.

— О прекращении уголовного дела в отношении водителя мотоцикла, который сбил вас, поскольку в его действиях нет состава преступления.

— Но ведь старшина милиции мне сказал, что водитель признал свою вину и сознался, что выехал на дорогу с неисправными тормозами.

— Это все так. Но экспертиза показала, что вы также нарушили правила дорожного движения, и водитель в этой ситуации не мог избежать столкновения. Так что в данном дорожно-транспортном происшествии виновны вы.

— Как же так? — опешил Дмитрий. — Это водитель виноват, раз ехал с неисправными тормозами. К тому же, он сам признался.

— Впоследствии водитель заявил, что не знал о неисправности тормозов. И хотя он нарушил правила, не проверив мотоцикл перед выездом, однако не это, а именно то, что вы перебегали дорогу вне зоны пешеходного перехода, явилось причиной столкновения. Свидетели показали, что вы сами бросились под колеса мотоцикла.

— Как это сам? — с негодованием воскликнул Дима. — Я что, самоубийца?

— Не знаю. Но факты упрямая вещь, — сказала Галина Владимировна. — А они говорят, что вы стали перебегать проезжую часть вне зоны пешеходного перехода, хотя до него было всего шестнадцать метров. Расстояние между вами и мотоциклистом было метров десять, поэтому, даже затормозив, он все равно не сумел бы избежать столкновения.

— Но он же не тормозил, — не унимался Дмитрий.

— Водитель говорит, что нажал на тормоза, и даже кричал вам, но вы ничего не слышали и бежали, не глядя в его сторону. Удар пришелся колесом коляски. Вас подбросило, и вы упали вверх ногами прямо на голову. Водитель подумал, что убил вас, однако по странной случайности вы остались живы.

Диму глубоко поразили слова следователя о “странной случайности”.

— Но ведь я долго стоял на обочине и, прежде чем переходить дорогу, посмотрел налево. Там двигалась “волга” светлого цвета, и я сделал все, чтобы не столкнуться с ней. У меня была полная уверенность, что я перешел середину проезжей части и мне ничего не грозит.

— Не могу ручаться за ваши ощущения, но факты остаются фактами. — Следователь казалась неумолимой в своей правоте. — Вы перебегали дорогу вне зоны пешеходного перехода, нарушив тем правила дорожного движения, а потому сами виноваты в случившемся. Распишитесь, пожалуйста, что ознакомились с постановлением о прекращении уголовного дела ввиду отсутствия состава преступления.

Галина Владимировна вынула из папки лист бумаги и протянула Дмитрию.

— Послушайте, — обратился Дмитрий к следователю. — Но ведь это несправедливо. Да, наверно, я переходил улицу вне зоны пешеходного перехода. Но я впервые в вашем городе и не видел перехода. Если бы водитель ехал с исправными тормозами, то тогда бы я полностью согласился, что виноват в случившемся исключительно я сам.

Следователь только развела руками.

— А вы проверяли причину неисправности тормозов? — спросил Дмитрий.

— К сожалению, этого не удалось сделать из-за халатности инспектора, — ответила следователь.

— Тогда какие же у вас основания верить словам водителя, ведь он заинтересованное лицо?

Галина Владимировна промолчала, видимо не зная, что ответить.

— И еще, — сказал Дмитрий. — Если судить по схеме, то водитель сбил меня на полосе встречного движения. Ведь так?

— Нет, — возразила следователь. — Он сбил вас, когда перестраивался в левый ряд для поворота.

— Но ведь расстояние...

— Замеры производила не я, так что не могу ничего сказать.

Дмитрий внимательно посмотрел на следователя и заметил, как Галина Владимировна еле заметно покраснела. Было очевидно, следователь что-то недоговаривает, а за внешней открытостью скрывается изощренное женское коварство.

“Она нервничает, — подумал Дмитрий, — видимо, сама не очень-то верит в то, что говорит”.

— А водителя “волги” нашли?

— К сожалению, нет. Я дала объявления в газете, но откликнулись совсем не те, кого мы искали.

— Значит, мотоциклист, по-вашему, не виноват?

— Он объективно не виновен в случившемся, поскольку именно вы нарушили правила дорожного движения, — ответила Галина Владимировна, глядя в окно. — К тому же, у вас нашли солнцезащитные очки. Из-за них вы и не смогли увидеть мотоциклиста.

— Но я не надевал очки!

Дмитрий почувствовал, что здесь не все чисто. Следователь явно что-то скрывала.

“Когда она вошла, то была абсолютно спокойна, а теперь смущается. Может быть, она не ожидала таких каверзных вопросов? Но если она уверена в своей правоте, то почему нервничает?”

Еще раз внимательно посмотрев на следователя, Дмитрий неожиданно для себя обнаружил, что перед ним весьма интересная женщина. На вид ей было не более двадцати пяти лет, лицо выглядело свежим, а гибкую фигуру подчеркивала хорошо сшитая форма. Да, это была женщина, что называется, с изюминкой. На правой руке у нее было тонкое обручальное кольцо, и держала она руки так, чтобы все кому надо это заметили. Не трудно было предположить, что за этой привлекательной внешностью скрывается сильная натура и тонкий ум.

— Подпишите, пожалуйста, вот здесь. — Галина Владимировна указала место в протоколе, и Дмитрий заметил, какие красивые у нее пальцы.

— Пожалуйста, — сказал он, возвращая подписанным документ. — Но я вас предупреждаю, что подам жалобу прокурору, поскольку не удовлетворен ходом расследования.

— Это ваше право, — сказала следователь и спрятала бумаги в папку, собираясь уходить.

Дмитрий испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, его душило негодование по поводу явной несправедливости: было очевидно, что следователь хочет закрыть дело, подтасовывая факты и не принимая во внимание показаний потерпевшего. Но с другой стороны, Галина Владимировна была симпатичная женщина, и Дмитрию не хотелось уличать ее во лжи.

— Скажите, — спросил он уже спокойно, — как вам кажется, справедливость — это выдумка людей, или она в действительности существует?

Галина Владимировна задумалась.

— На то мы и работаем, чтобы торжествовала справедливость. Но в данном случае именно вы виноваты в случившемся. В этом и состоит истина.

“Понимает ли она, что говорит явную несуразицу, тем самым обнаруживая свою заинтересованность? — подумал Дмитрий. — Наверно, нет. Она молода и неопытна, а потому разоблачить ее не составит большого труда”.

— Вам, наверно, многие говорили, что вы красивы? — сказал Дима, пристально посмотрев на свою собеседницу.

Вопрос смутил следователя, и она еще более покраснела.

— Я часто задумываюсь над трагической судьбой красивых женщин, — задумчиво произнес Дмитрий. — Для мужчин красивая женщина — это символ совершенства. Любуясь красотой тела, хочется думать и о красоте души. Но, к сожалению, это не всегда так, а чаще совсем не так. Фемида была не только красивая, но и совершенная женщина, иначе бы не могла быть богиней правосудия. Однако и ей завязывали глаза для пущей беспристрастности. Вы тоже красивы. Но где же справедливость? Водитель едет с неисправными тормозами, сбивает человека, и не несет при этом никакой ответственности. В чем же тогда, по-вашему, состоит справедливость?

— Справедливость в торжестве истины. А истина в том, что виноваты в случившемся вы. Обратитесь в гражданский суд и взыщите с мотоциклиста ущерб, причиненный вашему здоровью.

— Но вы же прекрасно понимаете, что если водитель не виноват, то суд может и не удовлетворить иск.

Галина Владимировна встала и подошла к двери. В ней уже не было прежней уверенности в себе и той холодной отчужденности, с какой она появилась в палате.

— Выздоравливайте поскорее, и поблагодарите мотоциклиста за то, что он не сбил вас насмерть. А то ведь как у нас часто бывает: нет человека, и нет проблемы. Прощайте.

— До свидания. Было приятно познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся. Теперь я буду писать жалобы прокурору только для того, чтобы иметь возможность встретиться с вами. Вы очень интересный человек, и к тому же красивая женщина. Но есть в вас какой-то порок. Красота говорит нам о совершенстве, а совершенство невозможно без справедливости. Но если нет справедливости, то и красота вовсе не подразумевает совершенства.

Чуть помолчав, Дмитрий добавил:

— Вам не стоит работать в органах. Это вас портит как женщину.

Перед тем как закрыть дверь, Галина Владимировна еще раз посмотрела на Диму своими красивыми глазами, и он прочитал в них смятение.

— Ну, что, плохи твои дела? — раздался голос с койки напротив.

“Так значит, сосед все слышал, — подумал Дмитрий. — Ну и пусть. Мне нечего скрывать”.

— Буду добиваться пересмотра дела, поскольку справедливость на моей стороне, — уверенно произнес Дима.

— Я слышал ваш разговор и могу сказать, что ты сам во всем виноват.

— Почему же это?

— Я автомобилист и не раз сталкивался с подобными ситуациями. Раз ты переходил дорогу вне зоны пешеходного перехода, то значит и виноват. Ведь если каждый будет переходить проезжую часть там, где ему вздумается, что же будет твориться на дороге? А мотоциклист твой дурак. Я бы на его месте не признавал своей вины. Поди, доказывай. Ты нарушил правила, вот он и наехал на тебя. Скажи спасибо, что еще не убил.

— Спасибо, — со злостью произнес Дмитрий и так сильно сжал зубы, что раздался скрип. — Но ведь должна же быть на свете справедливость!

— Ты что, наивный или дурак? — усмехнулся сосед. — Где ты видел справедливость?

— Не может быть, чтобы ее не было, — все более горячась, возразил Дмитрий. — Ведь ежели нет справедливости, значит все дозволено?

— Смешной ты человек! Каждый руководствуется собственным представлением о справедливости.

— Нет, я все-таки верю!

— Ну и дурак, что веришь.

— Я добьюсь справедливости, чего бы мне это ни стоило!

— Давай-давай, — снисходительно сказал сосед и вышел из палаты.

Дмитрий остался один. И тут вся горечь обиды нахлынула на него. Он лежал и стонал, иногда сквозь зубы ругался, восклицая: “Как же так, где же, где справедливость!” Дмитрий ощущал, будто тонет в лавине неприятных известий и впечатлений. Казалось, трудно придумать положение хуже того, в котором оказался он: жена бросила, работы он лишится, а все, что было создано долгим трудом, окажется или невостребованным, или присвоенным каким-нибудь проходимцем. Кому нужен инвалид?!

Дмитрий почувствовал ненависть к следователю, добавившей ему неприятностей, для которой взятка, возможно, могла оказаться дороже истины. По всей видимости, ее нисколько не смущало, что он, Дмитрий, лежит теперь одинокий в чужом городе со сломанными ногами и, может быть, на всю жизнь останется никому не нужным инвалидом.

“Что же делать? Что делать? Как теперь жить? — спрашивал Дмитрий себя. — Справедливости нет. Верить никому нельзя. Как все это выдержать? На кого опереться, кто поможет? Это ужас какой-то!”

— Ну, что, Крестовский, будем уколы делать и спать.

Перед Дмитрием стояла медсестра, держа в руках шприц и ватку. Дима молча откинул одеяло. Медсестра быстро сделала укол, и, вытирая выступившую кровь, спросила:

— Что с вами?

— Ничего, — недовольно буркнул Дмитрий.

— Хотите я вам успокоительного принесу?

— Да, пожалуй, принесите.

Медсестра скрылась за дверью, и через минуту появилась, держа в руках бутылочку темного стекла.

— Вот, — сказала она, — выпейте две столовые ложки и запейте водой.

Дима налил успокоительного в стакан и залпом выпил. На вкус микстура оказалась отвратительной.

— Спасибо, — сказал Дмитрий недовольным тоном.

— На здоровье, — ответила медсестра. — Сейчас вы уснете.

Продолжая размышлять о несправедливости постигшей его участи, Дмитрий отчетливо ощутил потребность в правде как избавлении от страдания.

“Но почему, почему это все мне? Чем я заслужил такое наказание? Разве я совершил какой-то тяжкий грех? Всю жизнь я старался делать добро людям, хотя это мало кто понимал, и чаще отвергали мои намерения. Что бы я ни делал, в этом усматривали прежде всего корыстные устремления, а вовсе не желание преодолеть врожденный эгоизм. Чужие люди приписывали мне свои недостатки, видя только те мотивы, которые им казались наиболее вероятными. Почти никто не верил в мое искреннее желание сотворить добро. Чем же я заслужил все это? Почему такая несправедливость? И если нет справедливости, то как тогда жить? Во что верить? И как, вообще, жить без веры?

Вдруг прямо перед глазами вспыхнул ослепляющий свет. Что это? Вокруг суетятся люди. В одном из них Дмитрий узнал известного телерепортера.

— Один вопрос, только один вопрос. Какие чувства вы испытываете?

Комната наполняется людьми. Чего они хотят? Опять ослепительная вспышка. Что происходит? Вдруг головы присутствующих поворачиваются в сторону двери. Входит старый седой человек. Все встают.

— Прошу садиться. Объявляю заседание открытым. Слушается дело Крестовского Дмитрия Валентиновича. Слово предоставляется обвинителю. Пожалуйста.

Встает небольшого роста человек с отталкивающей наружностью и начинает говорить.

— В своей жизни подсудимый совершил немало недостойных поступков, за каждый из которых он может быть приговорен к исключительной мере наказания. Это и кража, и лжесвидетельство, и убийство, и посягательство на чужое имущество, и неуважительное отношение к своим родителям, и даже прелюбодеяние. Любое из этих деяний является тяжким грехом. Однако рассмотрим причины этих поступков, попытаемся разобраться в механизме их совершения. Подсудимый является типичным представителем своей среды. Как и его сверстники, он рос и воспитывался в приемлемых условиях. У него были хорошие родители, которые его любили и старались делать все, чтобы вырастить достойного члена общества. Однако уже с ранних лет стали обнаруживаться врожденные пороки личности подсудимого. Он не чтил отца и мать, позволял по отношению к ним оскорбления словом и действием. Присутствующие здесь свидетели могут подтвердить, что уже с детских лет подсудимый имел тягу к совершению такого недостойного поступка, как кража. Все попытки родителей исправить недостатки своего ребенка не давали результата. Их чадо было, как говорится, ни в мать, ни в отца. Будучи несовершеннолетним, подсудимый совершил несколько краж личного и общественного имущества, которые, к сожалению, не были вовремя замечены и пресечены. Но это еще не все. Пытаясь замести следы, обвиняемый не побрезговал даже лжесвидетельством, стараясь переложить ответственность за свои поступки на других людей. В течение всей своей жизни подсудимый неоднократно посягал на чужое имущество, и только бдительность окружающих помешала ему реализовать корыстные устремления. Используя доверие близких или просто знакомых людей, подсудимый многократно обманывал их, чем ставил доверившихся ему людей в тяжелое положение. Вершиной недостойного поведения можно считать намеренное, заранее обдуманное и спланированное убийство двух живых существ, которые проживали вместе с подсудимым. Обманом и подкупом ответственных лиц он добился умерщвления тех, кто находился в его власти, кто был слаб и не мог постоять за себя. Хладнокровие, с которым подсудимый претворил в жизнь свой коварный замысел, поразило бы даже искушенного в таких делах человека. И уже этого одного было бы достаточно для вынесения обвинительного приговора. Однако следует сказать о главном — что во всей полноте характеризует личность подсудимого. Он покусился на самое ценное, что составляет здоровье каждого общества — на семью. Я имею в виду факт прелюбодеяния. Воспользовавшись отсутствием главы семьи и войдя в доверие к слабой беззащитной женщине, он сблизился с ней, и продолжительное время фактически был хозяином ее дома. Когда же он получил все, что хотел, то демонстративно прервал отношения, вдобавок полностью скомпрометировав в глазах окружающих любившую его женщину. А она ради него готова была на все. Таков этот человек. Он недостоин сочувствия. Невозможно представить, как при занимаемом им положении можно совершать такие неблаговидные поступки. Этот человек достоин высшей меры социальной защиты. И я прошу вас, господа присяжные, признать этого человека виновным. Спасибо за внимание.

Маленький человек садится, и только тут до меня доходит, что нахожусь я в зале суда, и судят не кого-нибудь, а именно меня.

Господи, что же это? Почему я? За что? Что я совершил? Неужели то, что рассказал этот маленький человек, это все обо мне? Не может быть! Нет, это не про меня!

Стараюсь разглядеть тех, кто находится рядом со мной. Все это чужие люди, которых раньше я никогда не видел. У них суровые лица. Слева от меня стоят две отгороженных скамьи, на которых сидят мужчины и женщины. Я узнаю их. Это жена, сестра, мать, друг, школьная учительница, коллеги по работе — самые близкие мне люди, которые хорошо знают меня, и которых хорошо знаю я. Они-то здесь что делают? И почему у них такие хмурые лица? Пытаюсь привлечь их внимание, но ...

— Переходим к заслушиванию свидетелей. Пожалуйста.

— Я долгое время знаю подсудимого и могу только подтвердить многие из уже перечисленных фактов его недостойного поведения. При мне тот, кто еще недавно назывался моим другом, совершил не одну кражу, причем склонял и меня к соучастию. Я также был свидетелем неоднократных фактов посягательства на чужое имущество, стараясь делать все, что в моих силах, чтобы предотвратить совершение преступления. Знал я и о факте прелюбодеяния, поскольку подсудимый неоднократно хвастался при мне своими победами над несчастной женщиной. Неуважительное отношение к родителям было настолько частым фактом, что мне даже не хочется говорить. Я неоднократно слышал, как подсудимый ругал своего отца и мать. Мне стыдно, что меня долгое время считали другом этого человека. Прошу принять во внимание, что я никогда не называл его своим другом, о чем говорил неоднократно и обвиняемому. У нас были сугубо партнерские отношения.

— Спасибо. Садитесь. Пожалуйста, следующий.

Что же это такое! Мой друг прилюдно отказывается от меня. Тот, кому я доверял многие из своих тайн, теперь демонстрирует их перед всем народом. И это мой друг? Ему ли не знать, что я всегда стремился совершать добрые поступки? Но почему же он не сказал ни одного слова в защиту, не оградил меня от чужих нападок?

— Я мать подсудимого. И мне стыдно, что этот человек мой сын. Я любила его и делала все, чтобы обеспечить ему достойное воспитание. Отрывала от себя последние деньги, стараясь дать ему образование. А взамен получила ругательства и пожелания скорой смерти. Он выжил меня из собственного дома, обобрал, отнял оставшееся после мужа наследство. Я не получила от него ни одной копейки помощи. Многое из того, что сказал обвинитель, я узнала впервые, но не удивилась, что мой сын на такое способен. Это вполне в его духе. Сколько ни старалась я, однако так и не смогла искоренить в нем дух стяжательства, скопидомства. А теперь вот и сама стала жертвой этого гобсека. Он не заслуживает оправдания.

— Спасибо. Следующий.

Я в шоке. Никто, никто не хочет сказать что-нибудь в мою защиту. Неужели действительно я такой плохой? Неужели я не достоин сострадания? Никто просто не хочет меня понять. Даже собственная мать. Чего же ждать от остальных?! Если родные не поняли меня, то что же говорить о чужих людях.

— Я одна из жертв этого ужасного человека. В течение четырех лет я была его женой и воочию убедилась в его грехопадении. Мне горько сознавать, что и я стала доверчивой жертвой его обмана. Воспользовавшись моей молодостью и неопытностью, он совратил меня. Я забеременела, но он даже не предложил стать его женой. Поженились мы уже на третьем месяце. Я не слышала от него ни одного ласкового слова, а скупость его просто неописуема. В конце концов, когда я надоела ему, он выгнал меня с ребенком на улицу, и мне ничего не оставалось, как вернуться к маме. Я осталась без средств к существованию и не получала от моего бывшего мужа ни копейки помощи. Он даже пытался помешать мне забрать мои личные вещи. Я могу подтвердить все перечисленные здесь факты, касающиеся этого ужасного человека.

— Спасибо.

Что ж, иного трудно было ожидать. Все против меня. Ни одного слова в защиту. Все словно сговорились. Нет сил поднять глаза и посмотреть в лица окружающих людей. Слышу только удивленные возгласы присутствующих. Вокруг телекамеры и репортеры. Какой ужас! Что бы я ни сказал, никто мне не поверит. Какой кошмар! А этот репортер наговорит от себя в телепрограмме черт знает что, вымажет меня самыми черными красками. Хорош я буду. Какой позор! Меня все увидят! И что же они скажут? Каждый из знавших меня почувствует себя обманутым, даже если я ни разу ему не солгал. Как же мне после этого жить, как смотреть в глаза людям? Никто не захочет меня понять, и только пнут, как бродячего пса. Если судить по словам моих обвинителей, а именно так и поступят присяжные, я просто монстр какой-то. А ведь на самом деле это совсем не так.

— Пожалуйста, следующий свидетель.

— Я прихожусь подсудимому сестрой и могу заявить следующее. Этот человек всегда думал только о своей выгоде и всегда старался достичь своего блага за счет других. Он присвоил отцовское наследство, а когда я была беременна и нуждалась в жилье, то старался не допустить, чтобы я вернулась от свекрови в свой родной дом. Представляете, насколько циничен этот человек! Я вижу его насквозь и знаю его истинные намерения. Он всегда прикрывает красивой фразой свои подлинные мысли, которые у него исключительно корыстные. Причем все, чего он достиг, он сделал либо обманом, либо за счет других. Ему нельзя верить. Сколько я себя помню, с детства он всегда унижал и избивал меня. Он уморил кота и собаку, которых все любили в семье, кроме, разумеется, него. Он старается прибрать все, что плохо лежит, и прячет в своей комнате, которую держит на замке. У меня нет ни одного слова в его защиту, хотя я и его сестра. К нему нужно применить самые строгие меры.

— Благодарю вас за правдивые показания. Пожалуйста, следующий.

— Мне пришлось длительное время работать вместе с подсудимым бок о бок. И вот что я могу сказать. Долгое время я верил этому человеку, потому что ему удавалось скрывать свои истинные замыслы под маской добродушия и нарочитой искренности. Воспользовавшись моим доверием, он совершил кражу общественного имущества, пытаясь и меня вовлечь в свои преступные действия. Прикрываясь поисками нового научного знания, на деле он лишь использовал крышу научно-исследовательского института для реализации своих корыстных устремлений. Он неоднократно лгал мне и использовал мое доверие для достижения своих тщеславных целей. Этот человек не имеет ничего общего со званием ученого и достоин всеобщего осуждения.

— Спасибо. Я полагаю, достаточно. Теперь слово предоставляется подсудимому.

Как, уже мне? Но что же мне сказать в свое оправдание? Ведь все, что здесь говорилось, лишь часть правды — видимая чужому взору сторона моих поступков. А на деле все обстоит далеко не так, или совсем не так, как здесь говорили. Что же можно сказать в свое оправдание?

Неторопливо встаю и обвожу глазами присутствующих. На меня смотрят с любопытством. Репортеры продолжают снимать. Все ждут сенсационного признания и раскаяния во всех видимых и невидимых грехах. Не знаю, что сказать. Но что-то сказать нужно, раз уж предоставили слово. Пока собираюсь с мыслями, все присутствующие смотрят на меня, и я чувствую себя обреченным на заклание. Что бы я ни сказал, мне не поверят.

Со стороны раздается хорошо различимый шепот: “Ну и сволочь. Вот и доверяй таким. Как только земля их носит? В древние времена таких забрасывали камнями или подвергали позорному распятию на кресте”.

Слыша все это, чувствую, как ненависть накатывает на меня словно волна. “Ведь вы же ничего не понимаете и не желаете понять”, — хочется крикнуть. Но сдерживаюсь и начинаю спокойно говорить.

— Все то, что здесь рассказали обо мне, правда. Но это правда каждого отдельного человека. Ведь вы собрались здесь, чтобы докопаться до истины. Так подумайте о том, что истина не складывается из правд множества людей. Каждый видит лишь то, что может и хочет видеть, и понимает поступки другого в меру своего разумения, исходя из своего личного опыта. Если что-то кажется непонятным, то почему-то предполагают обязательно плохое, а не хорошее. Каждый судит не просто по себе, а в свою пользу. Никто не хочет или не может предположить, что тот, кого он судит, лучше его, и что нельзя судить человека по одним лишь поступкам. Разве можно по совокупности разнородных мнений, исходя из того, каким видится человек другим людям, определять, что двигало им в том или ином случае. Ведь чужая душа потемки. Никто из выступающих не захотел объяснить мотивы моих поступков, предположить, почему я поступал так, а не иначе, и что меня вынуждало к этому. Да, я убил живое существо, но лишь потому, что защищал свое здоровье. Я не мог жить нормально с ним, потому что его присутствие каждый день увеличивало мои страдания, и нужно было решать — или я или он. Мне ничего не оставалось, и я был вынужден сделать это. Но он мне был дорог, поверьте. Да, я крал, но на самом деле это была лишь компенсация того, что я должен был получить по праву. Можно ли в таком случае сказать, что это была кража? Формально да, но на деле я лишь защищал свои права. Мне были должны, но никогда не вернули бы долга, если бы я сам не взял принадлежащего мне по праву. Эта компенсация была справедливой, потому что я лишь оставлял себе то, чего меня хотели лишить. Даже если я действительно посягал на чужое имущество, то ведь ничего не присвоил, хотя мог. Меня обвиняют в лжесвидетельствовании. Но поинтересовался ли кто-нибудь почему я это делал? В момент посягательства на мое имущество закон отказался защищать мои права, и мне ничего не оставалось, как солгать, чтобы добиться правосудия. Никто не хотел искать подлинного виновника, а доказать я ничего не мог, поскольку стражи закона были подкуплены. Я искренне верил в неотвратимость наказания, но оказался в ситуации, когда вину хотели переложить на меня. Что мне оставалось делать? Пришлось говорить неправду, чтобы добиться справедливости. Действительно, я не почитал мать и отца, хотя понимал, что это неправильно. Но разве должен был лицемерить? Я старался быть искренним в своих чувствах, проявляя по отношению к родителям заботу и внимание. Я не хотел лгать, и не лгал, хотя в некоторых случаях мне приходилось притворяться. Да, я говорил неправду в разных ситуациях, хотя ценил честность и искренность. Мне не всегда хватало смелости признаться в своих неблаговидных поступках. Я лгал вынуждено, когда того требовали обстоятельства, и только лишь защищаясь. Труднее объяснить прелюбодейство. Да, я посягнул на чужую жену. Но кто знает, чего это мне стоило? Я был девственником до двадцати четырех лет, и она была моей первой женщиной. Кто сможет понять мучения юноши, снедаемого половым голодом и гиперсексуальными фантазиями. Мы давно дружили, и я видел, что она мне симпатизирует, но я не отвечал на ее сигналы. Нравственный запрет был настолько силен во мне, что иногда казалось, будто схожу с ума. Я не мог позволить себе секса без любви, поскольку это казалось мне аморальным. Знакомый психотерапевт, выслушавший мою исповедь, посоветовал завести любовницу. Но мне никогда не хватало духу вступить в половую близость без любви. Это казалось унизительным и недостойным духовной жизни. И хотя я начинал понимать, что запрет на секс граничит с несвободой, однако преодолеть себя не мог. Я жаждал любви высокой и чистой, в которой бы гармонично сочеталось восторженно-божественное отношение к женщине с потребностью в нежных понимающих ласках. Главным для меня была близость духовная. Я пытался, искал, но никогда не находил понимания. И совсем измучился. Видя мои терзания, одна моя знакомая помогла мне освободиться от этого удушающего капкана. Я никогда никого не насиловал, а лишь ответил на настойчивое желание женщины, которой нравился я и которая нравилась мне. И хотя она была, действительно, чужая жена, но, как мне кажется, она любила меня. У нее я находил ту заботу и ласку, которых не получал дома. Да что говорить, за все время ее замужества я оказался первым мужчиной, который искренне заботился о ней и с которым она впервые узнала вкус наслаждения. Я никогда не лгал, что люблю ее. Даже в том ограниченном чувстве, которое питал к этой женщине, я старался быть искренним, с теплотой и нежностью отвечая на ее любовь. Она жила одна и я жил один, и мы оба нуждались во внимании и заботе. Более того, мы очень подходили друг другу. И если бы не разница в возрасте, то, возможно, я бы принял ее предложение жениться на ней. Что же касается всех других фактов, приведенных здесь, то они объясняются лишь одним: во всех случаях я стремился к добру, даже если внешне поступал неблаговидно. Я хотел добра людям, а они видели во всех моих устремлениях только зло и корысть. Возможно, у меня не всегда получалось, но я старался. Часто меня вынуждали поступать определенным образом, о чем впоследствии я сожалел, ругал себя и клялся, что никогда больше не повторю ничего подобного. Я не желал никому зла. Когда же на меня нападали, то вынужден был защищаться. Меня никто никогда не понимал. Если я кого-то несправедливо обидел, то готов извиниться. Однако не могу согласиться с клеветой, — когда меня стараются облить грязью лишь для того, чтобы самим выглядеть чистенькими и праведными. Да, наверно, объективно я виноват. Действительно, я совершил все перечисленные здесь поступки и готов понести справедливое наказание. Но прошу понять и учесть мотивы моего поведения, то, что я не хотел делать зла и всегда стремился к добру.

Умолкаю и медленно сажусь на свою скамью в клетке.

Некоторое время в зале царит тишина. Затем судья медленно говорит:

— Мы постараемся принять во внимание сделанное вами искреннее признание. Надеюсь, и присяжные учтут ваше чистосердечное раскаяние.

Мне почему-то кажется, что голос судьи дрожит. В голове мелькает спасительная мысль: может быть, слушая меня, он вспомнил свою юность, и, быть может, даже сочувствует мне, а значит, не осудит слишком строго.

В холодной пустоте моего внутреннего пространства начинает теплиться слабый огонек надежды.

— Однако, — продолжает судья, — предоставим слово защитнику.

Ну, слава богу, у меня есть защитник. Значит, не так плохи мои дела. Он спасет меня и поможет оправдаться. Но кто же мой адвокат?

Ко мне подходит невысокого роста молодой человек, который кажется удивительно знакомым. Где же я мог его видеть? Он весело подмигивает мне. Меня прошибает холодный пот. Я узнаю его!

— Господа присяжные, высокий суд. Я выступаю здесь в качестве защитника этого человека, и действительно буду его защищать. Но не от справедливого и законного суда, а от него самого. Зная этого человека дольше, чем кто бы то ни был, я постараюсь и вам, а главное ему, раскрыть истинный смысл всего здесь произнесенного и того, что было сокрыто. Вам нужна истина? Вы получите ее! Я открою вам подлинную правду об этом человеке, потому что никто не знает его лучше, чем я.

Я вскакиваю со скамьи и кричу:

— Но вы же должны защищать меня!

Не обращая внимания на восклицания, глядя мне прямо в глаза, защитник продолжает.

— Ты думал, никто не узнает всех тонкостей твоего обмана, точнее самообмана, с помощью которого ты пытаешься скрыться за дымовой завесой якобы искреннего признания. Самообман это как игра в прятки с истиной. Но от Истины не спрячешься, потому что она найдет даже черную кошку в темной комнате. Если бы не я, то тебе, наверно, удалось, как это бывало прежде, добиться сочувствия, и таким образом еще раз спастись от себя самого. Но я помогу добиться справедливого наказания, которого ты заслуживаешь. Верь мне, и все будет хорошо. Я дам тебе спасение. Но не то, которого ты ищешь. Раз ты сам не может признаться в истинных мотивах своего поведения, то я помогу тебе. Начнем по порядку. Итак, обвинение в убийстве. Внешне все выглядит так, словно ты защищал свое здоровье. Вообще, ты любишь этот тезис о самозащите, — тебя, якобы, вынудили, ты не хотел, однако был вынужден поступить против своего желания. Но разве для того, чтобы защитить свое здоровье, обязательно убивать беззащитных существ. Если они тебе действительно были дороги, то можно было, например, сдать их в приют или подарить, на худой конец подбросить кому-нибудь. Но нет, ты пошел по самому жестокому пути, потому что не любил их и знал, что они не любят тебя. Тебе даже иногда доставляло удовольствие истязать слабых существ, упиваясь своей властью над ними. Ты по собственной инициативе лишил других членов семьи общения с дорогими им существами, только потому, что ненавидел животных за то, что они не любят тебя. Убийство это было осознанным и заранее спланированным. Жертва чувствовала это и всячески избегала встреч с тобой. Но ты подкараулил безвинное создание и с поразительным хладнокровием осуществил свой преступный замысел. У тебя не возникло ни капли сожаления, когда ты вез кота на усыпление. Вспомни глаза несчастного животного, которое предчувствовало свою неминуемую смерть. В них ты увидел обвинение себе. Ведь истинно обвинять может только жертва. Однако умершие молчат, а потому ты считаешь возможным кривить душой, лгать себе и окружающим, притворяясь этаким невинным, пекущемся о своем здоровье человеке. Но разве жизнь не дороже здоровья? И неважно, чья это жизнь; не ты ее дал, и не тебе ее забирать. Однако ты возомнил себя властителем чужих жизней, причем только потому, что эти существа оказались слабее тебя. Тот, кто способен обидеть слабое и беззащитное существо, не достоин снисхождения. Подлинная человечность определяется по отношению к слабому и нуждающемуся в защите. И я удивляюсь, с какой беззастенчивостью ты оправдываешься, с какой наглостью сваливаешь ответственность с больной головы на здоровую. Если верить тебе, то ты всегда лишь защищался, хотя защита эта приносила другим страдания б?льшие, нежели те, от которых ты старался оградить себя. На самом же деле, так называемая защита была лишь оправданием твоих низменных целей. Ты не считал возможным оставлять себя в дурацком положении, и потому обманывал, когда пытались обмануть тебя. Ты крал, и это была кража, а вовсе не зачет чужих долгов, поскольку так называемая “компенсация” превышала размер долга, но главное — мотивом была корысть. Ты хотел как лучше, но лучше для себя и за счет других.

Свое поведение ты склонен объяснять обстоятельствами: мол, я так не хотел, меня вынудили. Но ведь это твои обстоятельства, и никто не лишал тебя свободы выбора. Однако ты всегда выбирал собственную выгоду. Где же ты сам, если жизнь состоит только из обстоятельств, которые определяют все твои поступки? Признавая неумолимую силу условий, ты невольно признаешь себя их марионеткой, лишенной свободы воли. Но ты не такой, я знаю. Ты можешь поступать наперекор самым тяжелым обстоятельствам, причем безо всякой выгоды для себя. Однако чаще пытаешься оправдать ситуацией свои неправедные действия. Признайся, разве тебе доставляли подлинное наслаждение успехи, купленные ценой самообмана, и разве ты не испытывал чувства горечи от прибыли, полученной за счет другого? Очень быстро плоды такой “выгодной” сделки исчезали, а горечь самообмана застывала на совести несмываемым пятном. Ты присваивал чужое имущество, оправдываясь тем, что оно бесхозно. Но ведь дело в том, было ли тебе радостно от этого присвоения! И не жгла ли руки эта вещь в дальнейшем? Пусть она ничейная, но ведь и не твоя. Пускай ее возьмет кто-то другой. Даже когда стремился отыскать владельца, ты желал, и это главное, чтобы собственник вещи не нашелся, и тогда можно было с чистой совестью присвоить находку. Ты сказал, что главное это мотивы. Так признайся, что мотивы твои не так чисты, или совсем не чисты, как ты стараешься уверить в том себя и других. Свои поступки ты хочешь представить как реакцию на несправедливые действия окружающих. Но это лишь видимая часть айсберга. Ты не хочешь признать, чем были вызваны якобы провоцирующие тебя действия других людей. Разве не твоими же собственными поступками? И разве можно защищаться лжесвидетельством, тем более что оно могло привести к более печальным последствиям, чем те, которые пришлось пожинать тебе? Ложью невозможно достичь правосудия. Ложь порождает только ложь, создавая порочный круг обмана. Так что и здесь твои оправдания лицемерны. Чего стоят твои раскаяния, если совершая грех, ты втайне надеялся на прощение с целью совершения новых грехов?! Кому ты лжешь, кого ты пытаешься обмануть — других или себя? Тебе не хватает смелости признать правду, и потому ты лжешь. Ты хочешь разобраться в своей жизни, и опять лжешь, причем не от слабости, а из корысти. Ты запутал себя и других, а потому не сможешь понять свою жизнь, пока не избавишься от этой пагубной привычки к обману. Беспорядка в жизни нет, все упорядочено. Это ты лишь вносишь своей бесконечной ложью неразбериху в отношения с людьми. Солгав один раз, ты вынужден лгать в другой, защищая первую ложь и боясь разоблачения. Лишь правда не нуждается в защите. Кто честен, тот никогда не оправдывается, а кто привык лгать, тот оправдывается всегда. Ложь не может быть защитой. Ты боялся признать истину, а потому лгал. Ложь всегда от страха; и не от слабости человеческой, а для ее оправдания. Потому что правда есть выражение уверенности и силы. Для силы духа нужна только правда, которая дается личной ответственностью за все происходящее с тобой и вокруг тебя. И если ты виноват, то признай истину, но не такую, в которую могут поверить другие, а такую, которая нужна тебе для того, чтобы изменить себя. Если не признаешь ответственности за себя и за то, что происходит с тобой и вокруг тебя, то можно ли тебе доверять? Как могут верить тебе другие, если ты пытаешься обмануть не только их, но и себя? Всякая ложь это обман прежде всего себя. Ты можешь сказать, что так жить легче. Кого ты хочешь обмануть? Самообман утешает, без него не прожить, — хочется сказать тебе в оправдание. Неправда! Всякая ложь, и прежде всего самообман, отравляет жизнь, внося в нее неразбериху и создавая клубок проблем, который по мере роста лжи все более увеличивается, запутывая и делая тебя окончательно несвободным. И не обстоятельства виноваты, а ты сам, в том, что честно не можешь признаться себе в лживости самооправданий. Не может быть лжи во спасение. Всякая ложь губительна — признайся в этом. Правда делает человека свободным, ложь —пленником собственной лжи. Даже сиюминутная неправда губительна, поскольку прозрение правды неизбежно, а доверие вернуть невозможно; и это тоже стимулирует продолжение лжи. Даже в самом святом, в любви, ты лгал. А потому я считаю справедливым обвинение в прелюбодействе, ибо прелюбодейство это обман любви. То не есть любовь, что создает ложь и питается ложью. Любовь не может без правды, ибо она существует в правде. А то, что порождает ложь и существует за счет лжи, есть не что иное как прелюбодейство. Ты обманывал любимую женщину, она обманывала мужа, вы оба обманывали окружающих. Где же здесь любовь? Да, она любила тебя, но ты эксплуатировал ее чувство, не отвечая взаимностью, а на самом деле использовал любящую тебя женщину как средство удовлетворения своей страсти. Ты не говорил ей о любви лишь для того, чтобы не брать груз ответственности за происходящее и неминуемые последствия. Тебя не смущали мысли о распаде семьи; ты наслаждался, и насладившись, отошел в сторону. Тебе нужна была свобода для того, чтобы любить самому, а потому ты избавился от обременительной привязанности обманутой женщины. Лживы твои утверждения, будто мать и отец не любили тебя. Разве та забота, которую они проявляли по отношению к тебе, не была воплощением любви? Разве можно заботится о ком-либо хотя бы без капельки любви? Но ты воспринимал все это как должное, как их обязанность. Поддерживать твои увлечения и развивать способности — и было проявлением родительской любви. Это очевидно для всех, кто стал матерью или отцом. Любовь лишь тогда любовь, когда живешь для другого в ущерб себе, противу всякой выгоды и расчета. Ты говоришь о своем стремлении делать добро для других, однако всегда думал и о собственной выгоде. Разве это добро?! Добро бескорыстно, и ничего не просит. Оно творится даже в ущерб собственной выгоде. Неверно, будто добрыми могут быть только богатые. Наоборот, подлинная доброта творится не от прибыли, а от щедрости. Только отдав большую часть и оставив себе меньшую, ты будешь иметь право говорить о добром поступке. Я готов признать, что у тебя бывали бескорыстные движения души. Но нужны ли были они людям, даже когда тебе говорили формальное спасибо? Подлинное добро творится, лишь когда не ожидаешь за него платы. Оно творится безо всяких размышлений, по велению души, а не разума. Ты хотел добра людям, точнее того, что сам понимал под добром, а потому вряд ли помогал им. Ничего не стоят благие поступки, когда хотя бы однажды ты мог подумать о собственной выгоде от этих так называемых добрых дел и оставить себе от проявленной доброты хотя бы часть. Все твои разглагольствования чистой воды лицемерие. Признайся себе и другим, что твои оправдания — самообман. Это будет единственная истина, которую можно здесь достичь. У тебя нет другого пути как признаться. Это твой единственный шанс спастись. Скажи правду хотя бы себе!

— Хватит, хватит! Ты не мой адвокат. Ты вовсе не мой защитник. Ты чужой. Я ненавижу тебя и отказываюсь от твоих услуг. Ты обвинитель, а не защитник!

— Я знаю тебя лучше, чем ты сам знаешь себя, потому что там, где я стараюсь понять, ты пытаешься обмануться. Вряд ли когда-нибудь ты наберешься смелости признаться в собственной лжи. Если бы не я, ты продолжал бы лгать себе и другим. Я помогаю тебе признать правду о лжи, разоблачая твое псевдопризнание. Разве кто-нибудь другой в состоянии сделать это лучше, чем я? Нет. Потому что я это ты, а ты это я! Я не враг тебе и не чужой. Я свой. Пока ты не узнаешь во мне друга, ты не сможешь помочь себе, и вся моя помощь окажется напрасной. Пойми это. Пойми и очнись!

Он очнулся и открыл глаза.

Палата была наполнена лунным светом. Сильно болели ноги. Сердце надрывно колотилось в груди. Дмитрий дрожал, как в лихорадке. Футболка намокла от пота, и было холодно. Хотелось в туалет. К несчастью, утка оказалась наполнена до краев. Сосед мирно посапывал. Ничего не оставалось как вызвать медсестру. Изогнувшись, Дима дотянулся до кнопки. В ночной тишине трель звонка показалась оглушительной.

Лишь через несколько минут дверь открылась и на пороге появилась заспанная медсестра. Это была Мария.

— Что случилось?

Преодолевая стеснительность, Дмитрий шепотом, словно извиняясь, произнес:

— Утка ...

Мария молча взяла утку, и слегка расплескивая, понесла в туалет.

Дмитрий испытал чувство благодарности к женщине, которая вынуждена была прислуживать ему в столь деликатном деле. Он еще слышал слова адвоката, ощущая себя абсолютно неприкрытым под взглядами чужих людей. Чувство беззащитности смешивалось с отвратительным ощущением испачканности в чем-то мерзко пахнущем. Только тут Дмитрий заметил, что простыня абсолютно мокрая. Он почувствовал стыд оттого, что завтра содеянное обнаружится и ему придется признаваться в собственной слабости. Запах был отвратительным, и с мучительной остротой Дмитрий еще больше ощутил свое одиночество и полную покинутость всеми. Лежа под одеялом, он никак не мог согреться. Слезы душили его.

Вошла медсестра с пустой уткой в руках.

— Большое спасибо, — тихо сказал Дмитрий, страшась, что Мария может почувствовать исходящих от него неприятный запах. Но она ничего не сказала, и только осторожно закрыла за собой дверь.

Дмитрий лежал и молча глядел на луну. Она смотрела на него, словно понимая все тревоги и волнения. Под таким нежным и трогательным взглядом ощущение полного одиночества стало постепенно рассеиваться. Чувство благодарности к Марии перемешивалось с признательностью луне за то, что она не спряталась за тучами и не покинула его в трудную минуту.

Ночь была тихая и светлая, наполненная ароматами отдыхающей земли. Ночная жизнь природы казалась Дмитрию более близкой, чем дневная суета людей. Он купался в лунных лучах, мечтая улететь куда-нибудь, и желание это было настолько сильным, что стало казаться, будто он видит на фоне блистающей луны очертания парящего человека.

Дмитрий откинул одеяло и присел на кровати, ощутив мучительные тиски, в которые были зажаты его голени. Но боль эта была недостаточной для того, чтобы затмить восхищение красотой и поглотить восторг ночного полета. Чувство раскаяния и стыда стало сменяться неизвестно откуда взявшимся трепетом любви, — таким знакомым по долгим ожиданиям и предвкушениям. Наверно, красота ночной тишины растворила его в себе, отчего Дмитрий представил себя бродящим среди своих сосен в лучах лунного света. Необычное ощущение радости от неведомого праздника заставило позабыть о боли и полностью отдаться чудесному переживанию. Казалось, время остановилось в этом сказочном пространстве, — душа парила в потоках лунного света.

А ноги все настойчивее ныли, прикованные десятикилограммовым грузом, и Дмитрию чудилось, словно он испытывает чью-то чужую боль, поскольку душа его была наполнена блаженством полета в звездных высотах.

Наконец боль взяла свое. Огромным усилием Дмитрий вновь дотянулся до тумблера и включил звонок. Дверь отворилась, и в палату вошла закутанная в халат Мария.

— Что случилось? — спросила она участливым тоном.

— Ноги болят, — объяснил Дмитрий и попросил: — Сделайте, пожалуйста, укол.

— Хорошо, сейчас сделаю.

Медсестра вышла, а Дмитрий вновь подумал, какой хороший человек эта Маша.

Укол она сделала как всегда очень осторожно, стараясь причинить поменьше боли. Дима даже испытал какое-то удовольствие от ее действий, настолько в них чувствовались неподдельное сочувствие и забота. Хотелось как-то отблагодарить заботливую медсестру, но он не знал, как.

Мария казалась Диме удивительно трогательной, способной сострадать и понять не только физические страдания, но и душевную боль. Как только Дмитрий подумал об этом, все восхищение красотой ночной природы неожиданно перекинулось на эту женщину. Он вновь ощутил одиночество, и захотелось, чтобы кто-то пожалел его. Полностью поддавшись охватившему его чувству, Дмитрий вновь дотянулся до звонка, и как только медсестра вошла, попросил:

— Дайте, пожалуйста, снотворного. Что-то не могу заснуть.

Мария вынула из кармана своего халата пузырек и стала отсчитывать таблетки. Когда она протянула руку, Дмитрий в темноте невольно коснулся ладони. Ладонь эта была совсем маленькая, почти детская, и в ночной тишине она показалась теплым уютным мирком, в котором можно было спрятаться от холода одиночества, где исчезала боль, а душа наполнялась теплом и покоем. Неожиданно для себя, в порыве охватившего его чувства, Дмитрий задержал эту ладонь в своих руках и с трепетом приник к ней щекой, нежно коснувшись пальцев губами. Мария не отняла руки, и Дима уткнулся лицом в эту крошечную ладошку, — то щекой, то губами проводя по ней, и растворяясь в щемящей ласке. Дима чувствовал, как весь умещается в этой ладони, и вместе со слезами остается в ней навсегда. Наконец Мария осторожно отняла руку и вышла из палаты. Дмитрий даже не успел ничего сказать. А нужно ли было говорить? В этом нечаянном соприкосновении двух тел было что-то таинственное и загадочное, как само мироздание. Неожиданно Дима ощутил нечто огромное, мгновенно озарившее его вспышкой воспоминания, не умещающееся в одну жизнь и пребывающее в чувстве, когда-то давно пережитом и словно вычеркнутом из памяти. То, что произошло в это мгновение, наполнило его ощущением любви, безопасности и покоя. Дмитрий послушно закрыл глаза. Среди сосен появилось существо, такое же родное и близкое, как они. И это была Мария!

— Но ведь это несправедливо, несправедливо. Да, он виноват, он совершил не один грех, но кто из нас безгрешен? Каждый готов бросить в него камень. Но разве кто из нас хотя бы раз в своей жизни не занимался самообманом? Да, через самообман люди сами отказываются от счастья, путь к которому лежит через правду. Но если бы каждый из нас постарался увидеть бревно в собственном глазу, а не искал соринку в чужом, как бы все мы стали добрее. У каждого из вас своя правда, которая не достойна истины. Вы судите его, но имеете ли на это право? Разве каждый из тех, кто судит, сам не достоин осуждения? Да, он лгал, как, наверно, каждый из нас в страхе лжет в трудную минуту. Мы все грешили, грешим и будем грешить. И тот, кто станет отрицать это, — жалкий лжец! Каждый из нас достоин наказания. Но никто не может осудить и наказать так, как человек сам может осудить и наказать себя. Разве смысл наказания в том, чтобы покарать, а не в том, чтобы уберечь от повторения содеянного? Главное, что он искренне желает не повторять прежних ошибок. Наша задача помочь, а не пинать отверженного. Мы отгородились от него как от чужого, хотя еще раньше сами стали ему чужими. Наказание это лишь помощь, для того чтобы человек сам осознал, осудил и наказал себя. Никто не сможет сделать это эффективнее чем он сам. И мы должны помочь в этом. Не помогая, мы поступаем несправедливо, а значит, грешим. Чем же мы лучше и какое право имеем судить? Я считаю, мы должны простить. Да, простить, как простил наш Отец Небесный. Ведь только простив, мы дадим реальную надежду на возвращение, и тогда желание исправиться станет не пустой фразой, а осознанной потребностью. Он должен понять, что мы желаем ему блага. Только тогда он искренне раскается. Пусть исправится не сразу, но мы должны помочь ему встать на путь, позволяющий выбирать не грех, а добро и любовь. Наказание должно возвращать к людям, а не отчуждать от людей. Если он пожелает этого, то преодолеет все. Нужно лишь захотеть, и встав на этот путь однажды, осознать, что обратной дороги нет. Наказание должно быть твердым, но милосердным, и не носить характер мести. Нужно дать человеку шанс и терпеливо ждать раскаяния, создавая при этом условия для не повторения прежних ошибок. Есть только одно обстоятельство, при котором возможно исправление — нужно любить и верить, что он сможет побороть соблазн повторить грех. Наша уверенность в том, что он преодолеет искушение и вернется к нам, будет той реальной и единственной помощью, которую мы можем и должны оказать. Так проявим мудрость и покажем пример веры, возлюбив того, кого неоправданно считаем своим врагом. Давайте поверим ему и поверим в него!

Да ведь это Мария! Как она оказалась здесь? Она единственная защищает меня, даже толком меня не зная.

— Спасибо за пламенную речь, но ваше выступление нарушает порядок. Надеюсь, что произнесенное вами будет учтено присяжными при вынесении вердикта. А сейчас, господа присяжные, прошу вас посовещаться и объявить нам свое решение.

Присяжные встают и выходят из комнаты. В ожидании решения зал начинает гудеть подобно рою пчел. Слышатся обрывки фраз: “конечно, виновен, что тут говорить”, “я бы на месте судьи высылал таких подлецов куда Макар телят не гонял”, “расстреливать их надо, и все тут”, “цацкаемся, цацкаемся, а сколько волка не корми, он все в лес смотрит”.

Не поднимая глаз, тупо смотрю в пол. Решение присяжных жду с безразличием. Чего можно ждать от людского суда? Для меня все они чужие, и я для них чужой. То, что могут простить своему, чужому не простят никогда. Чем хуже я, тем лучше они — мои судьи. И никто, почти никто не захочет и не сможет меня понять. В разоблачениях защитника нет нужды. Меня никто не любит, и я никого не люблю. Здесь всем я чужой!

Наконец дверь открывается, присяжные входят и медленно занимают свои места.

— Господа присяжные, вы приняли решение? — спрашивает судья.

Среди присяжных поднимается их председатель. Да ведь это же Вольдемар — мой самый близкий и единственный друг! Какое счастье! Ведь он не осудит, он сделает все, чтобы спасти меня от наказания.

— Да, мы вынесли решение.

— Каков же ваш окончательный вердикт?

Я смотрю на Вольдемара с надеждой. Однако он отводит взгляд. Потупив глаза, как всегда тихо, почти неслышно, словно боясь произнести роковые слова, говорит:

— Виновен!

Ноги мои подгибаются, и я опускаюсь на скамью. Надежда, возникшая при виде друга, принесла только боль разочарования. Нет, не может друг сказать это. Я не верю своим ушам. Это не он, он только огласил решение. Ведь Вольдемар знает меня лучше других. И я знаю его. Нет, он не мог. Но факт налицо — “Виновен!”

Зал одобрительно гудит. Слышу, как кто-то говорит: “я был уверен в таком вердикте”, “так ему и надо, другого и быть не должно для таких мерзавцев”, “теперь он получит по заслугам”.

Я угрюмо молчу. Меня предали, все предали, самые близкие друзья, мои родные, все, кому я доверял. Как же теперь жить, кого любить, кому верить? Но в душе еще живет надежда, что судья проявит милосердие и приговорит к наименьшему наказанию.

— На основании вердикта присяжных суд приговаривает подсудимого к высшей мере социальной защиты и выносит виновному следующее наказание.

Судья останавливается, и через несколько мгновений я слышу то, что является самым неожиданным и самым страшным.

— Лишение веры! Теперь никто не должен будет верить осужденному, и он сам будет лишен возможности верить кому бы то ни было. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Подсудимый, вы свободны. От себя же хочу высказать особое мнение. Вам остается только надеяться на помилование. Надейтесь, ибо мы спасены в надежде.

Комната пустеет, и я остаюсь один. Что же мне теперь делать? Куда идти? Чем заниматься? Кого любить? Во что верить? О Боже, да ведь теперь... Нет, не может быть. Почему, зачем они прибегли именно к такой каре? Трудно придумать более тяжкое наказание. Это бесчеловечно! Никто не может лишать человека веры? Этого нельзя делать! Как же мне теперь жить, если никто не будет верить мне и я не смогу никому верить? Нет, я не могу жить без веры! Это несправедливо! Я не хочу! Это несправедливо! Несправедливо!

— Проснись, где ты видел справедливость?

— Ты чего кричишь? Какая еще справедливость? — раздался голос соседа по койке.

Нет зала заседаний, нет судьи и присяжных, нет чужих людей, наполнявших комнату. Вокруг стоят койки, а за окном покачиваются сосны. Дмитрий окончательно приходит в себя и понимает, что судебный процесс ему приснился.

“Нет, не может быть, чтобы это был всего лишь сон!”

— Ты чего во сне разговариваешь? — спросил сосед с койки напротив.

— А что я говорил?

— Все кричал “несправедливо, несправедливо”. Чего несправедливо-то?

Еще не придя в себя от произошедшего и плохо ориентируясь в этой реальности, Дима машинально ответил:

— Не знаю.

— А я считаю, что все вокруг несправедливо. И вообще нет в мире справедливости, — вмешался вдруг сосед с койки справа.

— Не скажи. Справедливость есть, вот только добиться ее очень трудно, а то и невозможно, — сказал кто-то еще из находящихся в палате.

Между присутствующими завязалась дискуссия. Дмитрий молчал. Ему все еще казалось, что он в зале суда и на него смотрят десятки глаз.

— Ты посмотри, что вокруг творится! Прав тот, у кого больше прав. За деньги все можно купить: хоть судью, хоть прокурора. Кто больше денег даст, на стороне того и правда. Все плюют на справедливость. Наказывают невинного, а преступник гуляет на свободе, особливо если при деньгах или со связями.

— И все-таки справедливость иногда торжествует.

— Вот именно что иногда.

— Справедливость и несправедливость лишь выдумка людей, так же как добро и зло. То, что для одного хорошо, для другого плохо. Вот и поди разберись.

— Но есть же суд. Он для того и существует, чтобы судить по справедливости.

— Ты что, с другой планеты прилетел? Где ты видел справедливый суд? Да со времен Христа не существует праведного суда. И он — Иисус — его не первая и не последняя жертва. Причем жертва безвинная. А знаешь, за что распяли Иисуса Христа?

— Нет.

— Ни за что! Скажешь, такого не бывает. Еще как бывает. Да ты газеты читаешь, телевизор смотришь? Или с луны свалился, раз полагаешь, что людской суд может быть всегда справедливым?

Дмитрий внимательно слушал спор прежде совершенно незнакомых друг другу людей. Он удивился, что его слова о справедливости вызвали такую дискуссию. Но особенно поразило Дмитрия то, что эта полемика была словно продолжением сна.

— Читал я недавно в газете, как по ошибке расстреляли одного человека, подозреваемого в изнасиловании и убийстве молодых женщин. А настоящий преступник тем временем расхаживал на свободе. Арестовали подлинного убийцу случайно. Так-то вот. И расстреливают по ошибке, и справедливость творят по чистой случайности.

— Но ведь поймали все же настоящего убийцу. Значит, восторжествовала справедливость.

— А сколько людей пострадали, пока она, эта твоя справедливость, восторжествовала. Вот и приходится жить во зле и мириться с ним, лелея себя надеждой, что хоть когда-нибудь добро все-таки победит.

— Добро побеждает, а зло господствует — в этом вся правда!

— А вот у меня был случай. Обращался я в самые высокие инстанции, дошел до генерального прокурора, а он даже не захотел разобраться как положено. Позже этого прокурора самого посадили за нарушения законности. Так никто по справедливости мне и не ответил, пока обидчик мой сам почему-то вдруг не признал свою вину.

— Зачем же ему было признаваться?

— Наверно, совесть заела.

— Совесть, справедливость — выдумки все это. Человек всегда поступает так, как ему выгодно.

— Не могу согласиться. Ведь если высшей справедливости не существует, то и надеяться больше не на что, и жить незачем!

Открылась дверь, и в палату вошел лечащий врач с медсестрой.

— О чем спор? — весело спросил Иван Иванович и подошел к Дмитрию. Откинув краешек одеяла, врач стал ощупывать забинтованные голени. — Кроме ног что-нибудь еще беспокоит?

— Вроде бы нет, — ответил Дмитрий и с дрожью в голосе произнес давно терзающий его вопрос. — Скажите, доктор, а что меня ждет?

Иван Иванович на мгновение задумался.

— Сейчас ничего определенного сказать не могу. Нужно сделать еще один снимок. Надеяться нужно на лучшее.

— Но готовиться к худшему, — перебил его Дмитрий. — Что же может меня ожидать?

Врач помолчал, а потом, посмотрев Дмитрию прямо в глаза, тихо произнес:

— Я думаю, что инвалидность вам скорее всего установят.

— Как инвалидность? — вырвалось у Дмитрия.

— Но сейчас еще ничего окончательно не ясно. Может быть, все обойдется, — постарался успокоить Иван Иванович.

Однако главное было сказано.

— Неужели я никогда уже не буду ходить? — с замиранием сердца вновь спросил Дмитрий.

— Бегать будешь, — улыбнувшись, ответил Иван Иванович и перешел к другому больному.

Дмитрий не поверил. Он лежал и чувствовал как стремительно растет в нем лавина новых жутких вопросов, не требующих ответа.

“Как же теперь жить инвалидом? Чем заниматься? На что надеяться? Разве такой я кому-нибудь нужен? Если я и раньше был жене безразличен, то теперь и подавно мне не на что рассчитывать. Неужели я навсегда буду прикован к инвалидной коляске? А что будет с моей работой, с моими планами? Неужели от всего этого нужно отказаться? Неужели я никогда больше не увижу теплого моря и не искупаюсь хотя бы в реке? Как жить? Где взять деньги? Что же мне делать? Что делать?”

От этого роя мыслей начала кружиться голова. Дмитрий почувствовал, как тьма страха навалилась на него, волнение разрывало грудь, и казалось, он проваливается в бездну отчаяния. Усилием воли Дмитрий заставил себя открыть глаза. Обход уже закончился. Соседи молча лежали на своих койках.

Принесли обед, но Дмитрий не притронулся к еде. Медсестра молча унесла тарелки, а Дмитрий продолжать лежать не двигаясь, хотя в мыслях бежал сразу во все стороны от того невыносимого положения и груза проблем, которые неожиданно свалились на него. Это было отчаяние собаки, выброшенной из дома и пойманной для проведения опытов: можно лежать и плакать, можно кричать и выть, но ничего, ничего уже изменить невозможно.

Дмитрий лежал, будто парализованный. Охвативший его ужас падения в бездну не мог исчезнуть от отчаянных трепыханий в ожидании неизбежного конца. Это было самое мучительное — чувствовать неотвратимость неумолимо наступающей расплаты. Всякое сопротивление было бесполезно — спастись невозможно, как невозможно вернуться назад в прежнюю жизнь.

Вокруг что-то происходило. Кто-то входил и выходил из палаты, раздавались чьи-то голоса, но Дмитрий уже ничего не слушал и не замечал. Он падал в бездонную пропасть отчаяния. Сознание судорожно пыталось найти соломинку для спасения; хотелось надеяться, что вот-вот страшный сон прекратиться, он проснется дома в своей кровати и все будет по-старому.

— Да очнись ты.

Дмитрий узнал голос Вольдемара. Друг взял его руку, и с силой сжав ее, вырвал Диму из головокружительного падения.

— Тебе что, плохо? — спросил Володя.

Дмитрий замотал головой, стараясь избавиться от навязчивых мыслей.

— На, выпей.

Вольдемар достал из сумки бутыль с яркой этикеткой и налил в стакан желтоватой жидкости. Дима сделал несколько глотков. Это был апельсиновый сок.

— Лучше? — с заботой произнес Володя.

— Спасибо, — поблагодарил Дмитрий. Но муторное чувство безысходности и страха не проходило.

— Что сказал доктор? — спросил Вольдемар.

Дмитрий не ответил. Он просто не мог говорить, а потому молча лежал, тупо уставившись в потолок. Слезы сами катились из глаз, и Дмитрий не удерживал их, испытывая некоторое облегчение от медленного сползания по щекам капелек горечи.

Вольдемар участливо молчал. Он умел молчать и делал это всегда очень выразительно. Наконец устав от слез, Дмитрий вытер глаза.

— Что случилось? Да ничего хорошего. Даже если не отрежут ноги, буду инвалидом. Устраивает?

В голосе Димы звучала злость, и понимая состояние друга, Вольдемар уже больше ни о чем не спрашивал. Так они сидели некоторое время, пока Дмитрий, наконец, не спросил:

— А что у тебя? Какие новости? Ты привез то, что я просил?

Вольдемар ответил не сразу.

— Тебе вначале хорошие новости или плохие?

Дмитрий невольно улыбнулся. Это была улыбка приговоренного.

— Давай вначале плохие.

— Твоя мать еще не возвратилась, а потому я передал твою просьбу сестре. Она пообещала приехать, но сказала, что времени у нее мало.

Посмотрев на Дмитрия, который слушал с невозмутимым выражением лица, Вольдемар продолжил.

— Звонили с работы и попросили передать, что тебе нашли замену и необходимо сдать дела, поскольку они полагают, ты вряд ли сможешь работать в дальнейшем. И еще просили объяснить, что денег на оплату больничного листа нет.

Вольдемар опять замолчал, полагая необходимым дозировать плохие новости.

— Да, вот еще что. В квартире у тебя прорвало отопление и все комнаты заполнились влажным паром. От конденсата обои отклеились от стен и обвалился потолок.

— Еще что? — спросил Дмитрий, и стиснул зубы, готовясь выслушать самое худшее.

— Звонили и спрашивали, когда ты закончишь работу по договору. Я рассказал им о случившимся с тобой. Они посочувствовали, но просили передать, что если работа не будет закончена в срок, то денег они тебе заплатить не смогут.

Вольдемар опять замолчал. Дмитрий понял, что это еще не все неприятные новости.

— Ну, говори же, что еще?

— Звонила твоя сестра и просила ключи от квартиры, поскольку она хочет вернуться домой. Сказала, что приедет не одна, а еще и с собакой. Ты не знаешь, какой породы у нее собака?

Все эти известия обрушились лавиной, и Дмитрий чувствовал себя погребенным под толстым слоем неприятностей.

— Не знаю, не знаю, не знаю, — в бессильной злобе выкрикнул он. — Это просто какой-то кошмар! Чем я заслужил все это? Почему именно я?

Оба долго молчали. Наконец Вольдемар сказал:

— Я привез тебе Библию, как ты просил, и магнитофон с кассетами.

— Спасибо.

Дмитрий понимал, что друг сейчас неизмеримо далек от него, поскольку здоровому никогда не понять больного, готовящегося вдобавок стать инвалидом. Ноги болели, тело ныло, голова кружилась.

— Послушай, попроси у медсестры успокоительного, — попросил Дима. — Я больше не могу. Нервы не выдерживают.

Вольдемар вышел из палаты и через минуту возвратился с пузырьком мутноватой жидкости. Дмитрий налил себе пол стакана и залпом выпил, позабыв спросить, что именно пьет.

— Из милиции к тебе приходили? — нерешительно спросил Вольдемар.

— Приходили, — угрюмо ответил Дмитрий.

— И что?

— Следователь сказала, что вины водителя не усматривает и во всем виноват только я. А потому дело прекращено за отсутствием состава преступления.

— Как же так? — удивился Вольдемар.

— А вот так. Разве ты не знаешь, как бывает в жизни? Нет человека и нет проблемы. Но ты-то веришь, что я не виноват?

Володя, как всегда, надолго задумался, а потом как бы нехотя ответил:

— Думаю, ты сам знаешь, что виноват, только не хочешь в этом признаться.

Эти слова поразили Дмитрия. Самый близкий друг ему не верил.

— Я же объяснял тебе, что, переходя дорогу, посмотрел налево и видел “волгу” и еще один транспорт, но не помню, какой именно. Возможно, это был мотоциклист.

— А может быть, из-за потери сознания ты просто что-то забыл?

— Почему ты мне не веришь?

Вольдемар не ответил. Дмитрий понимал, что в случившемся есть доля и его вины, однако признать этого не мог, поскольку это равносильно было тому, как если бы он признался, что лгал, лгал себе, лгал следователю, другу, соседям по палате.

“Может быть, я действительно виноват?” — спросил себя Дима, и эта мысль полностью вывела его из состояния равновесия, которое удерживалось уверенностью в собственной невиновности.

— Если бы водитель ехал с исправными тормозами, то, возможно, не случилось бы того, что случилось, и я не лежал бы здесь с перебитыми ногами. Я признал бы свою вину, если бы мотоцикл был исправен.

— Значит все-таки твоя вина есть, раз ты готов ее признать? — сказал Вольдемар.

— Наверно, есть.

— А может быть, виноват во всем именно ты, поскольку перебегал дорогу в неположенном месте?

Дима растерялся. Он не знал, что ответить. Наверно, у Вольдемара были основания для недоверия.

“Может быть, действительно виноват во всем я? — спросил себя Дмитрий. — Только не хочу этого признать. Ведь если бы я не перебегал улицу, то и не попал бы под мотоцикл? Но разве не бывает так, что человек стоит на тротуаре, а его сбивает автомашина, выехавшая на тротуар из-за неисправных тормозов? Бывает. Значит, я не виноват? Но если виноват только я, то в чем же моя вина?”

Ответа не было. Надежда на справедливость исчезала, лишая последней точки опоры.

Вдруг страшная злость охватила Дмитрия. Ему стало казаться, что он ненавидит Вольдемара, жену, друзей, мотоциклиста, следователя — всех, кто не верил ему и тем обрекал на одиночество, кто бросил его, теперь никому не нужного калеку, оставив один на один с ворохом проблем и страхом перед будущим.

— Послушай, Вольдемар, раз ты мне не веришь, то я даже не представляю, что и делать. В этом маленьком городе все друг друга знают, и, естественно, что мотоциклиста оправдывают только потому, что он свой, а я чужой. Но ты мой друг, и если не веришь мне ты, то кто же тогда поверит?

— Я никогда не называл тебя своим другом, — отрезал Вольдемар. — Ты прекрасно знаешь, что у нас отношения приятельские, основанные на взаимной выгоде. И не надо требовать от меня того, на что я не подписывался.

— Но ведь мы дружим уже более двадцати лет, и у меня нет никого ближе тебя, — в отчаянии сказал Дмитрий.

Вольдемар молча стал собирать сумку, намереваясь уйти.

— А что бы ты сделал, если бы я действительно умер? Как бы распорядился моими записями?

Помолчав, Вольдемар в свойственной ему манере, глядя в потолок, ответил:

— Если они никому не нужны, то, наверно, выбросил.

После этих слов Дмитрий почувствовал, как внутри все похолодело, и еще одна капля горечи упала в до краев наполненную смятением душу. Надежды не оставалось. “Какая же новость станет последней каплей моего терпения?” — удивился Дмитрий неожиданно заданному самим себе вопросу.

— У меня к тебе просьба. Позвони жене, попроси приехать. Хорошо?

— Звонить твоей супруге мне крайне неприятно, а тем более просить ее о чем-либо. Я и так потратил много времени. К тому же, послезавтра мне нужно провернуть одно выгодное дельце. Я давно готовил эту сделку и не могу допустить, чтобы она сорвалась. Нет, прости, не могу.

В одно мгновение последний близкий человек, которому Дмитрий доверял, становился чужим. Такого предательства Дима не ожидал. Теперь он оставался абсолютно один.

— Но ведь я прошу тебя о самом важном. Неужели тебе деньги дороже?

— Послушай, — раздраженно произнес Вольдемар. — Я и так делаю для тебя все, что могу. Не требуй от меня большего. Я звонил твоей жене, и знаешь, что она мне сказала? Сказала, что и сама не приедет, и ребенка не даст.

— Почему?

— Она сожгла все мосты и не хочет давать тебе надежду на возвращение.

Наступило тягостное молчание. У Дмитрия непроизвольно сжались кулаки. Как ни пытался он подготовиться к неприятному ответу, но все же броня видимого равнодушия оказалась непрочной, и упавшая глубоко внутри слеза со звоном разбила последнюю хрупкую надежду. Дмитрий знал, был почти уверен, что жена так и ответит, однако надеялся, верил, что она все же приедет или хотя бы позволит привезти дочь.

— Каким голосом это было сказано?

— Как обычно.

— Черт тебя подери, Вольдемар, как именно она сказала? — не выдержал Дмитрий.

Он чувствовал, что теряет остатки самообладания, а друг, казалось, намеренно лишал его терпения. Хотя, возможно, Вольдемар просто не понимал всего того, что скрывалось за настойчивыми просьбами Дмитрия, не ощущал всей бури чувств, которую тому с трудом удавалось сдерживать за внешней невозмутимостью; или, может быть, просто не сопереживал своему больному товарищу.

— Она говорила голосом равнодушного человека, которому на все наплевать, — нехотя выдавил из себя Вольдемар. — Как будто ты для нее вовсе не существуешь.

Слышать это было невыносимо. Разжав плотно сжатые губы, Дмитрий спросил:

— Как это?

— Она старается делать все, чтобы вычеркнуть тебя из своей жизни, словно ничего и не было.

От этих слов Дмитрий почувствовал желание соскочить с кровати и, как есть в гипсе, рухнуть прямо на пол. Сил сдерживать душившее его негодование больше не было.

“Какая гадина!” — выругался про себя Дмитрий, и обратившись к Вольдемару, спросил:

— Что же мне теперь делать?

— Это ты меня спрашиваешь?

— А кого мне еще спросить, ведь кроме тебя у меня никого не осталось.

Вольдемар не ответил, видимо не считая себя участником происходящей драмы. Он не раз был невольным свидетелем исповедей, которые Дмитрий тяжким бременем возлагал на него, доверяя свои самые интимные тайны.

Ответа не было. Но у Димы было ощущение, будто кто-то знает, что и как ему нужно делать. Это ощущение не отпускало его и даже несколько успокоило, хотя кулаки были по-прежнему крепко сжаты. Дмитрий молча лежал, уставившись в потолок, и в глубине души плакал. Ему хотелось что-то делать, бежать, позвонить ей, сказать, увидеть, обнять, ударить, взять, снова ударить, и плакать, плакать, плакать...

— Правильно говорят, — сказал Вольдемар, — повезет с женой — будешь счастлив, не повезет — станешь философом.

“А может быть, подсознательно я и желал стать философом?“ — подумал Дмитрий, а вслух, будто себе самому, стал говорить:

— Было в этой девочке что-то страдальческое. Вид у нее был кроткий, хотя в глазах иногда и мелькали нотки сдерживаемого бешенства. Я понимал, что счастье в семье это миф, но чувствовал себя заложником этого мифа, и ничего не мог с собой поделать. Она не сказала о своей беременности и только с каждым днем все более настойчиво спрашивала, когда мы поженимся. А когда подали заявление, вдруг стала отказываться выходить замуж. Глупая ситуация. Но я-то ее любил! Любил, и потому не мог отказаться, хотя понимал, что брак наш обречен. Я любил ее все это время и старался быть хорошим мужем, но конец был предопределен — потому что она меня не любила. А узнав о ее беременности, я не смог пойти против природы. Я в любовь, в идеал верил, а тут обман — вот в чем проблема! Нет ничего хуже, чем узнать, что мечта оказалась твоей глупостью, а предмет восхищения — банальной пошлостью. Пойми, в любви к жене и дочери я видел смысл существования, а вдруг оказалось, что этот смысл выдумка, обман и ничего более. Чем жить теперь?!

— Ты просто идиот, если всецело верил жене. Отдал ей все, проявил благородство. А ей деньги были нужны, а не твое благородство! Она тебя никогда не любила и попросту использовала. А когда ты перестал быть ей нужен, ушла, захватив имущество, которое, как она считала, является компенсацией за все годы, прожитые без любви.

— Нет, не могу в это поверить.

— Я не хотел тебе раньше говорить, чтобы не расстраивать, но ведь она и меня соблазнить пыталась. Пришла, попросилась в душе помыться, а потом голышом бегала. Помню, как она сказала: “Интересно, что будет, если я ему изменю?”

— Нет, нет, не верю. Ведь было столько, столько...

— Ладно, я пойду куплю что-нибудь. Чего тебе хочется?

— Ничего не хочу, ничего!

Дима отвернул голову к окну, стараясь разглядеть ветви сосен. За окном шел дождь. Сосны качались из стороны в сторону под напором шквалистого ветра, и из теплой освещенной больничной палаты происходящее за окном казалось настоящей бурей. Дмитрий подумал о том, как тяжело будет Вольдемару возвращаться в такую погоду.

Дверь захлопнулась, а Дмитрий все еще продолжал неотрывно смотреть на мучительные раскачивания сосен из стороны в сторону. Он думал о ней, и уже не воспоминания, а видения вставали перед глазами. Вот она сидит в комнате на диване, под абажуром, который они покупали вместе, вяжет, искоса поглядывая на экран телевизора, рядом играет в куклы Лялечка, а он далеко, далеко от них, и они даже не вспоминают о нем, словно его и нет. А может быть, они не одни, у них гости, и все сидят за самоваром, пьют чай, смеются, и совсем не вспоминают о нем. А может быть... Нет! Хотя, скорее всего... Кто-то обнимает ее, целует, и она отвечает, подставляя свое тело навстречу...

“Неужели это я во всем виноват? Быть может, я был слишком требователен к этой еще совсем девочке? Чего же я хотел от нее? Любви? Но что такое любовь? Представлял ли я то, к чему стремился, или же все это было лишь игрой воображения, неуловимыми миражами желаний? Хотел ли я нежной грусти или безумной страсти, понимания или наслаждения, ее или себя? Начитавшись статей про любовь, популярных книжек о сексе и классических женских романов, знал ли я, к чему стремлюсь: к умиротворяющему домашнему комфорту или к трагической развязке в духе Кармен? Наверно, желал того и другого, и, как всякий мужчина, хотел в одной женщине видеть одновременно верную домохозяйку и непостижимо ветреную любовницу, и маму, и дочку. Но чего же хотел более: покоя или страсти, нежности или боли? Иногда казалось, хочу невозможного, — нет, не каких-то сексуальных причуд, а чего-то такого, что лежит за границами моих желаний. И не потому, что она была плохой или хороший человек, лучше или хуже меня, а потому, что я хотел того, что ни она, ни любая другая женщина не могли мне дать. Даже в порыве самой безумной страсти я рано или поздно упирался в дно наших отношений с женой. А мне хотелось бесконечности, и потому чувство мое никогда не было полностью удовлетворено. Возможно, кто-то назвал бы это страдающим эгоизмом, однако не любоваться собой, а полностью отказаться от себя — вот к чему меня необъяснимым образом тянуло, словно я принадлежал не себе, а то, к чему меня неудержимо влекло, находилось за границами человеческих возможностей. Наверно, все, о чем я мог мечтать рядом с ней, — было, пусть краткие мгновения, но было. Хотя, даже в сладостные минуты отдыха после страсти, я никогда не испытывал полного умиротворения; мне хотелось лететь неизвестно куда и зачем. С ней я чувствовал себя одиноким и почему-то всегда смутно ощущал, что не в ней мое счастье, что счастье мое иное. Любил ли я ее? Скорее, хотел любить, и в этой любви было больше боли, чем радости. Я надеялся, что когда-нибудь моя нежность вызовет в ней ответное чувство. Была ли это ошибка? Если я сознавал, что она ко мне равнодушна, и тем не менее соглашался на такой брак, где любит только один, разве можно это назвать ошибкой? Нет, скорее это судьба. Но что такое судьба? И что такое ошибка? Быть может, не только счастливые, но и несчастные браки вершатся на небесах?”

Неожиданно открылась дверь и в палату вбежал запыхавшийся Вольдемар. Он схватил со стола забытый бумажник и уже собирался хлопнуть дверью, как неожиданно для себя Дмитрий спросил:

— Как ты думаешь, у моей жены кто-то есть?

Сказал, и почувствовал, как внутри все замерло, а дыхание остановилось, сжатое страхом и болью.

— Ты хочешь правды? — ответил Вольдемар, стоя в дверях.

— Да. Мне нужна только правда, ничего кроме правды, — с мольбой произнес Дмитрий.

— Уверен, что у твоей жены кто-то есть.

— Почему?

— Я разговаривал с ее соседкой по квартире, которая рассказала, что к твоей жене ходил один молодой человек, а сейчас живет то ли третий, то ли четвертый. Она уже сбилась со счета. Прости, я пойду, а то опоздаю в магазин. Вот держи. Это мне какие-то люди всучили на улице. Почитай, может полегчает.

Вольдемар положил что-то на тумбочку и быстро вышел из палаты.

Это были рекламные листки, которые в изобилии раздавали у станций метро и на остановках автотранспорта сторонники различных вероисповеданий, вербовавших прихожан среди случайных прохожих. На развороте был изображен молодой улыбающийся мужчина с бородой, рядом с ним крест, а на кресте тело какого-то человека. И под всем этим помещалась надпись: “Имеющий Сына (Божия) имеет жизнь; не имеющий Сына Божия не имеет жизни”.

“Что за чушь! — с негодованием подумал Дмитрий. — Да пошли бы они все! Никто и ничто не облегчит моих страданий. Никому до меня нет дела”.

Разочарованный, он отбросил листок в сторону. А потом долго лежал, не меняя позы, и тупо смотрел на щель в двери, сквозь которую в палату проникал свет из коридора. Затекшие мышцы сигнализировали о необходимости изменить положение, но Дмитрий не двигался, ощущая облегчение от онемения. Ноющая боль в ногах постепенно разожгла огонь во всем теле, и Дима отдался ей с воодушевлением. Чего стоила эта физическая боль в сравнении с мрачным холодом отчаяния, уничтожавшим все привязанности, которыми Дмитрий жил прежде и которые часто согревали его приятными воспоминаниями? Теперь любое касание того, что было еще дорого, оставляло в душе рваные раны. Душа словно окоченела, и та боль, что огнем терзала тело, не могла растопить холода, сковывающего все внутри.

Дмитрий лежал и широко раскрытыми глазами смотрел в потолок. Тишина усиливала яркость воображения, и он начинал видеть ее то с одним, то с другим, то с третьим, или со всеми вместе. Казалось, ничто не может остановить этой непрекращающейся череды мучительных видений. Он представлял ее в красивом белье, им же подаренном по случаю годовщины свадьбы, во всем, что дарил ей когда-то и что доставляло ему огромное удовольствие видеть на ней. Но теперь всем этим наслаждался кто-то другой, а он — законный муж — смотрел на все это со стороны, словно присутствуя рядом. Вот кто-то незнакомый трогает, ласкает, гладит ее, а она лежит с широко раскрытыми глазами, демонстрируя, какое неизмеримое удовольствие испытывает.

Неожиданно вошла медсестра со шприцем и ваткой. Дима приготовился к уколу, но не почувствовал никакого облегчения от боли, с которой игла вошла в тело. Медсестра ушла, а он опять остался один на один со своими видениями, делавшими его непосредственным участником происходящего.

Он чувствовал себя защищенным от любви, — чтобы добраться до еще теплящейся в глубине души надежды, нужно было разрушить слой равнодушия, преодолеть боль и проникнуть сквозь нежность.

“Жена. Моя любовь. Неужели она ничего не чувствует, ничего не помнит, не хочет ничего вернуть? Нет, не верю, не может этого быть! Моя любимая женщина, не любящая меня, она извивается под чьим-то телом. Но кто это? Может быть, я? Так все похоже. Как когда-то было у нас... Я никогда не видел себя со стороны, и только ее глаза, то закрывающиеся, то вновь смотрящие на меня, говорят, что сейчас я всего лишь посторонний наблюдатель, свидетель ее прелюбодеяния, а ей так хорошо, как никогда не было со мной. Оттого, что кто-то видит ее, она испытывает еще большее удовольствие. Вижу все это я! Она время от времени открывает глаза и смотрит на меня, словно давая понять, что другой доставляет ей большее наслаждение, чем я когда-то. Здесь я третий лишний. Заниматься любовью с ним у меня на глазах доставляет ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Все тело ее как-то особенно извивается, будто делает она это напоказ или ее прелюбодеяние снимается на видео. А зрителем являюсь я — ее муж!

Стою у дверей нашей небольшой комнатки. На полу валяется разбросанная одежда, на столе бутылка вина, грязные чашки и недоеденный кусок торта. Кровать слегка поскрипывает в такт движениям — сколько раз она просила смазать — слышатся характерные причмокивания и все усиливающиеся стоны, говорящие только об одном. Неужели это кто-то другой? Может быть, все это мне снится? Зад ритмично движется, частота толчков все увеличивается, и каждое слияние вызывает рвущийся наружу стон сладострастия. Еще, ну еще, еще разок, ну же, ну... Нет! Нет! Стой! Прошу тебя. Остановись! Сжалься надо мною! Ведь я так люблю тебя! Подожди. Не надо! Умоляю, не надо!

Все замирает.

— Кто здесь?

Молчу.

— Кто здесь? — тихо спрашивает она. В голосе ее чувствуется страх.

“Если Сатана и правит миром, то делает это с помощью женщины”, — проносится мысль. Вижу красивое с тонкими чертами мужское лицо. Густые брови вразлет и римский нос этого красавчика, наверно, вызывают в ней ни с чем несравнимое возбуждение. Изменять с ним верх наслаждения.

— Вы кто? — спрашивает он.

Голос его дрожит, в глазах застыл ужас.

— Кто я? — Интонацией даю понять абсурдность вопроса.

Уверенными движениями, словно чувствуя свою правоту, она поднимается с кровати и в полный рост, абсолютно голая, ничуть не смущаясь своей наготы, встает передо мной.

Как она похудела. Грудь ее, когда-то полная молоком, теперь висит двумя съежившимися комочками. Серые глаза смотрят на меня с безудержной отвагой.

— Что тебе надо? — спрашивает она, даже не пытаясь прикрыться.

Чувствую, как холодеют руки, и с силой сжимаю их за спиной. Вид у меня, наверно, подавленный. Но все же неотрывно смотрю ей прямо в глаза, держа в руках свою беззащитную любовь.

— Как ты могла? Как ты могла! — вырывается крик непереносимого страдания.

— Что? Это? — она кивком головы указывает на постель. — А ты думал, я буду всю жизнь горевать по тебе? Так нет же! И он у меня далеко не первый, и не последний. Я его не люблю, хотя и занимаюсь с ним любовью. Но с ним, и с другими тоже, мне лучше, чем было с тобой, поскольку с ними я свободна и могу делать все, что мне приходит в голову. Я живу как хочу, и сама выбираю, с кем мне спать!

— Но я же, я же... твой муж.

— Муж? — она неестественно смеется и кажется вакханкой, с наслаждением и болью отдающейся греху. — Какой ты муж? Ты никогда не был мне мужем уже потому только, что я тебя никогда не любила.

Она надрывно смеется.

— Муж! Ха-ха-ха!

Вид мой жалок. Чувствую себя поверженным. Но гордость заставляет меня защищаться.

— Но ведь я любил тебя, и ты хотела от меня ребенка. Ведь мы прожили вместе столько счастливых мгновений.

Зачем-то пытаюсь сказать это наперекор ее истязающему смеху.

— Это ты так считаешь. Я всегда говорила, что не хочу быть просто твоей женой. Я сама хочу быть личностью, чтобы со мной обращались как с равной. Я всегда мечтала быть свободным и самостоятельным человеком.

— Но разве ты не свободна? Разве я чем-то сковывал тебя?

— Был ты, твоя любовь, твоя семья, твой ребенок. Но все это было не мое. Все это было мне чужое. И ты всегда был мне чужой!

Выяснять отношения с голой женой, да еще в присутствии любовника, кажется верхом абсурда. Своими словами она выжигает в моей душе остатки прежней привязанности, уничтожая любовь, и место жалости начинает занимать чувство ущемленного самолюбия. Желание любви сменяется желанием мести.

— Я готов убить тебя! — говорю ей, глядя в глаза.

— Убить? Неужели ты можешь убить? — смеясь, произносит она. В глазах ее нет ни капельки страха. — Неужели ты хочешь убить меня?

— Да, я хочу избавить себя и мир от страданий, которые ты приносишь.

Убить. Убить? Я хочу убить? Неужели я могу убить? Неужели я хочу убить? Кого, мою жену, мою любовь? Да, я хочу убить!

Говорю себе это, хотя желаю сказать совсем другое, очень похожее, но абсолютно иное.

Любить. Я хочу любить. Любить? Да, я хочу любить!

Мне хочется схватить ее, голую и худую, обнять, повалить и пронзить со всей силой, которая рвется из меня. Нет, я не выдержу...

— Я убью тебя!

— Так убей, если можешь. Убей, если любишь!

— Я хочу любить тебя!

— Ты хочешь любить меня?

— Да, я хочу любить тебя.

— Неужели ты можешь любить меня? Такой? Сейчас?

— Да. Такой. Сейчас. Я люблю тебя!

Щемящее чувство жалости накатывает на меня тяжестью слез, но не плачу. Хочу любить, но не могу. Рвущееся наружу желание требует действия, но не знаю, какого именно. Мое чувство требует удовлетворения — адекватного или справедливого! Если я не могу ее любить, то могу лишь убить. Любовь требует справедливости! Это чувство должно быть удовлетворено все равно каким образом. Уже все равно!

Вынимаю из-за спины руку и вижу зажатый в ней пистолет. Рука сама направляет оружие.

Мне хочется убить ее, разорвать на части, совершить все равно какое, пусть самое отчаянное и глупое действие, лишь бы, наконец, появилась какая-то определенность, даже если это будет смерть. Пускай совершу ошибку, о которой впоследствии буду сожалеть, но это легче, легче, чем любить несмотря на ее измену.

Мушка дрожит между бровями, а палец сливается с курком.

Она стоит передо мной. Совсем еще ребенок, но уже прелюбодейка! Она заслуживает смерти за совершенный грех. Этот грех не сравним ни с чем, потому что замешан на лжи, и убивает самое дорогое — веру в любовь!

За что? Почему? Неужели я заслужил это?

— Ну что ж. Тогда я выскажу тебе все, что давно хотела сказать. Наш брак был ошибкой, во всяком случае для меня. Ты хотел невозможного. И получил, хотя, быть может, не то, чего желал, но что было тебе необходимо. Наверно, ты считаешь себя несправедливо обиженным. Или ты не изменял мне? Не изменял, я знаю. Но ты не праведник, каким себя представляешь. Как ты жил до свадьбы? Разве не прелюбодействовал с замужней женщиной, воспользовавшись отсутствием ее мужа? Я встречалась с ней, и она мне все рассказала. Что ж, убей меня, если сможешь. Но только знай, что ты ничуть не лучше меня, и я лишь возвращаю тебе долг. Что же ты медлишь? Стреляй!

Она выгибает спину, расправляет худенькие плечи и поднимает руки, пытаясь собрать волосы на голове.

Обида жжет нестерпимо, а поднятая с пистолетом рука дрожит.

Я ли без греха, чтобы судить ее? Но ведь я никогда не обманывал, даже в мыслях не изменял ей. А все потому, что любил ее, и только ее. За что же? Как она могла растоптать мою любовь? Ведь я хотел ребенка от нее и делал все, чтобы наша семья была счастливой. Значит, что-то было не так, раз все развалилось. Что же было не так? Неужели она права, и я лишь получаю плату за то, что когда-то совершил с чужой женой? Все возвращается? Ничто содеянное не исчезает бесследно? Неужели это так и есть на самом деле?!

Мы стоим друг напротив друга: она — беззащитная и гордая, уверенная в своей правоте, такая худенькая и такая желанная, я — с пистолетом в дрожащей руке, с угасающим желанием разбить ей голову и усиливающимся сомнением в справедливости творимого мною суда.

Могу ли я судить ее? Разве я не видел прежде этого бревна в собственном глазу, на которое она мне сейчас указала. Но почему-то ужасно хочется нажать на курок. Страх еще больше усиливает это желание, а потребность в боли делает его непреодолимым. Мне хочется видеть ее страдание и раскаяние, хочется увидеть ее кровь. Мне хочется своего раскаяния!

Между нами дрожит пистолет. И выбросить его уже не могу, и надо что-то делать. Мне хочется сблизиться с ней. Да, я хочу ее. Но неужели нет другого способа любить, кроме как мстить? Надо бросить пистолет, но у меня нет другой возможности коснуться ее. Хочется вернуть ее, снова сделать своей, только своей. Но я не вижу другого способа, кроме...

Она делает шаг навстречу.

“Нет, это не наказание, — только успеваю подумать. — Это единственный способ преодолеть отчуждение”.

Нажимаю на курок, и в этот момент меня озаряет прозрение: “Ты же хотел этого! Хотел с самого начала!”

Выстрел опрокидывает ее навзничь. По телу ее пробегает судорога, лицо залито кровью. Неожиданно кто-то набрасывается на меня, но я успеваю еще раз нажать на курок, и вот уже второе обнаженное тело падает возле моих ног. Он держится за живот и, скрючившись, ползет. Она вздрагивает все реже, и вскоре они оба замирают в черной луже крови. Смотрю на это ужасное зрелище, и не испытываю к жертвам ни малейшего чувства жалости. Но почему же нет облегчения от раздирающей меня ревности? Где радость от удовлетворенного чувства мести? Вместо облегчения еще большая злость овладевает мной, но только теперь к себе самому; она словно рикошетом вернулась к своему источнику, усилившись в несколько раз и отвращением наполняя мне душу. Куда деться от этого тошнотворного торжества ненависти? Я не испытываю чувства вины за содеянное, а только жалость к себе. Раздирающая душу жалость выдавливает крупицы слез от мною же расстрелянного желания любить.

Остатки надежды на любовь уходят вместе со слезами, которые уже невозможно вернуть. Я так хотел любить, любить без конца, отдавая всего себя целиком, и радуясь любви, как теплому весеннему солнышку. А вместо этого убил веру в любовь и желание любить, будто растоптал ростки первых подснежников. Вот и жалость уходит, оставляя после себя гадкую пустоту, все отчетливее заполняемую злостью. Себя я ненавижу еще больше, чем их, скорчившихся у моих ног. Жалость к себе оборачивается жалостью к ним, а недавняя злоба на жену, за то, что она изменила мне, за то, что сделала со мной, и за то, что я ее ОШИБКА, — вся эта злоба вернулась обратно в меня, требуя удовлетворения и окончательного триумфа.

От распирающей ненависти ко всему, и прежде всего к самому себе, от беспомощности, я в отчаянии несколько раз пинаю неподвижные тела — за то, что она лишила меня любви, веры в любовь, надежды на любовь. Я ненавижу всех и вся, и прежде всего себя за ту злобу, которая торжествует во мне, за то, что она победила, одержав верх надо мной и над той любовью, которая еще недавно жила во мне надеждой. И нет теперь другого способа справиться с победившей ненавистью, кроме как раздавить ее в себе самом.

Чувствую, как кто-то, словно давно ожидая, стоит за моей спиной. Подставляю рот для прощального поцелуя, губами ощущая омерзительный холод металла.

Грохот выстрела сливается со звоном разбитого стекла. Кто-то будто пытается разбить невидимую преграду и освободиться от сковывающего пространства.

Еще один удар по стеклу, и открываю глаза, желая понять, что происходит.

В окне промелькнула белая тень, стремительно падая вниз.

Мгновение спустя послышался приглушенный стон с облегчением вырвавшейся боли.

— Что это? — спросил Дмитрий, почувствовав, что именно произошло.

— Такое впечатление, словно кто-то выпал из окна.

— Странно. Зачем.

В этих словах не было вопроса.

— Почем я знаю, зачем. Пьяный, наверно.

— Объяснить все пьянством самый легкий способ; на самом же деле оно лишь следствие, а не причина.

— В таких случаях обычно не думают, что делают и зачем, — недовольно пробурчал сосед, и добавил: — Пойду посмотрю, кто этот самоубийца и откуда.

Ковыляя на костылях, сосед вышел из палаты, даже не пытаясь скрыть своего любопытства.

“Ему интересно, — подумал Дмитрий. — Он хочет увидеть своими глазами, стать очевидцем чужого несчастья. Не каждый же день люди выпадают из окна. А если бы это выпрыгнул я, как бы, наверно, он радовался, чувствуя себя главным свидетелем трагедии”.

У Димы было такое чувство, словно это он, он падал вниз, ища в земле последнее успокоение.

“Как там хорошо и спокойно. Наверно, после убийства жены я бы так и поступил. Зачем жить? Убить ее и себя — это был бы логичный конец драмы под названием “моя жизнь”.

Дверь палаты отворилась, и вошел сосед. Он молча присел на стул рядом с кроватью, на которой лежал Дмитрий.

— Какой-то сумасшедший сиганул из окна седьмого этажа.

Они находились на третьем.

— Лежал он в терапии, — продолжил сосед, — и говорят, что уже раньше пытался покончить с собой. Тогда его спасли. А теперь, как был в пижаме, так и бросился вниз, даже не пытаясь открыть окно. А что там внизу творится, где он приземлился, я не видел.

— Но почему он сделал это? — спросил Дмитрий без всякого любопытства.

— Говорят, будто жена бросила, вот и свихнулся. В прошлый раз, когда падал, сломал ногу, а теперь и не знаю, жив или нет.

В палату вошла санитарка со шваброй. Пока она делала уборку, Дмитрий думал о том человеке, который не выдержал и решился на самоубийство.

“Как бы я хотел быть на его месте. Зачем жить, если то главное и последнее, ради чего жил, отобрали, когда нет веры и нет любви? Чем жить? Нет, действительно лучше умереть”.

— Что там, сестра? — обратился сосед к санитарке.

— Где? — не понимая, откликнулась та.

— Там, внизу. Что там с этим чокнутым, который выпрыгнул из окна?

— Да ничего страшного. Упал на землю прямо на куст роз. Не разбился. Хотя, наверно, очень хотел, поскольку не впервые уже пытается.

— Но почему, почему? — не выдержал Дмитрий.

— Говорят, из-за жены. Будто бы жена его бросила. Вот он и решился на самоубийство. Но я лично не верю. Кто сейчас будет убиваться из-за любви? Разве что сумасшедший какой.

— Говорят, он и был сумасшедшим, — встрял в разговор сосед.

— Скорее всего, — предположила санитарка. — Хотя, кто его знает. Лежал-то он в терапии. А впрочем, все может быть. Чужая душа потемки. Раз хочет, пусть бьется. Но только насмерть. А то бросается вниз демонстративно, ища прощения, ломает себе что-то, а потом лечи его. Нет, я бы таких не спасала, и лечить бы не стала.

“Меня бы они тоже не поняли”, — подумал Дмитрий, а вслух заметил:

— Но ведь так просто не пытаются покончить с собой. Наверно, были веские причины для такого поступка.

— Возможно. Но только если он действительно из-за любви бросился, то я лично не верю. Ну, бросила жена. Ну и что! Стоит ли из-за этого убиваться? Другую найдешь.

“Нет, они просто не желают понимать. Если это не укладывается в их привычные представления, так значит, и неверно, и невозможно. Все, что выходит за пределы их ограниченного опыта, — недостойно доверия!”

— Но ведь он, наверно, любил ее, любил, причем только ее, — невольно воскликнул Дима.

— Ну и что, — равнодушно заметил сосед. — Все равно не стоит. Я бы ни за что не стал из-за бабы бросаться насмерть.

“Ты бы, конечно, не стал. Потому тебе и не понять”, — подумал Дмитрий.

Санитарка уже закончила уборку, но почему-то не уходила. И хотя она уже высказала свое отношение к произошедшему, но что-то, видимо, удерживало ее, словно сказала она не все или не то, что думала, а может быть, не то, что хотела сказать.

— А что почувствовали бы вы, если бы кто-нибудь из-за вас так? — обратился к санитарке Дмитрий.

— Из-за меня? — удивилась девушка. И по тому, как она спросила, было очевидно, что вопрос показался ей комплиментом. — Ну, я бы, я...

Санитарка запнулась, видимо, не зная что сказать.

— Если бы из-за вас он пожелал смерти, если бы вы своим равнодушием подтолкнули его к такому решению, — настаивал Дмитрий, — тогда, наверно, вы бы иначе отнеслись к этому человеку. Ведь вы, женщины, не цените и не понимаете мужской любви. Для вас это забава, игра самолюбия, не более. Пока вы сами не полюбите, до тех пор не поймете, почему человек предпочел жизни смерть. Вы хотите, чтобы вас любили, но не понимаете, с какой страшной вещью играете; вы не верите в отчаяние из-за любви, хотя желаете, чтобы из-за вас погибали. Когда ради женщины идут на смерть, это льстит их самопредставлению. Вам не понять, что движет самоубийцами, когда обманутые и покинутые, они предпочитают умереть, нежели жить без веры и любви. Или, может быть, вы считаете, что лучше убить свою жену, вместо того, чтобы самому выбрасываться из окна?

— Глупости вы говорите, — ответила санитарка и покраснела.

— Ну посудите сами, зачем ему жить, когда все то лучшее, ради чего он жил и во что верил, оказалось обмануто и разбито. Чем жить? Для чего вообще жить? — все более горячился Дмитрий, подогреваемый воспоминаниями о недавно пережитом во сне, бессознательно пытаясь избавиться от груза продолжающих терзать сомнений и тревог.

— Какие страшные вещи вы говорите, — сказала санитарка, замахав руками.

Вдруг все замолчали. Может быть, не знали, что сказать, а может быть, не хотели говорить то, что чувствовали. Пауза длилась долго, пока раздавшийся звонок не позвал санитарку в коридор. Она вышла, сосед последовал за ней. Дмитрий опять остался один на один со своими мыслями.

“И почему я раньше не думал об этом? Быть может, это действительно выход из положения? — спросил Дмитрий себя, но тут же почувствовал неприятие не только вопроса, но и всю нелепость возможного для себя ответа. — На самом деле, чем это не выход? — не унимался Дмитрий, зная, что это лишь игра “в кошки-мышки” с самим собой. — Ведь она никогда не поймет, что двигало мною, даже когда я любил ее. Любил? А может быть, люблю?”

И как только произнес последнее слово, так ощутил, как болью отозвались воспоминания о чувстве, когда-то делавшем его счастливым. Дмитрий поразился своему невольному признанию, спохватился, но слово было произнесено. Да и как можно было скрыть очевидное?

“Да, люблю, потому и мучаюсь, потому и возникают эти мысли о спасительном самоубийстве. Я хочу, чтобы она вернулась и у нас было бы все как прежде. Если кто-нибудь скажет, что это невозможно, то стоит ли тогда жить, когда не на что надеяться? Когда уходит любовь, разве можно чем-то заполнить образовавшуюся пустоту? Любовь невозможно заменить ничем! Это все равно что пытаться повторить неповторимое. Вкусив однажды счастье любви, я уже не могу представить, как можно жить иначе, а главное — чем жить”.

Дмитрий говорил это себе и уже не чувствовал прежнего отчаяния, а слово “любовь”, так часто произносимое, становилось все больше и больше, заполняя пространство внутри и вокруг него.

Возраставшее желание любви постепенно уходило от образа жены, оставляя след сожаления и грусти; когда же видение измены вновь вставало перед глазами, Дмитрия охватывало желание мести. Все связанное с женой вызывало лишь страстную потребность уничтожения и самоуничтожения. Равнодушию не было места.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, Дмитрий включил телевизор. С экрана на него смотрело удивительно трогательное женское лицо. Женщина что-то говорила, и выражение ее глаз, весь ее облик растворял его еще не остывшую боль воспоминаний. Любопытство взяло верх, и Дмитрий включил звук. Женщина читала стихи.

Как не могу я не любить,

Так не могу и ненавидеть.

Хочу плохое позабыть,

Чтобы смогла тебя увидеть.

Былого счастья не вернуть,

Как не прийти мне с покаяньем.

Хочу я навсегда заснуть,

Назначив Там тебе свиданье.

Пойми меня, как можешь ты!

Пойми меня без сожаленья!

Пойми и, может быть, прости,

Отбросив всякие сомненья.

Я вся твоя, я вся с тобой,

Хотя сейчас меня нет рядом.

Все искуплю любой ценой,

Достойно встав под твоим взглядом.

Будь выше злобы торжества

И не поддайся чувству мести, —

Ведь я во всем всегда твоя,

Лишь упаси себя от смерти!

— Да что же это такое, господи! — в отчаянии воскликнул Дмитрий, и резко выключил телевизор. — За что мне такие мучения? За что?!

Ему было плохо, ужасно плохо — как в далеком детстве после родительского дня в пионерском лагере, когда он был вынужден оставаться один среди враждебно настроенных к нему подростков, которые видели в нем чужака только лишь потому, что общим играм он предпочитал казавшиеся всем странными и непонятными уединенные размышления. Единственным верным другом были старые отцовские часы, поскольку они всегда отвечали все тем же тиканьем, разговаривая на известном только им обоим языке, понимая многое из того, что окружающие люди понимать просто не желали.

И как когда-то в детстве, Дима решил спрятаться под одеялом, скрывшись таким образом от посторонних взглядов. Он накрылся с головой и почувствовал, как темнота проникает в него, делая частью грозового облака, вобравшего грязные пятна несправедливостей и обид, и вот-вот готового разразиться слезами любви и прощения, унося с собой остатки страданий и бед. И словно облегчение, струйки благодатного дождя потекли по щекам, коснулись губ...

Дима долго и безутешно плакал, пока, наконец, окружающий холод равнодушия не воссоздал из его слез ледяную скорлупу одиночества.

— Спишь?

Это был голос Вольдемара.

— Нет, не сплю.

— Я тебе принес кое-что поесть.

— Спасибо.

— Кушай на здоровье.

Но Дмитрию было не до еды — другие мысли, иные чувства и переживания заполняли его внутреннее пространство. Волновало только одно: как жить без веры и без любви?

Заметив следы слез на лице друга, Володя спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего, — ответил Дмитрий и, помолчав, сказал. — Знаешь, Вольдемар, я долго думал о том, что ты мне сказал. Неужели действительно деньги тебе дороже и ты предпочтешь выгодную сделку, вместо того чтобы поухаживать за больным другом? Ведь у меня никого ближе тебя нет!

Володя не ответил.

Они долго молчали, пока, наконец, Дима не решился спросить о главном.

— Ты попросил жену, чтобы она дала возможность дочери навестила меня?

Вольдемар еле слышно буркнул:

— Ну, просил.

— И что же она ответила?

— Сказала, что ребенка не даст и что у дочери твоей новый папа.

— Но ведь Ляля...

— Что Ляля, — грубо перебил Вольдемар. — Она живет с матерью, и та не собирается никому отдавать свою дочь. А тебе супруга просила передать, чтобы ты больше ее не беспокоил; жили без тебя, проживут и дальше. И дочку воспитают без тебя.

— Как это? — Дмитрий почувствовал, как внутри все задрожало.

— А так.

— Ты сам разговаривал с дочерью? — теряя последние остатки самообладания, спросил Дмитрий.

— Разговаривал.

— И что?

— Когда я рассказал ей о тебе, то она сказала дословно следующее: “Мы папу не любим”. Вот так. Ну а потом заторопилась, сказала, что ей некогда, потому что ее ждет папа Леня.

Вновь наступила мучительная пауза.

— Кто это, папа Леня? — не выдержал Дмитрий.

— Наверно, очередной ухажер твоей жены, — ответил Вольдемар.

Дима почувствовал, что уже не в состоянии о чем-либо спрашивать. Наверно, это известие и была последняя капля терпения, о которой он думал со страхом.

Оцепенев от боли, Дмитрий лежал и глядел в потолок. Вольдемар понимающе молчал.

“Почему, почему они не дают мне дочь? — обращаясь неизвестно к кому, говорил про себя Дмитрий. — Разве я не люблю ее и не заботился о ней? Разве я плохой отец? Зачем они лгут, зачем клевещут на меня? Неужели они не понимают, что на неправде ничего основательного построить нельзя? Ведь я учу дочь быть честной и справедливой. Но может быть, именно это им и не нравится? Что же мне делать? Они лишают меня возможности воспитывать дочь и даже видеться с нею, то есть фактически не дают любить своего ребенка. Неужели же они не понимают, что клеветой ничего не добьются, что правда рано или поздно обнаружит себя? Ведь они не могут не понимать, что творят зло. Они знают, что неправы, но полагают, что останутся безнаказанными. Наверно, просто не понимают, что нравственный закон осуществится с неизбежностью по отношению ко всем, кто его нарушает, независимо от того, верят в его силу или нет.

Что же мне делать с этими людьми? Впрочем, на них мне наплевать, ведь глупого никогда не разубедишь в его глупости. Но они творят зло, фактически растлевая еще незрелое сознание моей дочери. Что же делать? Молча взирать на творящееся зло или восстать против несправедливости? Ведь меня хотят лишить ребенка, а его — моей любви! Как разорвать порочный круг, в котором дочь повторяет судьбу своей одинокой матери? Казалось бы, проще всего успокоиться и оставить все как есть. Но смирению ни я, ни дочь не найдем оправдания, и всю последующую жизнь я буду мучиться тем, что однажды умыл руки. Ведь если лет через десять дочь спросит, почему я не дал ей того, что мог и хотел дать, а я начну объяснять, будто глупо было бороться, — она будет права, если упрекнет меня в неискренности, раз я не отстаивал свое право на любовь. Умыть руки, оказывается, не так-то просто, ведь тем самым я принимаю всю ответственность за то бездействие и фактическое пособничество злу, которое будет осуществляться с моего молчаливого несогласия. Ведь это означает бросить в опасности того, кого я могу и должен спасти! Оставить все как есть нельзя, но и в открытом противоборстве вряд ли одержу победу. Насилие не даст желаемого результата! К тому же, в этой войне я не выйду победителем, поскольку не смогу унизиться до тех средств, которые используют мои противники. Им победа важна любой ценой — мне нет! Как можно одержать верх над тем, для кого все средства хороши? Но стоит ли делать вид, что не замечаешь коварства своих врагов, когда они готовятся обмануть тебя? Если я захочу победить, то, очевидно, буду должен бороться теми же недостойными средствами, а может быть, и худшими. Но если я до этого опущусь, то чего будет стоить моя победа? И буду ли я достоин любви дочери, став таким же, как те люди, которые не пускают ребенка к тяжело больному отцу. Получается, что и победить невозможно, и смириться нельзя. Но почему я не могу победить, почему не могу смириться и почему должен нести этот крест? Ответ может быть только один: я не могу иначе! Не могу стать другим, а потому вынужден быть собой! А это и труднее, и легче, чем быть чужим самому себе”.

Вольдемар не выдержал и, посмотрев на часы, сказал:

— Мне пора.

Дмитрий не ответил, продолжая недвижно лежать, уставившись в потолок.

Вольдемар собрал вещи в сумку и вышел из палаты.

Дмитрию казалось, что внутри него безраздельно господствует космический холод, умерщвляющий все живое. Этот холод заставлял неметь пальцы рук и ног, пробираясь все дальше и глубже, проникая до самых отдаленных уголков души. По опыту Дмитрий знал, что единственным спасением от этой сковывающей все существо стужи могут служить только слезы. И он заплакал. Сначала молча, а потом все более и более освобождая свой страх, негодование и ненависть к тем, кто презрел нормы морали, являющиеся единственным основанием взаимопонимания между людьми.

Он плакал, но никто не видел его слез. И чем более плакал, тем более на место ненависти и боли приходило отчаяние. Дмитрий чувствовал, что теряет веру в людей, и не мог объяснить, как и почему так случилось, что место любви заполнила ненависть.

“Жена не могла не понимать, какие страдания причинят мне ее слова. Разве моя любовь пробудила в ней только желание мести? Но за что она мстит мне? За свои несбывшиеся мечты? А может быть, таким образом она мстит своему отцу за то, что он бросил ее в детстве?”

Ответа Дмитрий не находил, а отчаяние все более набирало силу. Казалось, еще немного, и пальцы рук соскользнут с последнего выступа надежды, за который он продолжал держаться, и ничто уже не помешает сорваться в пропасть безверия.

Лишь несколько дней назад все представлялось таким надежным и прочным: впереди блистала радужная перспектива, была вера в собственные силы и необходимость того дела, которым он занимался, были друзья, коллеги, жена, дочь, любимая работа, здоровье и молодость, будущее казалось светлым и радостным, а грядущее не внушало ни малейшего опасения. И пусть он еще не нашел своего пути, но впереди была вся жизнь, и каждый год сулил огромные возможности. Дмитрий верил в свою счастливую судьбу, но оказался абсолютно беззащитным перед подкараулившей его смертью, сполна вкусив весь трагизм человеческой жизни. Радужные перспективы рассыпались в прах, будущее было непредсказуемым, и он уже не мог строить никаких планов, зная по опыту, что невозможно предугадать, что именно произойдет в следующее мгновение.

Не во что было верить и некому было доверять, если даже самые близкие друзья сомневались в его искренности. Дмитрий был покинут всеми. Жизнь теряла последние остатки смысла, который раньше хоть как-то наполнял радостью проживаемые дни. Дмитрий мог умереть, но почему-то не умер. А может быть, было бы лучше, если бы умер? В его теперешней жизни не было смысла. Если раньше Дмитрий находил утешение в иллюзиях, то теперь был лишен даже этого. Последняя соломинка выскальзывала из рук.

Сам не зная почему, Дмитрий взял со стола принесенную Марией книгу, и чтобы хоть чем-нибудь заполнить мертвящую пустоту отчаяния, начал читать в первом попавшемся на глаза месте.

Нам все дано: и счастья радость,

И боль, и слезы, и любовь,

Христом подаренная благость,

Грехи купившего за кровь.

Но нет, не ценим мы избытка

И жизнь, что Богом нам дана.

Хотим все большего — вот пытка,

Чем наградил нас Сатана.

Желаем лучшего порочно,

Не овладев тем, что дано.

И потому все в нас непрочно.

Себя убить нам суждено.

Мы лицемерим беспрестанно,

Прося у Бога благодать,

И предаем Христа нещадно,

Готовя крест ему опять.

Себя мы продали все в рабство

Желаний тленных и грехов.

Не отдадим свое богатство

За славу от дара волхвов.

Всю жизнь наполнили страстями

Побольше взять, купить, продать.

Мы трупами живыми стали,

Мечтая вновь пожить опять.

Но не дадут билет нам в Вечность

За злато, ни за серебро,

И не купить чистосердечность,

Что в детстве брошена давно.

Но грязи всей своей не видя,

Надеемся проникнуть в Рай,

Родных и близких ненавидя,

И проклиная невзначай.

В вине мы утопить готовы

Уродство собственной души.

И не слышны сквозь стены стоны

Самими созданной тюрьмы.

Нас звезды красотой не манят,

А только банковский билет.

Да кошелек пустой в кармане

Уж шепчет: “Счастья в жизни нет”.

К чему нам вечность мирозданья —

Ее купить ведь не дано?!

Но плачем ото всех мы тайно,

Не в силах выплакать всего.

Не понимать ведь мы не можем,

Что миром правит доброта.

Нам кажется, что мир так сложен —

А просто совесть не чиста!

Зачем живем, к чему стремимся?

Боясь узнать, в чем жизни смысл,

Тем пуще в пьянстве веселимся,

Чем больше чувствуем свой стыд.

Себя порой нам очень жалко,

И слез удавка так сильна,

Что если смерть придет внезапно,

То жизнь пойдет вся с молотка.

Мы недостойные созданья

Забот и милости Творца.

И не нужна Христа нам Тайна,

Ведь жизнь напрасно прожита.

Дмитрий с силой захлопнул книгу. Но чуть погодя вновь открыл и с отвращением и злостью стал читать.

Не можем жить мы без обмана,

Ложь стала нам как естество,

И не спастись уж от капкана

Самообмана своего.

Стремимся вроде к чистоте мы

И к справедливости во всем,

Но совладать в нас нету силы

С грехопаденья торжеством.

Вот так и мечемся повсюду —

Меж святостью и тем грехом,

В чем виноваты друг пред другом,

Но прежде все же пред Творцом.

И нас ничто не успокоит —

Ни счастья радость, ни любовь.

Вся наша жизнь гроша не стоит,

Мы падать будем вновь и вновь.

И только мягкая могила

Заставит страсти обуздать,

Понять, что в вере наша сила,

И с этим знаньем мудрым стать...

Дима с силой швырнул книгу на пол.

“Как мне все надоели! Это просто невыносимо! Я ненавижу всех, и все ненавидят меня! Я всем чужой, и все вокруг чужие! Мне никто не верит. Никто не хочет мне помочь. Нет, я этого не вынесу! Никогда прежде я не был так одинок, и никогда раньше мне не приходилось испытывать таких физических и душевных мук! Вряд ли кому-либо было хуже! Я не могу найти спасения ни в чем, словно все совершенные мною на протяжении жизни грехи навалились одновременно”.

Больше всего на свете Дмитрий желал сейчас успокоения и веры. Но ни того, ни другого не находил. А главное, не знал где искать.

Ничто не могло сравниться с той раздирающей болью отчаяния, которая овладевала Дмитрием, когда он задумывался о будущем или вспоминал прошедшую жизнь, каждый раз удивляясь, что все воспоминания были лишь о том, как и кого он любил.

Дмитрий лежал с закрытыми глазами, вспоминая то чувство к родителям, которое своей первозданностью и непонятостью запечатлелось в памяти стоном детских беспричинных слез. Он вспоминал эти слезы и чувствовал, как его девочка, так же как и он когда-то в детстве, нуждается в любви, — в любви, в которой все понимание без слов, которая есть только взгляд и распирающая грудь радость, позволяющая взлететь.

“Неужели моя дочь никогда не ощутит этого неслышного созвучия чувств? Неужели в ее памяти не останется печально-радостного переживания грусти, которым впоследствии она будет сверять все свои увлечения и желания?”

От этого болью пронзившего чувства Дмитрий открыл глаза.

“Нет, не могу. Неужели всего этого не будет или, вернее, не будет меня и моей любви — той давней детской тоски, и уже моя дочь, которой я хотел подарить все то, что не сполна испытал сам, останется без любви, как и я когда-то? Нет, это невыносимо! Почему, почему они не позволяют дочери приехать? Ведь это бесчеловечно! Как же мне любить их, когда они творят такое, если только злоба живет в их душах, как не испытывать ненависть к тем, кто лишает меня и мою дочь любви?”

И только Дмитрий почувствовал, как то единственное, что еще удерживало от падения в пропасть, начало уходить из-под ног, отчаяние стало сменяться абсолютным безразличием к собственной участи. Все, во что он раньше верил, что дарило свет надежды и радость каждого дня, тишину покоя и целительную силу любви — все это сметал смерч ненависти, несущий боль и отчаяние. Если раньше, когда вера жила в душе, казалось, что все управляется Провидением, и Оно придает жизни смысл и надежду, озаряя светом благодати, то теперь жизнь выглядела как одно большое несчастье, и происходящее с ним и вокруг него Дмитрий начинал оценивать апокалипсически. Тепло и свет сменялись холодом, в котором умирали надежды и последние остатки веры. Казалось, он медленно срывается в бездонную пропасть, а впереди уже не будет никакого спасительного выступа, за который можно было бы ухватиться.

Контраст недавнего прошлого и настоящего был настолько разителен, что, с одной стороны, это еще больше подталкивало к отчаянной мысли, а с другой, заставляло все сильнее цепляться за ускользающий краешек веры. Но самое главное, Дмитрий не мог понять, за что такое страдание уготовано именно ему, чем он заслужил это несчастье, почему последнюю любовь — любовь к дочери — у него отнимали, оставляя в полном одиночестве, один на один со смертью.

Дмитрий не знал, как справиться с этой нарастающей болью. Единственное, что согревало и сохраняло желание жить, была мысль о дочери, чувство любви к ней. Но теперь у него отбирали и эту последнюю надежду, а вместе с ней веру в то, что на земле существует справедливость, и Бог, который есть Любовь.

В дочери он видел возможность создать плоть от плоти своей идеальную женщину — свою давнюю сказочную мечту, которая была чище и выше всего окружающего. Истоки этого чувства отыскать было невозможно. Любовь к дочери помогала Дмитрию верить, что он кому-то нужен, и жизнь его не напрасна. Сознание того, что в нем нуждаются, давало силы жить. Любовь к дочери была верой в добро, которое пусть не господствует, но хотя бы иногда побеждает, несмотря на закон личной выгоды, подчиняющий себе людей. Теперь же у него отбирали последнюю веру, оставляя ни с чем. Пустота заполнялась болью и ненавистью. Но самое главное — Дмитрий не мог ответить на вопрос, Почему, Чем он заслужил такую участь.

Дмитрий был влюблен в свою дочь страстно и самозабвенно. Она была его любовью во всей своей полноте и непосредственности, смелости и чистоте, безо всяких страхов и мыслей. Это не была любовь к какой-то конкретной женщине и даже не любовь к себе самому, а непонятное чувство, которое наполняло все его существо, заставляя жить и, среди совершаемых грехов, делать добрые дела — бессмысленные благородные поступки, которые никогда не приносили выгоды, но давали гораздо большее — необъяснимую радость, стоившую всех возможных выгод и благ. И чем б?льшими были материальные потери в таких поступках, которые казались посторонним необъяснимыми и глупыми, тем больше Дмитрий испытывал чувство радости от сотворенного им добра. И хотя иногда приходилось жестоко расплачиваться за эти проявления благородства, почему-то он никогда не сожалел о содеянном.

“У меня не было и никогда не будет ничего подобного, потому что такая любовь возможна только между дочерью и отцом. Но как мне справиться с этим невыносимым страданием? Как?! Нет, я не выдержу! Это выше моих сил! Я готов убить кого-нибудь из тех, кто причиняет мне невыносимые муки, лишая меня любви. Но они далеко, и я бессилен что-либо сделать. Но как, как избавиться от этих мучений? Это выше моих сил! За что мне такое наказание? Почему всемогущий Бог допускает такую несправедливость? Ведь я так мечтал о ребенке, любил его еще неродившегося, задолго до моего знакомства с женой! Почему же у меня отбирают последнюю надежду на счастье?”

Дмитрий чувствовал, как ненависть все более замутняет сознание и подчиняет его волю, разжигая желание заглушить мучительную боль, причинив боль другому существу. И хотя он был убежден, что зло в ответ порождает только зло, однако в данный момент жаждал убийства. Он желал любви, считал любовь единственно верным средством решения всех проблем. Но сейчас ему хотелось родить смерть.

“Нет выхода, — подумал Дмитрий, но тут же возразил себе: — Нет, выход есть! Как же я забыл о нем?! Всегда есть запасной выход! Надо прекратить эти невыносимые страдания. И в данной ситуации этот выход для меня единственно возможный”.

Смерть, всегда казавшаяся далекой, теперь не только не страшила, но представлялась единственно возможным средством унять непереносимую боль. Дмитрий не видел смысла жить, поскольку был лишен надежды и веры, которые заключались для него в любви к дочери.

“А есть ли бог? Если он существует, то как допускает такую несправедливость? А если его нет, тогда и бояться нечего!”

В бумажнике лежало бритвенное лезвие. Другого средства покончить с собой не было.

“Зачем жить, если нет того, ради чего живешь, — уже совершенно спокойно подумал Дмитрий. — Воспользоваться случаем и перерезать себе вены. Это будет последняя ночь моего страдания и одиночества. Другого более удобного момента может не представиться. Лишь под утро обнаружат лужу крови. И ни к чему будет операция. Зачем лечить ноги, если я не хочу жить”.

Никогда прежде он не был так одинок. Никогда раньше отчаяние не подступало так близко. Впервые в жизни он желал собственной смерти. И хотя понимал, что это бегство и проявление слабости, но другого выхода не находил. Зачем, к чему все эти тревоги и волнения, когда за гранью смерти нет ничего, кроме покоя.

Дмитрий еще раз с облегчением подумал о смерти, но представить ее так и не смог. Страха не было — лишь отчаяние и полное безразличие к возможному исходу. Господствующий в душе смерч волнений от неразрешимых проблем охватил все его существо, и Дмитрий почувствовал, что вырваться из этого круговорота у него нет сил. Он искал спасения, облегчения своих страданий, что, наверно, делал бы каждый человек в его положении. Но не находил. Проще всего было расслабиться и смириться с собственной участью, но Дмитрия, почему-то, не покидала надежда освободиться из этого капкана, который он сам для себя сотворил.

Неожиданно в палату вошла Мария. В руках она держала шприц и ватку.

Не говоря ни слова, Дмитрий повернулся на бок и приготовился почувствовать облегчение от той маленькой боли, которая должна была проникнуть в него, почему-то подумав: “Разве спасение может быть болью?”

Укол был такой искусный, что Дмитрий почти ничего не ощутил. Разочарованный, он взглянул на медсестру, и та замерла под его вопрошающим взглядом.

— Я сделала вам больно?

— Нет, — отстраненно ответил Дмитрий.

— С вами что-то случилось? — с неподдельным участием спросила Мария.

— Ничего. Просто видел сон.

— И что же вам снилось?

— Жена.

По тому, как Дмитрий произнес это слово, медсестра поняла, что лучше ни о чем не расспрашивать.

Дмитрий лежал и чувствовал, как укол освобождает его от физической боли, отдавая всецело нестерпимым душевным мукам.

— Что вам еще? — грубо спросил Дмитрий.

— Мне нужно подготовить вас к операции, — спокойно ответила Мария.

— А когда операция?

— Завтра. Дело в том, что перенесли выходные, и поэтому нужно успеть сделать операцию до того, как начнутся праздники.

— А зачем делать операцию?

— Чтобы вы поправились.

— А зачем поправляться?

Вопрос застал медсестру врасплох, и она с недоумением посмотрела на Дмитрия.

— Как это зачем? Чтобы вернуться домой к своей семье, где, наверно, вас ждут жена и дети.

— А если никто меня не ждет, что тогда?

— Такого не бывает. Кто-то вас обязательно ждет. Есть же у вас родные или просто близкие люди?

— Есть. Но если честно — я всем чужой.

— Как это чужой?

— А вот как. Я лежу здесь уже неделю, а ко мне никто из родных не приехал, и даже не поинтересовались, где я и что со мной.

— А жена? Дети у вас есть?

— Да. Но жена отказывается приехать, и даже дать привезти ребенка.

— Почему? Разве она вас не любит?

— Похоже, что нет.

— Что же между вами произошло?

Дмитрий испытывал неодолимое желание поделиться с кем-то своей болью, но Мария была абсолютно чужой ему человек, и потому он не считал возможным взваливать на нее весь груз своих страданий и слез.

— Прежде всего не волнуйтесь, — удивительно участливо произнесла медсестра и улыбнулась. — Все будет хорошо, только не думайте о плохом.

— Не так-то это легко, — заметил Дмитрий.

— А вот если будете думать, то и будет плохо, — по-матерински посоветовала Мария, и двумя теплыми ладонями нежно погладила Диму по лицу.

Неожиданное и удивительно трогательное прикосновение поразило Дмитрия, отчего он невольно сразу весь расслабился и почувствовал необыкновенный покой. Прежде с ним так никто не обращался. Никто и никогда. Дмитрий чуть не заплакал, настолько непосредственность касания и то, как Мария посмотрела ему в глаза, тронули его до глубины души.

“Ну почему, почему никто прежде со мной так не обращался? Никто, даже мать”, — с горечью подумал Дмитрий.

Мария была тем типом женщины, которую он всегда хотел видеть своей женой или матерью. Но почему-то такие женщины всегда предпочитали выходить замуж за других.

— Вам, наверно, тяжело все время лежать в одном положении, — сказала Мария. — Снимите рубашку, я протру вам спину.

Дмитрия удивило такое участие, но без лишних слов он снял рубашку. Мария смочила ватку в какой-то жидкости и плавными движениями стала протирать Дмитрию спину. От того, как она это делала, он испытывал удивительное облегчение. Казалось, Мария гладила его. Касания рук медсестры были удивительно нежными.

Вдруг Дима ощутил пронзительность прихода давно забытого чувства, которое привело его в состояние онемения, заставив задержать дыхание и замереть. От волнения он содрогнулся, и сразу же мурашки пробежали по телу. Пытаясь понять свои переживания, Дмитрий в который раз ощутил безуспешность попытки выразить словами то, что жило лишь чувством.

Он как-то сразу позабыл о своих страхах, целиком доверившись этой вдруг переставшей быть чужой женщине. Не различая ничего, кроме теплых рук Марии на своей коже, почувствовал, как от неожиданной и нежданной ласки тает ледяная скорлупа его одиночества. Дмитрий испытал неодолимое желание превратиться в пар и подняться ввысь, чтобы плакать, плакать каплями дождя, целуя чьи-то незнакомые лица, и любить, любить, любить...

— Как это случилось? — спросила Мария и взглядом указала на перевязанные бинтами ноги Дмитрия.

— Мотоциклист сбил.

— Ты его простил?

Этот вопрос показался Диме неожиданным.

— Не знаю.

— А ты прости. И сразу станет легче.

— В душе-то я его давно простил, и нет у меня на него никакого зла, — попытался объяснить Дмитрий. — Но дело в том, что он поступает нечестно, отказываясь от ранее сделанного признания в собственной вине.

— Значит, на самом деле ты его не простил, — заключила Мария.

— Конечно, нет. Ведь в результате я потерял все: здоровье, работу, семью.

— А ты все же прости их: и мотоциклиста, и жену. Поверь, это нужно прежде всего тебе самому. Ведь именно тебе сейчас хуже всех.

— Но ведь это несправедливо!

— Мы судим о справедливости с точки зрения наших сиюминутных представлений о том, что есть благо для нас; но они столь ошибочны.

— Если делающий беззаконие остается безнаказанным, а невинный осужден, то в чем же тогда справедливость?

— Разве можно позавидовать тому, кто творит зло? Вряд ли он счастлив. Никакие выгоды не смогут компенсировать утраты совести. Тот, кто выбирает неправду, рано или поздно будет повержен собственной ложью. Униженность праведника прямо противоположна его последующей торжествующей славе.

— Значит, нужно терпеть, надеясь на последующее воздаяние? — со злой усмешкой спросил Дмитрий.

— Не в том ли состоит справедливость, что злом человек сам себя наказывает, а добром вознаграждает? — невозмутимо произнесла Мария.

— Как же жить без справедливости?

— В праведности. Любовь невозможна без правды, а без любви нет счастья. В этом, наверно, и состоит справедливость.

Дмитрий ощутил острую потребность поделиться всеми своими сомнениям и, набравшись смелости, задал вопрос, который терзал его последнее время.

— Как же мне простить жену, когда она предала меня, бросив в самую трудную минуту? Не только сама в больницу не приехала, но и ребенка не позволяет привезти.

— А вот когда простишь, тогда и поймешь. Все мы не без греха. Быть может, для того чтобы полюбить, нужно предать, отречься, изменить, а возможно, и умереть. Смысл общения с людьми как раз и состоит в прощении их недостатков. Только так можно спасти от окончательного падения. Путь сквозь ошибку лежит через прощение. Прости, если любишь. Любовь все искупает.

— Почему мне попалась такая жена!?

— Если бы хорошие жены доставались исключительно хорошим мужьям, то не было бы равновесия в мире. Каково детям в семьях, где хотя бы один родитель не любит? Кто будет любить плохих жен и мужей? Хотя... нет плохих ни жен, ни мужей, есть лишь те, кто не любит свою половинку.

— Любовь была для меня наивысшей ценностью. А теперь я просто не знаю, как жить дальше.

— Мало признавать ценность любви, желая ее лишь на словах. Невелика заслуга любить того, кто любит тебя. А ты полюби жену такой, какая она есть. Вот тогда и познаешь Истину.

— Как это?

— А как врага своего любить заповедовал нам Христос.

— Даже если она обманула меня и продолжает обманывать?

— Да. Если любишь, то люби несмотря ни на что. Пусть эта женщина оказалась недостойна твоей любви, но ты-то не стал от этого хуже. К тому же, другого способа преодолеть ненависть и не дать злобе разрушить себя просто не существует. Сохрани свою любовь, если ты ею дорожишь, и люби хотя бы для себя самого.

— Вряд ли я так смогу, — задумчиво произнес Дмитрий. — Не представляю, как это можно любить того, кто ненавидит тебя и презирает, издевается и оскорбляет на виду у всех, кто изменяет и при этом плюет тебе в глаза.

— Но именно это и есть настоящая любовь, не зависящая от обстоятельств и сама изменяющая любые обстоятельства, когда любишь и врага своего, причем не для себя, и не себя в нем, и даже не его самого, а просто любишь несмотря ни на что!

— Ничего себе просто. Я не представляю, как можно любить женщину, которая обманула и предала самое сокровенное. У нее не знаю уже какой по счету любовник, с которым она спит в присутствии моего ребенка. Когда я думаю об этом, то такая злость разбирает, что готов убить ее.

— Разве можно упрекать человека в том, что он не любит, даже если это твоя жена? Когда обида бушует в груди и кажется, что весь мир ополчился против тебя, откажись от мира, и найдешь помощь в себе.

— Но как простить? Ведь сказать “прощаю” недостаточно!

— Я знаю только, что ненавистью ничего не добьешься. Любовью же можно добиться всего. Попробуй, и убедишься сам. Местью ты можешь убить себя. Лучше простить.

— Можно простить, но забыть невозможно. Дело в том, что она предала меня, бросив здесь одного. А сама в это время...

— В тебе говорит уязвленное самолюбие, оттого что она предпочла другого.

— Хорошо если другого, а когда не одного, а многих?

— Возможно, что таким образом она ищет свое счастье.

— Когда женщина меняет любовников, это, как мне кажется, называется совсем иначе. А впрочем, все бабы одинаковы...

— Ты говоришь так, чтобы успокоить себя. Но уверяю, не все такие, как твоя жена. А может быть, она ищет любви у других, потому что ее не любишь ты?

— Но ведь я любил ее, любил.

— Тогда твою жену можно только пожалеть.

— Пожалеть? Я ее просто ненавижу!

— Значит ты все еще ее любишь.

— Не знаю. Вряд ли.

— Конечно, любишь, иначе бы так не страдал. Ведь мы расстраиваемся не потому, что любимый человек бросает нас, а потому, что уходя, уносит с собой нашу веру в любовь, лишая возможности доверять кому-либо. Но что лучше: бросить любящего тебя человека или оказаться брошенным самому?

— Я бы предпочел второе.

— Вот видишь. Кто умнее, тот и добрее, а кто добрее, тот и мудрее. Так уж устроен человек: чтобы творить добро, нужно вкусить зло, чтобы понять и оценить, необходимо обязательно с чем-то сравнить, и прежде чем найти свой дом, нужно устать и обить пороги множества временных пристанищ. Все мы нуждаемся в том, чтобы нас кто-то любил, причем такими, как мы есть, в любых наших проявлениях, как любит любящий отец. Но на это мало кто способен. Мы хотим капризничать, совершать ошибки, уходить и возвращаться, постоянно помня, что несмотря ни на что нас продолжают любить. Именно такая любовь нам необходима, ведь именно она воспитывает и учит любить, ничуть при том не развращая.

— Знаете, я жил спокойно один, и вдруг появилась она, принесла любовь, разбила мою жизнь, вызвала во мне желание умереть. Ну почему любовь всегда приводит к смерти? И почему особенно остро любовь переживается именно на границе жизни?

— Возможно, потому что смерть это лишь граница любви?

— После всего, что у меня было с женой, я не верю в любовь и вряд ли когда-нибудь захочу полюбить снова.

— Разочарование наступает, когда ждут чего-то и не получают. Но это разочарование не любовью, а ее объектом. Любовь здесь ни при чем.

— Я не разочарован, поскольку не считаю свой выбор ошибочным. Я знал, на что шел, и не сожалею о сделанном. Но почему жена не дает мне ребенка, почему лишает меня дочери?

— Она мстит вам за свои ошибки и несбывшиеся мечты.

— А почему не могу отомстить я?

— Мстит тот, кто не уверен в своей правоте.

— Но разве я должен испрашивать у нее разрешения на то, чтобы любить своего ребенка?

— Можно отнять ребенка, но никто не сможет лишить тебя любви к дочери. Недовольство другим есть, как правило, недовольство собой. Наверно, ваша жена не может простить себя. Ведь простить другого легче, чем себя самого. А может быть, ее никто не научил любить. Все проблемы в нашей жизни оттого, что в детстве нас никто не научил любить. И что есть жизнь, как не постоянное обучение любви?!

— Я готов согласиться с вами, хотя и не понимаю, как это возможно.

— Чтобы понять человека, нужно отнестись к нему с любовью. Все в наших силах, нужно только попробовать.

— Но кто же мне поможет?

— Просить помощи — значит проявлять неверие. Не ищи спасения в другом, но в себе самом для спасения другого.

— Как же можно научиться любить?

— Только любовью.

— Тогда научите меня.

— Научить любить невозможно. Это все равно что обучить письму, не давая карандаша и объясняя принцип написания на словах. Опыт любви у каждого свой, и его невозможно передать, как невозможно словами научить ходить. Падай, вставай и снова пробуй — другого пути нет. Каждый учится исключительно на своем собственном опыте.

— Чувствую, что вы правы, но согласиться почему-то не могу.

— Признать чужую истину своей, не пережив ее и не выстрадав, очень трудно. Любовь познается в муках. Не бывает любви без страдания. И потребность в страдании существует вместе с любовью. Дело даже не столько в том, кого и за что ты любишь, а в том — любишь ты или нет, любишь сам или любят тебя. Любовью может назваться только та любовь, когда любишь и врага своего. Это величайшее самопожертвование. Не каждый способен так любить, поскольку путь добродетели рано или поздно приводит к распятию.

— Но неужели нужно умирать, чтобы понять? Ведь это сумасшествие!

— Мои слова могут показаться странными, но понять их станет возможно, когда сам переживешь нечто подобное тому, что пережил Христос.

— Зачем же такая любовь, которая приводит к смерти?

— Тот, кто не захочет отказаться от любви, выбирает смерть. Таков выбор. Но настоящая любовь не боится смерти!

— Какой же в этом смысл?

— Смысл? — Мария в недоумении пожала плечами. — Ведь надобно же кого-то любить!

Неожиданно раздался звонок.

— Простите, мне нужно идти к другим больным, — сказала медсестра и вышла из палаты.

Дмитрию хотелось еще нескончаемо долго беседовать с Марией, искренне удивляясь состраданию, которое проявил к нему вроде бы посторонний человек. После откровенного разговора Дмитрий проникся необъяснимым доверием и симпатией к удивительной женщине, уже почему-то не казавшейся чужой.

Оставшись один, Дима не ощутил пустоты одиночества. Напротив, пространство палаты словно наполнилось чьим-то невидимым присутствием. Дмитрий настолько отчетливо это почувствовал, что вначале даже немного испугался. Но скоро страх сменился удивительным настроением, которое исключительно редко посещало его в минуты уединения.

За окном царила ночь. Свет лампы не мешал разглядеть луну и звезды, посетившие земной небосвод.

Диму не покидало предчувствие чего-то таинственного и значительного, что непременно должно произойти. Он вспомнил, что такое настроение бывало у него перед праздником Пасхи. И хотя в душе продолжал бушевать смерч разрушительных мыслей от нерешенных проблем, Дмитрий неизвестно почему ждал непонятной радости, ощущением которой было наполнено окружающее пространство.

За окном жили сосны.

Вдруг Дима почувствовал невидимое присутствие чего-то удивительно приятного и до боли знакомого, от чего защемило в груди, а на глазах выступили слезы. Он не знал, что именно это было. Но это было, было!

Неожиданно Дмитрий вспомнил, что среди прочего Вольдемар привез Библию. Дима с необъяснимым трепетом, словно это была драгоценная сокровищница, взял в руки Священное Писание и почувствовал, как пальцы теплеют. Ему хотелось гладить эту книгу, вертеть в руках, но открыть ее он почему-то не решался. Библия представлялась собранием ответов на все мучившие его вопросы.

Неожиданно в памяти всплыло когда-то прочитанное в Евангелии: “...богатство славы в тайне сей для язычников, которая есть Христос в вас”.

Смысл этого высказывания, как, впрочем, и многих других, вычитанных в Новом Завете, Дмитрий не понимал, хотя немало размышлял о них, — казалось, что-то не позволяло постигнуть тайну чужих слов, которые скрывали чьи-то мучительные переживания и тяжелейшие страдания.

С необъяснимым волнением, как всегда наугад, Дима открыл Библию, загадав найти ответ на мучающий его вопрос. Книга, словно давно готовая к этому, мягко раскрылась, и взгляд упал на строки:

3 Блаженны нищие духом, ибо

их есть Царство Небесное.

4 Блаженны плачущие, ибо они

утешатся.

5 Блаженны кроткие, ибо они

наследуют землю.

6 Блаженны алчущие и жажду-

щие правды, ибо они насытятся.

7 Блаженны милостивые, ибо

они помилованы будут.

8 Блаженны чистые сердцем,

ибо они Бога узрят.

“Что это за слова? — подумал Дмитрий. — Кто их сказал?”

Это было Евангелие от Матфея, глава 5. Взглянув чуть выше, Дима прочитал:

Увидев народ, Он взошел на

гору; и когда сел, приступили

к Нему ученики Его.

“Он — это Иисус? — спросил себя Дмитрий и ответил: — Да, конечно, другого быть не могло. Иисус Христос, который две тысячи лет назад был распят на кресте. Он любил людей и добровольно взял на себя их грехи. Но все оставили его. Даже ближайший друг Петр трижды отрекся. Иуда предал своего учителя за тридцать сребренников. Наверно, Иисусу тогда было не лучше, чем мне сейчас”.

Дмитрий подумал об Иисусе, о его доле и страданиях, которые тот добровольно принял, и почувствовал себя капризным ребенком, боящимся боли и не желающим понимать, отчего она и зачем. Было плохо, очень плохо, но в то же время в глубине души Дима ощущал, что еще не все потеряно и положение его не безвыходное.

“Я не умер, хотя мог умереть. Да, остался один, но ведь я никогда не боялся одиночества и всегда готовился к нему”.

Дмитрий всецело был поглощен мучительным поиском выхода, а мысль о Христе возвращалась вновь и вновь.

“Христос тоже любил людей, но так же, как и я, был предан ими, и выбрал смерть”.

16 Преданы также будете и

родителями и братьями, и род-

ственниками и друзьями, и не-

которых из вас умертвят;

17 И будете ненавидимы всеми

за имя Мое.

18 Но и волос с головы вашей

не пропадет.

19 Терпением вашим спасайте

души ваши.

— Удивительно! — неожиданно для себя воскликнул Дима. — Удивительно, как точно эти слова отвечают на мой вопрос, хотя обращены вовсе не ко мне. Я и раньше слышал о загадочных свойствах Библии давать ответ, который в ней ищешь, но чтобы так...

39 Есть же у вас обычай, что-

бы я одного отпускал вам на

Пасху: хотите ли, отпущу вам

Царя Иудейского?

40 Тогда опять закричали все,

говоря: не Его, но Варавву.

Варавва же был разбойник.

“Неужели они предпочли разбойника Иисусу? Но почему? Почему? Нет, не могу в это поверить! Ведь Иисус делал людям только добро, не совершил ни одного плохого поступка, и тем не менее люди отвергли его любовь, выбрав зло, которое нес им Варавва”.

Причин такого выбора Дима, как ни старался, понять не мог.

"Не может быть, чтобы разбойника предпочли проповеднику”, — говорил он себе, в глубине души понимая, что такой выбор наиболее реален, ведь праведного людского суда не бывает. Дмитрий вспомнил, как сам неоднократно обращался в суд, ища справедливости, но никогда не выигрывал процесса, поскольку всегда стремился действовать честно и строго по закону, тогда как его противники были не слишком разборчивы в средствах.

49 Один же из них, некто

Каиафа, будучи на тот год перво-

священником, сказал им: вы ни-

чего не знаете,

50 И не подумаете, что лучше

нам, чтобы один человек умер

за людей, нежели чтобы весь

народ погиб.

“Вот оно как!”

Дима перелистнул несколько страниц и прочитал:

28 И, раздевши Его, надели на

Него багряницу;

29 И, сплетши венец из терна,

возложили Ему на голову и дали

Ему в правую руку трость; и,

становясь пред Ним на колени,

насмехались над Ним, говоря:

радуйся, Царь Иудейский!

30 И плевали на Него и,

взявши трость, били Его по

голове.

“Да, конечно, — подумал Дмитрий, — Иисусу было несравнимо хуже, чем мне сейчас. И мне не поверили, оставив в одиночестве, и он, преданный ближайшими друзьями, один пошел на суд. Как ужасна его казнь! Как стерпел он весь позор и надругательства?! Почему он выбрал смерть, хотя был ни в чем не виновен? Почему он не попытался оправдаться? Зачем добровольно выбрал муки? Зачем? Или Почему?”

32 Вели с Ним на смерть и

двух злодеев.

33 И когда пришли на место,

называемое Лобное, там распя-

ли Его и злодеев, одного по

правую, а другого по левую

сторону.

34 Иисус же говорил: Отче!

прости им, ибо не знают, что

делают. И делили одежды Его,

бросая жребий.

35 И стоял народ и смотрел.

Насмехались же вместе с ними и

начальники, говоря: других спа-

сал, пусть спасет Себя Самого,

если Он Христос, избранный

Божий.

Размышляя, Дмитрий вдруг осознал всю ничтожность собственных страданий по сравнению с теми, что испытал Христос. И поняв это, Дима почувствовал некоторое облегчение. Он вновь перелистнул несколько страниц и прочитал:

54 День тот был пятница, и

наступала суббота.

Дима взглянул на часы. Уже наступила пятница. Какое-то странное чувство проникло в его душу, и он вспомнил, что Вольдемар привез вместе с магнитофоном и кассету с записью рок-оперы “Иисус Христос — супер стар”. Память пробудила ощущения, которые Дмитрий испытал, впервые слушая эту музыку. Тогда она его поразила. Дима держал кассету в руках, почему-то не решаясь начать ее прослушивать. Он вспомнил всю масштабность и пронзительность красочного музыкального полотна, которое было заключено в маленькой коробочке.

Все еще держа кассету в руках, Дмитрий откинулся на спину и долгое время лежал, не чувствуя в себе сил сделать что-либо. Наконец осторожным движением вставил кассету в магнитофон, но нажать “пуск” не решился. Не зная отчего, он испытывал непонятный страх, словно распоряжался чем-то ему не принадлежащим.

Постепенно палата наполнялась лунным светом.

Взглянув на свои руки, Дмитрий заметил, что пальцы слегка дрожат. Он закрыл Библию, и ощущая все возрастающее волнение, окончательно решил слушать музыку. Почему-то казалось, что именно музыка поможет понять смысл прочитанного.

Августовское небо было полно звезд. Вокруг ни души. Только сосны стояли перед окнами, плотно прижавшись друг к другу ветвями, будто взявшись за руки. Луна, полная и искрящаяся, с любопытством смотрела на происходящее в больничных палатах. Диме даже стало казаться, что это лицо доброго и понимающего друга. Он несколько минут неотрывно смотрел на этого безучастного на протяжении многих тысячелетий свидетеля людских страданий и судеб и вдруг почувствовал, что достаточно протянуть руку — и можно будет коснуться такого далекого и в то же время близкого светила.

Ночь была теплая и безветренная.

Спали все.

Сосны вдохновенно молчали.

В ожидании чего-то неизвестного и таинственного Дмитрий лежал и как зачарованный смотрел в звездное небо. Наконец решил включить магнитофон.

Чего он ждал? Наверно, возможности почувствовать нечто, способное облегчить его страдания и избавить от мучительных мыслей.

Дима любил музыку, считая ее по степени выразительности сильнейшим из искусств, верил в ее могущество и целительную силу. Он неоднократно удивлялся, каким непостижимым образом звуки музыки воздействовали на него, помогая понимать чужие переживания и поразительно точно выражая состояние души.

Чтобы целиком отдаться пленительной стихии звуков, Дима надел наушники и закрыл глаза, таким образом полностью отгородившись от внешнего мира.

Первые звуки увертюры заставили вздрогнуть. Мелодия подхватила и стремительно понесла в неведомое. Дмитрий не сопротивлялся, испытывая неизвестно откуда взявшийся страх и в то же время безмерно веря проникавшим в него вибрациям. Он почувствовал, как сердце учащенно забилось, а на глазах выступили слезы, — словно боль и отчаяние, пронзив тысячелетия, достигли его. Будто на машине времени Дима несся сквозь годы, приближаясь к развязке трагедии, пережить которую он хотел вместе с теми, чьи голоса возникали в поразительных по проникновенности звуках.

Дмитрия все более и более затягивало в водоворот времени, о котором рассказывала удивительная по силе и красоте мелодия. Он целиком отдался могучему течению, будучи не в силах бороться с непосильным желанием любить, страдать и умереть; выбрав же эту участь, был уже не в состоянии отказаться от принятого решения пойти за Христом. Выразительность музыки давала возможность полностью отдаться фантазии, вырисовывавшей лица людей и картины тех мест, которые оживали благодаря красоте мелодии.

Дима слушал и чувствовал, как мурашки ползут по коже, а по спине пробегает озноб, как весь он растворяется в звуках, постепенно теряя ощущение собственного тела. От пронзительной песни слезы потекли по щекам, но Дмитрий не стал вытирать их. Ему начинало казаться, будто он находится среди людей, многих из которых узнает. Душа пела, и поющие люди переживали вместе с ним, предчувствуя надвигающуюся драму. Страх, отвращение, презрение, любовь, отчаяние, боль, восхищение — все это было в душе Дмитрия, — и он жил, жил!..

Голос Иисуса было невозможно спутать с чьим-то другим. И хотя Христос говорил на чужом языке, Дима все понимал, потому что, как ему казалось, чувствовал то же, что чувствовал Иисус; он ликовал вместе с толпой, и голос его растворялся в хоре других голосов. Казалось, он видит фильм, который создает воображение и в котором сам принимает непосредственное участие. Дима ощущал себя уже не в пустой больничной палате, а среди множества иудеев, галилеян, стоящих по обе стороны от Христа и жадно вслушивающихся в произносимые им слова. Чувство, с которым они произносились, будили в душе знакомые переживания, смысл которых без труда расшифровывался.

А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;

И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду;

И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся.

Вы слышали, что сказано: “Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего”.

А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

В разноголосице голосов Дима слышал сомнения, которые находили место и в его душе. Как любить врага? Как не противиться злому, если можешь оказаться жертвой чужого коварства? И разве не глупо подставлять правую щеку, когда тебя ударили по левой? Нет, с этим невозможно согласиться.

Но музыка терпеливо внушала безусловную правоту слов Иисуса, проникая в глубины души и обезоруживая своей магической красотой. И хотя несогласие не исчезало, однако трудно было не подчинится повелительному зову нежного голоса и не пойти за ним. Гармония звуков словно подтверждала бесспорное совершенство тех заповедей, которые нес всем Христос.

Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный;

Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды?

Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.

Не судите, да не судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какой мерою мерите, такой и вам будут мерить.

И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;

Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними.

Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам.

Претерпевший же до конца спасется.

Первое чудо в Кане, Въезд в Иерусалим, Изгнание продавцов из храма, Исцеление в Капернауме, Насыщение пяти тысяч, Исцеление слепорожденного, Уход за Иордан, Воскрешение Лазаря, Предсказание о своей смерти, Совет первосвященников, Предательство Иуды, Тайная вечеря, Молитва в саду Гефсиманском, Взятие под стражу, Суд синедриона, Отречение Петра...

У Димы возникло ощущение, будто при всем этом он присутствует — все видит, но ничего не может изменить. Хотелось крикнуть, что-то предпринять, но ничего сделать было невозможно. Ужасное чувство, когда не можешь вмешаться и вынужден лишь безучастно наблюдать за развертывающейся драмой. Оставалось только плакать, и слезы текли из его глаз.

“Что же делать? Как теперь жить, пройдя сквозь все это? Как жить, фактически устранившись и тем самым став соучастником преступления? Нет, не могу, не хочу! Но как вернуть веру? в чем найти надежду? где отыскать любовь? Как жить теперь, как мне жить, Господи?!”

Казалось, музыка звучит в нем самом, и обращаясь к небу, видя перед собой полный лик всепонимающей старушки луны, Дима шептал, быть может, впервые в жизни, шептал, сам не понимая как, почему и зачем...

“В немощи тела я чувствую дух, плачу, когда тяжело, и напрягаю до крайности слух, слышать ответ чтоб Его. Слезы мои на глазах тяжелы, крови оттенка они. Боль, избавленьем приди ко мне ты и чистоту подари. Со стороны я смотрю на себя, мелок и жалок мой вид. Боже, прошу и молю у Тебя — сделай доступным мой стыд. Я так виновен во всем пред Тобой, грешен, признаюсь, прости. Наедине я теперь сам с собой страстно прошу — научи! Я жил как обычный простой человек, мечтал и страдал в суете, желая прожить свой не зря краткий век и Путь отыскать в темноте. Но я запутался в жизни своей, зло перепутал с добром, совесть запрятал от Божьих очей, так и живу, вот, с грехом. Как же мне жить и кого мне любить, Боже, прошу, подскажи. Я ничего не хочу получить, душу свою лишь спасти. Слаб я неверием к людям своим, хоть и с сомненьем борюсь, но без поддержки твоей, как во тьме, я сам с собой заблужусь. Вечная жизнь не нужна никому, все мы в плену суеты. Даже когда я к Тебе прихожу, не отстают уж грехи. И не спасешь Ты уж мира сего, как бы в слезах не желал. Все продается, и имя Его, жить этот мир так устал. Душу свою для Тебя я спасти страстно желаю, поверь, но как мне ближних своих полюбить, Тайну сию мне доверь.

Помоги мне, Иисус, помоги! Я соткан из противоречий. Мной правит Бог иль Сатана? Мечусь в толпе и жду Предтечи спросить, зачем мне жизнь дана. Жесток и добр, я все вмещаю: заботу, ненависть, любовь. Всего себя отдать желаю, но лгу и зло творю я вновь. И не ищу уж оправданий, но страстно жажду осознать, как убежать мне от мечтаний, чтоб твердо вновь на землю встать. Стремлюсь к добру, но зло творю я, — никто не может то понять. Себе я лгу напропалую, желая искренним лишь стать. Кто сможет в ложь мою поверить, тот сможет искренность понять. Мне ни к чему себе не верить — всяк должен сам себя принять. Но кто поймет мои терзанья, тоску мятущейся души, кто примет нас без покаянья, лишь веря — помыслы чисты. Кто сможет правду в лжи увидеть и одиночество принять, тот лжи не сможет не поверить, позволив правду мне сказать. Кто чистоту в грязи увидит, кто искренность во лжи узрит, тот слову каждому поверит и, боль приняв, меня простит. Душа одеждами сокрыта, защитой ото всех и вся, но страстно жаждет быть открыта к любви, любовью и любя!

Чувствую, как скованы ноги, и не могу двинуться с места. Спина устала, руки затекли, все тело ноет. Невозможно более лежать в таком положении. Но понимаю: никому до меня нет дела, здесь всем я чужой.

— Иисус, помоги мне, прошу тебя.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Хотя бы выслушай. На душе так скверно. Хочется с кем-то поделиться, облегчить свою душу. Пойми, я всегда был одинок и никто меня не любил. Завтра я умру. Но зачем я жил? Ответь мне, зачем? Я бы еще многое мог сделать, а вынужден умирать. Во мне нет страха смерти, есть лишь желание жить. Однако придется умереть. Но если я жил, значит, был в этом какой-то смысл? Ведь не напрасно же я родился? Но какой, какой смысл в моей жизни? Ответь мне, Иисус! Я открою тебе секрет: меня гложет не страх смерти, а бессмысленность прожитой жизни. Я боюсь бессмертия, если оно существует. Когда я думаю о том, что накопилось в моей душе, то становится страшно умирать. Мне не по себе от мысли, что могу остаться один на один со всей своей злобой. Наверно, я не сумел прожить как следует: не достиг того, чего должен был достичь, и не обрел то, что нужно было для жизни, а теперь и для смерти. Мне ужасно хочется начать все сначала. Только теперь я понимаю: в моей жизни не было любви, и я не научился прощать. Да, мне всегда не хватало именно любви. Я хотел любить, пытался, но меня никто не понимал и все считали странным, непонятным. Отца у меня не было, матери своей я не помню. Никто меня никогда не любил. Сердце мое было свободно от нежности и ласки, а потому заполнилось ненавистью. Постепенно я обозлился на всех и стал для окружающих чужаком. А может быть, это все оттого, что я вырос без заботы и меня никто не научил любить? В конце концов мне не осталось ничего другого, как стать разбойником. Ты свидетель, я любил людей и желал им только добра. Да, на моей совести немало грехов, но ведь были и благие дела. Меня называли злодеем, но ты ведь знаешь, Иисус, я всю жизнь стремился к добру. Не знаю, помнит ли мою помощь кто-нибудь? Хотелось бы надеяться... Я вынужден был приспосабливаться, скрывать от окружающих свои мысли, чтобы вот теперь быть причисленным к злодеям и ожидать смерти. Мне никогда не удавалось быть самим собой. Окружающие не понимали меня и считали гораздо хуже, чем я был на самом деле. Я пытался доказать, что они неправы, но никто никогда не верил в искренность моих слов и бескорыстность поступков. Это побуждало поступать так, как того от меня ожидали. И как ни странно, на основании своего личного опыта я пришел к выводу, что люди на самом деле гораздо лучше и добрее, чем кажутся. Я понял: есть то, что мы есть, и то, что о нас думают другие люди; причем каждый вправе выбирать, каким он хочет быть. Меня никто не захотел понять. Ведь проще всего назвать человека злодеем только за то, что он живет не как все. Ты знаешь, я всегда старался выбирать правду, и никогда никого просто так не обидел. Да, я ненавидел врагов, чуждых завоевателей, но ты ведь знаешь, на моих руках нет невинной крови. Нас не поняли, свои же не поняли и предали. Мы боролись за их счастье, а они выдали нас врагам. Что может быть печальнее, когда свои предают, а чужие судят. Пощады не жди. Но ведь это несправедливо, несправедливо! Мне плохо, Иисус, как никогда не было плохо. Я пожертвовал жизнью ради свободы и счастья народа, а мой народ казнит меня. Что может быть ужаснее! Я никогда по-настоящему не имел ни любви, ни семьи, ни дома, ни простого человеческого счастья, посвятив всего себя служению людям. И что же получил в награду за самопожертвование? Предательство! Жить осталось совсем немного, и я хочу понять, зачем я жил. Неужели все напрасно, и вся моя жизнь ничего не стоит? Неужели никто никогда не вспомнит меня добрым словом. Ответь мне, Иисус.

— Что я могу тебе ответить? Я сам в таком положении.

— Я всегда считал, что счастье состоит в том, чтобы творить людям добро. Но мое добро оказалось никому не нужным. Я всегда любил свою родину, но родина отвернулась от меня. Для соотечественников я оказался чужим. Они отвергли меня так же, как отвергли нашу борьбу за их счастье. Стоило ли жить, чтобы в конце концов получить такой результат? Скажи, Иисус!

— Оставь меня в покое.

— Мы знакомы давно, но мне всегда казалось, что ты никогда по-настоящему меня не понимал и всегда оставался чужим. Вот и сейчас, я прошу у тебя понимания и сочувствия, а ты абсолютно безразличен к тому, что происходит в моей душе.

— Замолчи!

— Скоро я умолкну навсегда, а потому хочу сказать все, что о тебе думаю. Я всегда считал тебя спасителем народа Израиля и потому везде следовал за тобой. Мы много пережили вместе, и я неоднократно убеждался, что Бог помогает тебе. Я верил, что ты помазанник божий и обладаешь всеми правами стать царем-освободителем. Но теперь сомневаюсь. Мне кажется, что главная твоя задача была добиться власти, причем любой ценой. Это меня всегда пугало. А сейчас я убежден: если бы ты достиг своей цели, то стал бы тираном, и все разговоры о благе народа превратились бы в пустое место.

— Замолчи! Слышишь!

— Ты жесток. Раньше я думал, что это проявление справедливого гнева по отношению к врагам, но теперь убедился: ты безжалостен даже к своим друзьям! В тебе нет любви и сострадания. Я верил тебе, и потому оказался здесь. Ответь, кто же нас предал, если только ты и я знали о готовящемся?

Все молчат. Долго и безнадежно молчат. Вдруг тишина прерывается топотом ног. Дверь со скрипом открывается, и что-то грузно падает на пол.

— Что это?

— Не знаю.

Дверь закрывается, и топот ног постепенно стихает.

Все выжидающе молчат. Наконец “что-то” начинает шевелиться, и раздается еле слышный стон.

— Эй, ты кто?

Молчание. Этот кто-то медленно ползет к стене и замирает со мною рядом. Он лежит согнувшись, и лица его не видно. Наконец он разгибается, и мучительное ожидание тишины пронзает возглас удивления.

— Да это Иисус!

— Какой еще Иисус?

— Как какой, Иисус из Назарета, сын плотника Иосифа. Он вот уже три года ходит со своими учениками, совершая чудеса и проповедуя скорый приход царства небесного.

— Вот это да! Уж кого не ожидал здесь увидеть, так это его. Действительно, мир тесен. Но ты-то как сюда попал, Назорей?

Молчание.

— Ответь мне, как ты здесь очутился?

Молчание.

— Оставь его, Иисус.

— Нет, не оставлю. Ведь это же тот самый пророк из Вифлеема, вообразивший себя мессией.

Слова эти звучат со злобной усмешкой. Иисус никак не реагирует на вызывающие оскорбления. Трудно понять его молчание.

— Я был на его проповеди и видел чудесное исцеление. Трудно поверить его словам, но невозможно не верить своим глазам. Помню, в окрестностях Тивериады я пошел за ним в числе пяти тысяч на проповедь. Тогда он раздал весь имеющийся у него и учеников хлеб, и этого хватило всем, даже осталось. Правда, у меня был свой припас, и я, как и все, поделился с сидевшими рядом.

— О чем же он проповедовал?

— Не со всем, что он говорит, можно согласиться. Вот, например, он призывает любить друг друга.

— Что же здесь нового? Я и раньше слышал это от фарисеев.

— Но он говорит, чтобы мы любили и врагов своих, а не только любящих нас. Чтобы тому, кто ударит тебя по правой щеке, подставлять и левую, а тому, кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдать и верхнюю одежду.

— Как это?

— А вот так. Правильно я говорю, Иисус?

Молчание.

— Скажи, Дисма, а ты-то сам веришь в то, что он мессия?

— Не знаю. Понять его трудно, и говорит он все время притчами. Но народ слушает его и идет за ним. Хотя я никак в толк не возьму, как это можно любить врага и не противиться злу.

После некоторого молчания раздается голос Иисуса.

— Эй, Назорей, расскажи какую-нибудь притчу. Нам тут еще долго лежать, так хоть время скоротаем. Ты, я думаю, тоже не по своей воле сюда попал.

Слышится смех.

— Нет, ты мне ответь, Назорей, как ты сюда попал? Мы здесь понятно почему. А ты-то за что? Я слышал, недавно толпы людей встречали тебя при въезде в Иерусалим. Что же случилось?

Молчание.

— Не хочешь отвечать?

— Оставь его, Иисус. Наверно, ему тоже несладко.

— Нет, не оставлю.

В голосе Иисуса слышится раздражение и злость.

— Я давно хотел поговорить с тобой. Вот и свиделись, слава богу. Я много слышал о тебе и о творимых тобой чудесах, но, к сожалению, сам никогда не видел, а потому не верю всем этим россказням. Задумал стать царем? Распустил слух, что являешься мессией, и думал, тебе поверят? Ты просто самозванец! Тебя даже соотечественники не приняли и хотели сбросить со скалы. Тогда ты пошел морочить головы тем, кто тебя еще не знает. Тебе что, мало было женщин, которые толпами увивались за тобой? Или не хватало почитания тысяч поклонников? Знаю, тебе захотелось власти. Для многих она соблазнительна, для слишком многих. Но власть — ревнивая сука, и всегда выбирает только одного — самого достойного. Я оказался не настолько коварен и кровожаден, чтобы обладать этой продажной тварью. Вот ты распространяешь слюнявые заповеди вроде “возлюби врага своего” и при этом надеешься, что народ пойдет за тобой. А народу не нужны бессмысленные призывы к любви, когда вокруг каждый за себя и все готовы перегрызть друг другу глотки. “Не делай добра, не получишь зла” — вот истина, которую я усвоил с детских лет, и никогда в ней не обманулся. Ты никогда не убедишь меня в том, что нужно любить врагов и благословлять проклинающих нас. Как с тобой поступают, так и сам поступай; тебя обманывают, и ты обманывай. “Око за око, зуб за зуб”, — сказано в Законе. Людей удерживает от преступления страх мести, а отнюдь не прощение. Если хочешь, подставляй другую щеку; я же не идиот, чтобы, когда у меня отнимают рубашку, отдать и верхнюю одежду. Ты сумасшедший или дурак, а может быть, действительно не от мира сего, если полагаешь, что добром можно победить зло. Глупец! Врага нужно ненавидеть. Это ясно даже ребенку! А может быть, ты и впрямь сумасшедший, раз предлагаешь подставить левую щеку, когда тебя ударят по правой, да еще благословить обижающих нас? Ты говоришь не то, что на самом деле думаешь, и попросту дурачишь людей. Подумать только, сын плотника вообразил себя царем-освободителем! Смешно! Ну как ты можешь освободить народ? Своими плаксивыми россказнями о царстве небесном? Или, может быть, молитвами за проклинающих и гонящих нас? Глупость. Силу можно победить только силой, и ты это знаешь. Кому нужны твои призывы к любви? Это все пустые и вредные сказки, потому что свободу можно завоевать с помощью крепких кулаков, а не через постыдное смирение. Я только не пойму, зачем ты обманываешь доверчивых людей? Ведь тебе же верят! Люди ждут мессию, надеются, что он освободит их. И вот появляешься ты, называешь себя спасителем и предлагаешь счастье через прощение и покаяние. Как можешь ты объявлять себя царем, если даже не знаешь, что есть благо для народа. Народ — это стадо, и я знаю как надо обращаться с этим стадом. В результате любого объединения сильные начинают эксплуатировать слабых, поэтому во всяком сообществе возникает необходимость выделить вождя, способного сплотить свой народ. Да, народу нужны сильные лидеры, которые смогли бы взять на себя всю полноту ответственности и сделать людей счастливыми. Люди с трудом понимают собственное благо, и потому их нужно силой привести к счастью. А потом они скажут спасибо за то, что мы ограничили их свободу. Ведь для того чтобы достичь счастья, нужно чем-то пожертвовать. Однако никто не хочет поступаться своим благополучием. Люди скорее согласятся, чтобы пролилась чья-то чужая кровь, чем уменьшилась получаемая ими прибыль. Я и ты хотим принести людям свободу, но они скорее откажутся от свободы, нежели от своих доходов!

А ты так и не понял, что человеки ничтожные существа. Они не могут любить, ничего не требуя взамен. И даже если будут убеждать в своем бескорыстии, не стоит им верить, потому что каждый хочет не столько отдавать, сколько получать. Покажи мне хотя бы одного, кто отдал последнюю рубашку из-за любви к ближнему. Неужели ты не понимаешь, что никто не откажется от имеемых материальных благ ради посмертных воздаяний. Люди хотят реальных выгод здесь и сейчас, а не глупых выдумок о царстве небесном. Ты плохо знаешь людей, Иисус. Народу нужны не слова, а дела. Вид смерти и запах крови убеждает больше, нежели россказни о посмертном воздаянии претерпевшим до конца муки земные. Люди более ценят сильных политиков, чем сладкоречивых проповедников. Но уж если ты взялся говорить что-то, чтобы привлечь людей на свою сторону, то, поверь мне, лучше обещать пусть даже вовсе несбыточное, но правдоподобное и земное, нежели царство небесное. Люди нуждаются в вере, а потому с готовностью верят тем, кто дарит им надежду на улучшение жизни в ближайшем будущем, даже если обещания эти неисполнимы и абсолютно нелепы. Ты же проповедуешь бессмертие и вечную жизнь. Но посмотри, как ведут себя люди перед лицом смерти, и ты поймешь, почему они тебе не верят. Люди более всего ценят жизнь, и трудно их в этом упрекнуть. Но жизнь проклята смыслом, и без оправдания какой-либо целью она кажется никчемной и пустой. У нас с тобой одна цель — ты и я хотим видеть свой народ счастливым, вот только средства различаются. Если бы нам удалось встретиться раньше, то, возможно, мы могли бы объединить наши усилия и добиться желаемого. Ты славно умеешь затуманивать людям головы своими проповедями, и надо признать, приобрел определенную известность. Кое-кто даже признает тебя мессией. Я тоже немало известен, хотя больше как разбойник, чем освободитель, — так, во всяком случае, меня называют первосвященники и римляне. Они приписывают мне грабежи на дорогах, хотя знают, что я воюю за освобождение своего народа. Моя борьба — это не бессмысленный терроризм, а право на применение силы, когда другие способы не дают желаемого результата. Я на все готов ради завоевания власти! Меня ничто не остановит!

Сколько себя помню, я всегда был в конфликте с обществом. Даже в родной семье был чужим. Соплеменники изгнали меня за то, что я бунтовал против власти, призывая к борьбе за освобождение отечества. Я выучил писание, хотел служить Богу в храме, мечтая стать членом синедриона или даже первосвященником. Но путь туда оказался для меня закрыт, только потому, что родился я не в семье фарисеев и род мой не принадлежит к священнической партии. Но я не меньше тебя люблю родину, и всегда был готов умереть за счастье людей, а потому завтра без страха приму смерть. Своему народу я всегда желал только добра, причем доказал это на деле, посвятив жизнь борьбе за освобождение от римского владычества, и ничуть об этом не жалею. Я выбрал смерть на кресте с самого первого дня, когда начал мою борьбу. С помощью террора я хотел принести народу свободу, оправдав тем самым ожидания мужей Израиля. Ты же своими проповедями отвлекаешь людей от борьбы, призывая к любви и смирению. Народ ждет своего спасителя, и этим спасителем стану я! Многие считают меня демагогом, но я лишь угадываю настроения большинства и выражаю то, о чем думает каждый. Люди слышат то, что хотят услышать, потому я говорю им ясные и понятные вещи. Твои же призывы труднообъяснимы. Куда ты зовешь? Позабыть о земных сокровищах и жить в ожидании царства небесного? И это Истина, которую ты проповедуешь? Только ребенок может поверить в такие сказки и уподобиться тебе. Людям нужно простое человеческое счастье. Но прежде всего свобода. А свобода завоевывается силой. Поэтому нужно прогнать из страны чуждых завоевателей и сделать царем твердого и волевого человека. Только сильный правитель может обеспечить порядок, творить добро и вершить справедливость. В том и состоит любовь к своему народу, чтобы желать ему хорошего царя. А какой из тебя царь? Ты на себя посмотри — худой и немощный. Разве ты можешь стать правителем? Царь должен быть беспощаден к своим врагам, как я, например. Если бы мне удалось довести до конца свой план, то народ избавился бы от тирании римлян. Вот тогда бы настоящего освободителя и провозгласили царем. Разве я не прав, скажи? Не скажешь, потому что истина на моей стороне.

Не нужен ты никому со своими проповедями. Каждый сам за себя и всем друг на друга наплевать. Ты просто смешон. Люди приходили к тебе отразиться, но отнюдь не уподобиться тебе. Находясь рядом и глядя на тебя, как в зеркало, люди невольно сравнивали себя с тобой и видели, что они гораздо хуже, чем им казалось. Ведь каждый представляет себя лучше, чем он есть на самом деле. Поверь, правда никому не приятна. Более того, быть всегда правым небезопасно. Даже если ты никого не осуждаешь, то невольно изобличаешь людей в глазах окружающих. А ведь мы так зависим от общественного мнения! Твои поступки, призывающие к любви, добру и справедливости, только озлобили людей. На словах они, может быть, даже готовы согласиться с тобой, но в реальной жизни действуют по совершенно иным законам. Если бы ты, как и другие проповедники, ограничивался лишь словами, то, наверно, с твоими выдающимися способностями, действительно мог стать царем. Но ты ведь требуешь не только формально соблюдать закон, но и на самом деле исполнять его. Праведников за то и не любят, что они не просто говорят, но и живут по правде. А кому нужна твоя правда?! Я тоже вначале думал, что людям необходима истина. Но это не так. Людям не нужна истина. Им лучше или ничего не говорить, или врать. Ложь для человека привычнее, а потому приятнее. Даже в благополучные времена люди не гнушаются лжи, а в тягостные врут с еще большим удовольствием. Спасительный самообман дороже изобличающей правды. Представь, во что превратится жизнь, если люди всегда будут говорить одну только правду? Может быть, ты и знаешь истину, но не знаешь людей, Иисус. Они гораздо хуже, чем стараются казаться. Как ты думаешь, какое зеркало они предпочтут: льстящее их самопредставлению или правдиво отражающее реальность? Я, в отличие от тебя, не стремлюсь быть выше и лучше, а, наоборот, подчеркиваю, что такой же, как и они, греховный человек. И этим я им ближе. Рядом со мной люди видят, что они лучше, чем я, и это льстит их самопредставлению. Потому-то им более нравится преступник, нежели праведник. Ты приводишь людей в ярость, разоблачая их самообман. И потому, конечно же, между двумя зеркалами они выберут то, которое выделяет их несуществующие достоинства и подчеркивает фальшивые добродетели. То есть они предпочтут меня!

Все ждали, что ты принесешь народу освобождение, а ты вызвал лишь разочарование. И поэтому люди возненавидели тебя. Если бы ты действительно желал счастья своему народу, то стал бы как все, а не пугал людей своим небесным происхождением. Ты лишь призывал любить, но сам никого не любил, подразумевая при этом какую-то странную, несвойственную людям любовь. А к людям нужно относится по-человечески: когда нужно — соврать, если необходимо — и возненавидеть; иначе они просто ничего не поймут. Те, кто еще вчера шел за тобой, завтра откажутся от тебя и обрекут на смерть, потому что ты не оправдал ожиданий народа, разоблачил людской самообман, не ответил на любовь женщин. Но ты знал, на что шел! И потому закономерно, что вместо любви получил всеобщую неприязнь. Ты чужой своему народу, и сегодня убедишься в истинности моих слов, если не понял этого раньше. По обычаю на праздник Пасхи отпускают одного пленника. Так знай, народ отвергнет тебя, и выберет меня.

Пока Варавван говорит, я неотрывно смотрю на Иисуса, и вижу, как он слушает с улыбкой смирения, словно знает наперед, что должно произойти.

— Ты, может быть, думаешь, я не верю в Бога? Да я знаю писание не хуже первосвященников, и долго свято соблюдал все заповеди, а также правила, установленные фарисеями. Но вскоре понял, что это пустое идолопоклонство, наполненное лицемерным соблюдением многочисленных ненужных ритуалов, дающее возможность служителям церкви существовать за счет обмана доверчивых людей. Вначале я, как и все, верил, ходил в храм, однако вскоре убедился, что главное в храме — это торговля. Там, как и везде, делают деньги. Голуби и прочие святые вещи продаются для доверчивых простаков, стремящихся подкупить Бога и получить благосклонность церковников. Приобретая эти игрушки, наивные люди на самом деле содержат многочисленное семейство Анны и его приспешников. Каиафу, так же как и его тестя, интересуют прежде всего деньги — они все готовы выставить на продажу. Многие стремятся стать священником лишь потому, что это выгодно. Быть святым отцом весьма доходное занятие, и потому далеко не каждый может войти в клан фарисеев. Но Бог не в лицемерных таинствах первосвященников. Бог во мне!

Народу нужен царь, и я стану им. Я взялся за оружие, чтобы осуществить миссию освобождения моего народа. И если бы мне удалось довести до конца дело всей моей жизни, то я стал бы царем, а впоследствии был признан потомками мессией, дабы сбылось предсказанное пророками. Что ж, пусть будет так — “и к разбойникам причтен”. Но я уверен, народ меня никогда не забудет, потому что я пожертвовал своей жизнью ради счастья людей. И если завтра предложат освободить одного из нас, то я молю Бога, чтобы он выбрал именно меня. Я хотел стать спасителем народа Израиля — и стану им! Надеюсь, Господь услышит мои молитвы и увидит искреннее желание блага своему народу. Я верю, верю, что моя миссия не окончена, верю — сбудется реченное в писаниях и Бог спасет меня. Да минует меня чаша сия, Господи!

Темница все более наполняется светом. Наверно, восходит солнце.

— Раз ты молчишь, то вот что я тебе скажу. Ты просто не любишь людей, Иисус.

Вижу, как по щеке Иисуса скатывается слеза, и чувствую, как болью отозвался во мне гулкий стон этих слез страдания, упавших в бездонный колодец его души.

— Я ненавижу тебя, Назорей. Ненавижу твои плаксивые проповеди, ненавижу твои глупые заповеди, всего тебя ненавижу. Твои призывы не безвредны, они расслабляют людей, заставляя смириться со своей участью. Ты враг своему народу, а значит, и мне враг. А я ненавижу врагов!

И тот и другой Иисус по-своему прав. Но в ком из них истина?

Молчание повисает еще тягостнее, чем до появления новоявленного пророка. Остается только ждать своей участи, так и не получив ответа на вопрос, зачем я жил.

Тягостную тишину ожидания, наполненную безысходностью и пропитанную слезами, разрывают чьи-то осторожные шаги. Дверь со скрипом открывается.

Неужели это за нами? Как, уже пора? Но зачем, зачем я жил? В чем смысл моей жизни?

Кто-то вступает на пол темницы и становится посреди нас. Видимо, так и не разглядев, ради кого он пришел, таинственный посетитель спрашивает:

— Кто из вас Иисус?

— Какой? Тут два Иисуса.

Растерявшись, посетитель на мгновение замолкает, а потом тихо произносит:

— Христос.

Кто же этот человек с величавой осанкой и властным голосом? И почему он с такой осторожностью пришел сюда, стараясь остаться незамеченным? Лицо его скрыто, и узнать вошедшего невозможно. Но что-то есть в нем знакомое. Кто же он?

Все молчат. А таинственный посетитель, видимо, не привык повторять дважды. Проявляя признаки нетерпения, он раздраженно спрашивает:

— Кто из вас Иисус Назорей?

— Вон в углу лежит.

Незнакомец подходит к пророку из Вифлеема, ожидая, что тот, кто называет себя царем иудейским, встанет. Но Иисус не двигается. В величавой осанке таинственного посетителя видна привычка властвовать, однако в поступи его не чувствуется презрения к тому, ради кого он пришел. Чего может желать этот гордый и уверенный в своем могуществе человек от лежащего на холодном полу пленника, не способного даже встать?

— Я пришел к тебе, потому что не мог не прийти. Об этом никто не узнает. Вы все обречены и сегодня умрете. Но я хотел сказать тебе то, чего не мог сказать на допросе.

Так ведь это же Анна! Голос его невозможно спутать ни с чьим другим. Анна — тайный властелин и глава семьи, которая, сколько себя помню, господствует в храме. Из нее вышли все официально назначаемые первосвященники. Каиафа, нынешний глава синедриона, занял этот пост благодаря тому, что стал зятем Анны, и потому все свои действия согласовывает с тестем. Фактически реальная власть принадлежит именно Анне, хотя римские прокураторы по своей прихоти время от времени сменяют официального главу синедриона. По тому, как первосвященник обошелся с нами, сомневаться в его хитрости, коварстве и вероломстве не приходится. А ведь мы надеялись на его поддержку. Возможно, благодаря именно его вмешательству нас выдали римлянам. Единственное, что можно испытывать к такому человеку, это ненависть. Но что ему нужно от плененного пророка?

— Вот ты и к злодеям причтен. Никто никогда не посмеет спросить, почему я вынес тебе такой приговор. Но я хочу, чтобы ты понял, отчего именно так обошлись с мессией, тем более что тебе предстоит мучительная смерть на кресте. Многие полагают, будто я испугался твоего всевозрастающего влияния в народе. Но мне ли бояться бродячего проповедника, главе священного рода, видевшему на своем веку самых разных пророков и ни разу не испытавшему страха перед римскими прокураторами. Власть моя как никогда крепка, и если потребуется, я даже могу добиться смещения Понтия Пилата. Чернь распускает слухи, будто я обижен на тебя за то, что ты разбил мои лавки в храме, лишив меня существенной части дохода. Ерунда. Все будет как прежде, даже если придется на время убрать торговлю из храма. Зачем ты пришел в Иерусалим? Проповедовал бы в своей Галилее. Знаю, в своем отечестве тебя не приняли как пророка. Ты захотел большего — царства! Но когда пророки начинают вмешиваться в дела правителей, от них избавляются. Ты смущаешь умы людей своими никому не понятными притчами, возмущаешь души чудесами и проповедями; твои ученики нарушают священные правила, тем самым подстрекая к мятежу. Ты чужой своему народу, иначе бы не вел себя столь вызывающе по отношению к установившимся традициям. Ведь не мы, и даже не римский прокуратор управляет людьми, а именно традиции. Показав пример несоблюдения священных правил, ты покусился на самое дорогое, что есть у людей, — веру в истинность и незыблемость Закона, который дан Богом. Ты захотел отобрать последний оплот веры в Справедливость, предложив взамен себя. А подумал ли ты прежде, что будет, если все перестанут соблюдать Закон? Закон важнее всего, поскольку именно он гарантирует покой, порядок и уверенность в завтрашнем дне, без которой страх смерти давно бы сглодал человеческое стадо.

На самом деле, ты просто не любишь людей, Иисус, не любишь свой народ. Я не питаю к тебе ненависти, как полагают многие. Мне не за что тебя ненавидеть. Мы, священники, несем людям слово божие и олицетворяем собою Закон, являясь оплотом веры. Ты же, восстанавливая народ против священников, выступаешь не только против Закона, но и против власти вообще. А народу нужна власть, потому что без нее нет порядка. Мы взяли на себя груз ответственности, в котором больше проклятий, чем славы, и не можем отказаться, поскольку отвечаем за весь народ, а не только за самих себя, как обычные люди. Ты обвиняешь нас в лицемерии, но мы не можем руководствоваться простой человеческой моралью и следовать заповеди “не убий”, когда интересы народа требуют расправы над непокорными. У власти своя логика и правила, и они не всегда связаны с моралью. Здесь нет любви к ближнему, а только ненависть и страх; здесь, как на войне — победа важна любой ценой, и все средства достигнуть ее хороши. Нас считают жестокими и коварными, даже бесчеловечными. А все потому, что никто не хочет понять одной простой истины: мы должны делать то, от чего простой человек может оказаться. Ради общего блага я обязан поступить законным образом, даже если лично мне это неприятно. Я хотел бы отпустить тебя. Но не могу. Что подумают люди и что станет с порядком? Если простить одного, то прощения потребуют и другие. Закон превыше всего — даже человеческой жизни! Соблюсти его важнее, даже если для этого потребуется невинная жертва. Закон — главное в жизни, потому что именно он обеспечивает свободу. А потому, чтобы сохранить порядок и тем самым оградить людей от страха перед завтрашним днем, нужно безжалостно искоренять всякую ересь, всякое инакомыслие. Никакие благие изменения и дополнения не смогут поколебать сути: всякий пытающийся изменить культ стремится уничтожить его! Ты совершил самое тяжкое преступление, попытавшись улучшить то, что не нуждается в улучшении. Плата за это — смерть!

Это жестокая необходимость, дабы сохранить веру людей в Закон. Ты, наверно, думаешь, что больше других пострадал от власти. Нет, это я — жертва власти! Потому что не волен поступать так, как хочу. Власть — это тяжкое бремя, которое я должен нести. Всю жизнь я посвятил Богу и всегда желал только блага своему народу, ревностно исполняя обязанности и стараясь через строгое соблюдение заповедей удержать людей в повиновении. Ты нарушил заповеди, и я обязан перед людьми ради тех, кто верит в справедливость Закона, исполнить свой долг и совершить акт возмездия за совершенный тобой грех.

Нет, я не думаю о тебе так просто, как другие. Только я знаю, зачем ты пришел. Никто в действительности не поверил тому, что ты Мессия. Но я-то знаю! Только мы двое посвящены в Тайну, которая должна свершиться. Я знал о тебе все с того самого момента, когда волхвы разнесли весть о твоем рождении, и возрадовался, благодаря Господа за то, что он услышал мои молитвы и выбрал именно меня. И поскольку я призван Богом выполнить его волю, то исполню ее до конца, чего бы это ни стоило. Мне доносили обо всех творимых тобой чудесах, передавали записи проповедей. И я удивлен, что за свои тридцать три года ты так и не узнал людей. Поверь, знать людей невыносимо, их подлая сущность лишает желания жить. Они слабы и ничтожны, причем гораздо хуже, чем стараются казаться. Каются и тут же грешат, упиваясь при этом лицемерным самобичеванием. Они даже самое святое готовы к выгоде своей приспособить. Ты думаешь, среди посещающих храм и соблюдающих Закон все искренне верят Богу? Они не верят, а лишь хотят верить.

Люди несовершенны — ты знаешь это. Так зачем требовать от них того, что под силу тебе одному? Как все было просто и понятно: око за око, зуб за зуб. Ты же учишь не ненавидеть, а любить врага своего. Поверь, люди не способны на это. Они не смогут уподобиться тебе и пойти за тобой. Потому что они люди! Твоим бредовым идеям о прощении и смирении они предпочитают конкретный результат силового воздействия. Ведь очевидно, что на силу нужно отвечать силой. Ты же предлагаешь любить. Но эта Божья любовь. Она недоступна людям и недостойна их. Человек не может благословлять проклинающих его. Ты говоришь, что Бог —это Любовь. Но люди видят Бога таким, каким они могут его видеть, представляя по своему образу и подобию. Он кажется им всемогущим и справедливым. Но разве не в том состоит справедливость, чтобы покарать грешника? А если всех прощать, как ты предлагаешь, то что удержит человека от совершения нового греха? Без наказания нет справедливости, а без справедливости нет веры. Ты пришел людям дать новую веру? Но в чем ее суть? В любви? Но любовь ни к чему хорошему не приводит. Человек слаб и восприимчив к греху. Он должен бояться возмездия, иначе не сможет устоять перед искушением. Именно страх заставляет человека бороться с засильем Дьявола в себе. Иначе Сатану победить невозможно. Да, со злом нужно бороться, но не любовью, как ты призываешь, а тем же оружием, которым хотят одолеть тебя. А если подставить другую щеку, то враг обязательно нападет вновь. Ты указываешь путь, не задумываясь, смогут ли люди пойти по нему. То, что можешь ты, недоступно для них. Возможно, кто-то на словах и согласится с тобой, но мало у кого найдутся силы изменить свою жизнь. Ученики скорее предадут тебя, чем согласятся пойти на крест.

Твоя безгрешность делает невозможным общение с тобой, ведь человек не может не лгать, не льстить и не заискивать. Своей праведностью ты поставил себя выше всех, и люди никогда не смогут тебе этого простить. Требовать от них подобной непогрешимости бесчеловечно. Глядя на тебя, как в зеркало, люди увидели, что они не так хороши, как себя представляли. Таким образом, ты покусился на самое ценное, что есть у человека, — на его самопредставление. Человек может отдать собственность, потерять свободу, пожертвовать семьей, но никогда не перестанет считать себя лучше, чем он есть на самом деле. И всякий, кто попытается разоблачить этот самообман, будет повержен. Ты обвинил людей в лицемерии, а они просто не могут без лжи. Вся наша жизнь состоит из самообмана и попыток оправдать себя. Это без правды человек может прожить, а без лжи не может обойтись и дня. Если спросить, что человеку важнее: правда или ложь, то большинство ответят — ложь. Люди с б?льшим умением и удовольствием врут, нежели говорят правду. Такова уж натура человека! И все твои благие призывы канут в пустоту, потому что человек лишь обращается к Богу, а живет с такими же, как он, людьми. Публичное изобличение лицемерия — вот чего невозможно простить! Нам даже не придется подговаривать людей, собравшихся на казнь. Они сделают выбор по собственному желанию и свободной воле. И я уверен, они предпочтут его!

Первосвященник внезапно оборачивается, и я замечаю, как в глазах Анны полыхнули две кровавые молнии; пальцем он указывает на Варавву.

— Ты сам создал свой крест. Захотел научить людей любить, а они способны только ненавидеть. В этом ты скоро убедишься. Тебя погубит твоя же любовь! Люди не смогли стать подобными тебе, а потому возненавидели тебя. Любовь —это обоюдоострое оружие; она может не только исцелять, но и убивать. Ты захотел подарить людям огонь своего сердца, но многочисленные поклонники раздуют его в пламя, которое и поглотит тебя. Твоей любви не хватит на всех. Ведь каждый хочет, чтобы ты принадлежал ему одному. Ты предлагаешь им божественную любовь, а они всего лишь люди. Ты любишь всех, но никого в частности, а потому сгоришь в костре всеобщей любви, который разожжет неудовлетворенная страсть твоих почитателей. Впрочем, все мои слова бестолку. Ты и без меня все прекрасно понимаешь. Но если обо всем ты этом знал, тогда зачем, ответь мне, зачем? Зачем?

Народ ждет Мессию. Но ты пришел освободить людей не от тирании римлян, а от самих себя. Римский прокуратор по неведению надеется тебя спасти, но он ошибается, — народ выберет Варавву! Для людей ты чужой и непонятный сын бога, а он — Варавва — такой же как они, грешник. Он не будет никого уличать во лжи и лицемерии, потому что сам такой. На словах вы оба желаете людям счастья, а на деле только и мечтаете стать царями. Но ни ты, ни Варавва не знаете своего народа. Сытые люди готовы оправдать любую власть, тогда как голодные недовольны всем. Народу не нужна свобода, народу нужен покой. Своими проповедями ты захотел уберечь людей от греха. Но они грешили, грешат и будут грешить. Так было и будет всегда. И даже смерть твоя не остановит их! Ты желаешь людям добра, не так ли? Я так же, как и ты, люблю свой народ, и ради него совершу грех. Сегодня ты умрешь.

Хочешь ли ты, чтобы я спас тебя? Нет. Ведь ты мечтаешь, чтобы именно в отношении тебя сбылось все предсказанное пророками. Вряд ли ты пожелаешь остаться жить, даже если тебя освободят. Ты ведь хочешь стать Христом, не так ли? Я помогу тебе сыграть роль, которую ты избрал себе. Если ты действительно Сын Божий, то моя задача предать тебя на смерть, а после стать у основания новой веры, чтобы имя мое сохранилось вместе с твоим. А больше мне нечего и желать.

Я много раз спрашивал себя: что есть Истина? и от Истины ли я? Но не нашел ответа. Ты говоришь: “Я есть Истина”. Однако люди предали тебя вчера и предадут сегодня. А все потому, что им не нужна Истина. Они предпочитают ложь. Так ведь жить легче. Ложь спасает в трудные минуты, а вранье властителей лишает людей необходимости лгать себе. Народ не хочет и не должен знать всей правды. Зачем простым людям это тяжкое бремя? В неведении они находят желанный покой. Пусть знают лишь те, кто несет ответственность за народ. Но если человек познает Истину, то уподобиться Богу, ибо перестанет бояться смерти. Ведь именно страх перед смертью, внезапной и неодолимой, заставляет людей грешить. Человек грешит и радуется греху, стараясь забыть о том, что ждет его в конце жизни. Люди сознательно делают себя рабами наслаждений, поскольку, выбирая земные удовольствия, они избегают поисков смысла жизни, а значит — перестают бояться смерти. Жить в постоянном страхе люди просто не смогли бы. Ты же хочешь лишить их маленьких греховных радостей, отобрав смерть и обрекая на вечное существование. Нет, не твое царство небесное, а именно всякий грех есть избавление от страха смерти. Зачем им обещанная тобою вечная жизнь? Еще неизвестно, есть ли она. Зато есть нужда, которая каждый день и час напоминает о себе, подчиняя человека. Разве не страшна вечная жизнь, наполненная любовью? Это все равно что питаться исключительно сладким. Счастье без слез и страданий не воспринимается. Нужна ли вообще людям, привыкшим к страху смерти, вечная жизнь? Нет, нужно, чтобы человек был привязан к земле, к своей семье, к дому, дорожил приобретенным, а также радостями, которые дарит ему повседневность. Но если люди более всего возжелают Твоего Царства Небесного, то перестанут бояться смерти. Как же можно будет тогда управлять?! Бессмертие — вот истина, которая может сделать людей свободными. Но им не нужна свобода. Народу нужен порядок! А значит, и власть!

На самом деле, те, кто верят, или делают вид, что верят в Твое Царство Небесное, боятся смерти. Людям необходима смерть! Обещанная же тобой вечная жизнь может стать мучительной перспективой, лишающей человека свободы. Да, нельзя отбирать свободу выбора, хотя она и не всегда на пользу человеку. Если уж прародители отказались от рая, то что говорить о нас! Человек не может выбрать себе во благо, а потому выбирает несвободу, отказываясь от тяжкого бремени ответственности. Жить в грехе проще и легче. Людей укрощает даже не страх смерти, а страх неведомого. Поэтому Смерть, как и Бог, должна оставаться Тайной. И мы, посвященные, должны строго хранить эту Тайну. Ты же пытаешься передать всем то, что предназначено лишь для избранных. Но посвятив людей в тайный смысл Предопределения, Ты тем самым украдешь их свободу. Подчинив земную жизнь жизни вечной, люди утратят выбор, зная наперед, что их ждет. Раскрывая перед людьми суть смерти, ты лишаешь их не только радостей земного существования, но и права умереть. Это бесчеловечно! Даже мы не делаем этого.

Ты знаешь, что смерти нет, а потому смело выбираешь распятие. Но как можно требовать того же от непосвященных? Кто из людей пойдет за тобой на крест? Никто! Для них недоступно то, что подвластно Тебе. Эта жизнь кажется им единственно возможной, и потому они дорожат ею. Люди не верят тебе, потому что боятся вечной жизни. Здесь, по крайней мере, все просто и ясно. Для многих самым страшным открытием может оказаться именно то, что смерти нет. В действительности, люди не боятся смерти, а жаждут ее, поскольку для них она конец всего: мучений, сомнений, тревог, лжи, и даже свободы. Во что превратится человеческая жизнь, если лишить ее конца? Не принимая твоего царства небесного, люди не хотят лишать себя права последнего выбора. Но если смерти нет, значит, человек несвободен. Как устроится жизнь, когда в ней не будет смерти, страха и бегства от страха, если люди перестанут ценить прелесть мимолетных мгновений, а существование будет казаться изматывающей дорогой без конца? Только смерть как конец всего, а не как переход в новую жизнь, открывает неповторимые радости земного существования. Разве можно требовать от людей отказаться от всего того, что они имеют, ради неизвестности, столь же пленительной, сколь и сомнительной. Человек хочет наслаждаться всем, что ему доступно, и краткие мгновение земной реальности ему дороже грядущей вечной жизни, пусть даже самой распрекрасной. Люди не столько не верят, сколько не хотят верить тебе при всем своем показном желании. Земные удовольствия им ближе и слаще, чем мечтания о райской любви. В тебе мало человеческого, если ты этого не понимаешь.

Я пришел потому, что только у тебя могу найти понимание и сочувствие. Ты жертвуешь собой ради людей, принимая на себя их грехи, то же делаю и я: чтобы соблюсти Закон, а значит сохранить мир и спокойствие, необходимо пожертвовать одним человеком, дабы спасти весь народ. Но не подумай, что мне было легко применить смертный приговор. Ты знаешь, на мне нет вины, я лишь исполняю предсказанное пророками. Ты хочешь пострадать за людей, зная, что кровь освятит бессмертием твои идеи. Я помогу тебе. Ты умрешь именно так, как хочешь и как должен умереть. Я сделаю все, чтобы свершилось реченное в Писаниях. Но пусть это останется тайной. Человеку нужна Тайна, чтобы он чувствовал свою ничтожность перед ее непостижимостью. В страхе перед сокрытым в Тайне могуществом маленький человек находит свое место в этом мире, обретая смысл в вере в Высшую Справедливость, имя которой Бог.

Людям нужен Бог! Человек не может жить без веры! Он хочет верить в добрую и справедливую целесообразность, способную защитить его перед всевластием грядущего. Без веры в Бога трудно найти смысл своей жизни. А Бог — это Тайна. Но своим утверждением, что ты есть сын божий, ты разрушаешь величие этой Тайны. А человек должен бояться Бога, чувствуя собственную ничтожность перед его величием. Люди живут в страхе и должны жить страхом. Но чтобы поклоняться Богу, он должен быть мертв. Живой Бог никому не нужен.

Ты пришел в этот мир умереть. Ты уйдешь, а нам оставаться здесь и пожинать посеянные тобою семена раздора. Ведь ты знал, что иначе быть не могло! Как же можно было лишать людей покоя и уверенности в той истине, которой жили они и их предки? Ты оставляешь после себя множество несчастных, пораженных сомнением людей. Как теперь им жить? Ты украл у людей веру! Нет, ты не любишь свой народ! Ты чужой своему народу, и люди ненавидят тебя! Но я знаю Тебя и люблю, а потому помогу Тебе умереть, устроив казнь, которой д?лжно свершится!

— Лицемер.

Иисус поднимает голову и долго неотрывно смотрит Анне в глаза. Никто не смог бы выдержать этого взгляда укора и прощения.

В зловещей тишине еле слышно раздаются тихие вымученные слова.

— Прости меня, Господи.

Не может этого быть!

— Прощаю, — медленно произносит Христос.

Я не могу сдержать слез. Но кто это всхлипывает в темноте? Варавван? Не может быть. Неужели Анна?

Первосвященник медленно выходит. В нем уже нет прежней самоуверенности.

Анна хочет казаться справедливым, однако нет в нем главного — любви и сострадания. Он лишь высказал свою правду. Но почему-то, говоря о народе, первосвященник все время поглядывал на меня, словно я и есть народ — разбойник, которого нужно постоянно держать в узде. А мне хотелось крикнуть, что такое мнение от слепоты высокомерия, — простые люди позволяют обманывать себя не потому, что глупы, а потому, что им лучше выглядеть обманутыми, нежели лезть в выгребную яму, которая зовется властью. Нет, простые люди не слабые и не глупые уже только потому, что терпят своих не всегда умных и всегда безнравственных правителей. Это правители вынуждены все время лгать ради сохранения своего положения, тогда как правда — удел мудрых и сильных. Я давно уже понял: все зло оттого, что один хочет казаться выше и умнее других. Мудрый человек никогда не рвется к власти; ему легче быть в подчинении, но оставаться честным. Я всегда с ненавистью и презрением относился к священникам, превратившим веру в доходный промысел, готовых распять даже Истину ради сохранения своей власти и получаемых благодаря власти денег.

Но неужели Иисус Назорей умрет вместе с нами? Не знаю, что он сделал, но почему-то меня охватывает чувство сострадания к этому праведнику. Что же он совершил? За что оказался среди нас? Почему добровольно пошел на крест? Зачем?

Ответа нет.

Все молчат. Каждый в одиночестве готовится к предстоящей казни.

Ожидание неминуемой смерти подобно стремительному скольжению по наклонной плоскости: внутри все немеет, руки и ноги холодеют, а спину покрывает противный липкий пот, и что бы ни делал, гибели избежать не удастся. Остается только ждать. И это самое мучительное.

Но неужели все, что говорил Анна, правда? Неужели смерти нет?

Странный человек этот Иисус. А может быть, он и в самом деле Христос, Сын Божий? А если действительно смерти нет? Что же тогда есть Истина?

Распятие уже почему-то не кажется страшным. Ведь умереть предстоит вместе с Ним!

— Проклятый Ханан, — раздается отчаянный крик, — Он думает только о том, как сохранить свою власть.

— Замолчи, Иуда, — говорит Варавва, — ты ничем не хуже и не лучше нас. Но сейчас, перед лицом смерти, я должен признаться, что втайне от вас поддерживал отношения с Анной. Однажды через своего человека он выследил меня и предложил союз против римлян. С вашей помощью я помогал ему подготавливать возмущение толпы и организовывал беспорядки. Помните, как мы были среди зачинщиков народного недовольства, когда в Иерусалим ночью перенесли из Кесарии серебряных орлов и другие значки легионов, когда римский прокуратор решил устроить водопровод, а также когда во дворце Ирода по приказанию Пилата вывесили несколько позолоченных щитов, посвященных императору Тиберию.

— Не может быть!

— Я вступил в тайный сговор с Анной, потому что мы одинаково ненавидим оккупантов, и наши цели освобождения народа от владычества римлян совпали. Он обещал мне помощь, но обманул. Проклятый чужеземец! Ему интересы своей семьи, поставляющей первосвященников синедриону, дороже свободы народа, который навсегда останется для него чужим. Но почему, почему он выдал нас римлянам накануне восстания? Ведь Анна ничего не делает просто так, я-то уж знаю. Он и меня спрашивал, не Христос ли я, ведь предки мои из рода царя Давида, а родители живут в Вифлееме. Анна может казаться сумасшедшим, но только не глупцом. Зачем, зачем ему выдавать нас накануне праздника, когда все уже было готово?

Но что это?!

Третий раз за эту длинную ночь дверь открывается, и на пороге появляется сам римский прокуратор. Как странно, однако, выглядит сегодня Пилат. В нем уже нет того равнодушия, с каким он разбирал наши дела, осуждая на казнь. Лицо его бледно, а поступь неуверенна. Неужели прокуратор волнуется? С чего бы это?

— Я пришел, чтобы еще раз повторить свой вопрос.

Голос прокуратора слегка дрожит. Неужели это могущественный Понтий Пилат, который, даже не расспрашивая нас по существу совершенных преступлений, менее чем за минуту решил нашу участь.

— Прошу, скажи мне, как поступить. В тебе нет вины, я знаю, и потому хочу спасти тебя. Но ненависть первосвященников сильна как никогда. Они из страха и зависти обрекли тебя на казнь. Я ненавижу и презираю этих лицемеров с их Законом, этот фанатичный народ и весь этот город. Здесь все мне чужое, и я здесь всем чужой. А ведь я хотел только добра, когда решил построить водопровод. Но никто не понял или не захотел понять мотивы моих поступков. Этот народ возмущает все, что я делаю. Первосвященники и раньше посылали жалобы на меня, а сейчас угрожают обратиться к самому кесарю. Ты тоже желал людям добра. Но вот как они отплатили за любовь. Так же, как и я, ты чужой среди этих людей — в этом мы схожи. Я всегда в любой схватке старался держаться правды. Тот, кто на войне не чувствует своей правоты, обязательно погибнет. Я искал, старался понять, что есть Истина, но никто не мог мне помочь. И вот я встретил тебя. Но почему ты не дал ответа на мой вопрос? Почему ты молчишь?

Как римский гражданин я всегда свято соблюдал все законные установления, руководствуясь здравым смыслом. Рационально строя свою жизнь, мне удалось добиться успеха, хотя я никогда не стремился обладать тем, что имею сейчас. И вот когда я достиг всего, чему мог бы позавидовать любой человек, мне хочется от всего этого избавиться. Мне ненавистна моя власть, хотя я всегда старался использовать ее на благо людей. Я мечтаю бросить эту должность, благодаря которой вынужден осуждать людей на казнь. Я жажду уединения и покоя, а должен постоянно вникать в конфликты различных религиозных сект этого фанатичного народа. Мне хотелось бы посвятить остатки своих дней философии и искусству, а приходится заниматься судебными делами, верша приговоры. Никогда мое желание разрешить возникший спор с позиций здравого смысла не приводило к успеху, а только еще больше восстанавливало этот чужой и непонятный мне народ против власти Рима. Этих людей можно удержать только в страхе. Как они могут меня любить, и как могу любить их я, будучи оккупантом? Я ненавижу их всех, а потому хочу отомстить им и спасти тебя, чего бы мне это ни стоило. По обычаю на праздник Пасхи принято отпускать одного узника, приговоренного к смерти. Я предложу тебя. Они должны будут выбрать тебя или Варавву. Хотя народ вряд ли сможет отличить добро от зла. Ведь толпой верховодят первосвященники. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты избежал позорной казни. Умереть должен не ты, а они.

Пилат указывает рукой на нас.

— Пусть разбойник Варавван, мечтающий возглавить восстание против Римской империи и таким образом стать царем на волне народного недовольства, умрет завтра на кресте вместе со своими сообщниками, которые же и предали его.

— Кто, кто нас предал? — кричит Варавва.

— Ты все равно умрешь, — презрительно говорит Пилат, и указывает на Иуду. — Вот кто предал тебя. Он стал моим тайным агентом и за деньги доносил обо всех ваших планах и передвижениях. Это он сообщил мне о твоей связи с Анной, и я добился, чтобы Анна предал тебя в руки римских властей. А теперь первосвященник предлагает мне вместо зачинщика беспорядков и организатора восстания распять ни в чем не повинного проповедника, только для того чтобы спасти своего сообщника. Этому не бывать!

Пилат вплотную подходит к пророку и еле слышно говорит:

— Прошу тебя, подскажи, как мне избавиться от чувства ненависти. Оно гложет и не дает жить. С тех пор как меня назначили сюда прокуратором, я потерял покой. Несчастный я человек. А все потому, что всегда делал не то, что хотел. Всю жизнь я жил, словно готовясь к настоящей жизни, вспоминая себя и не узнавая. Везде я чужой: и дома, и здесь. Как и каждому человеку, мне хочется понять смысл своей жизни и быть счастливым. Но как бросить эту ненавистную власть и жить так, как давно мечтаю — в уединении и покое? Я не знаю, кто ты на самом деле и откуда, да это и неважно. Мне достаточно того, как ты смотришь на меня. Никто никогда не смотрел на меня с таким пониманием, сочувствием и любовью. Мне не хватало этого всю жизнь, недостает и сейчас. Я хотел быть философом, а стал воином, всю жизнь мечтал о поэзии, а вынужден был участвовать в битвах, желал любви, а испытывал лишь ненависть. Я не знаю, что делать, как жить дальше, и хочу спросить у тебя. Почему-то мне кажется, что ты знаешь. Скажи, умоляю тебя, скажи, для чего я живу? Что есть Истина?

Странно! Трижды за ночь у пророка спрашивают об одном и том же.

Что же ответит этот Иисус, которого зовут Христос, сын божий, мессия, царь иудейский?

Ждут все.

В напряженном ожидании дыхание от волнения замирает, и становится слышно, как скребется мышь.

— Ты знаешь.

Непонятно. Странный ответ. И это пророк?!

Пилат резко встает и быстро выходит из темницы.

В нашей тюрьме за короткое время побывали два самых значительных человека, вершащие судьбу народа. Они враги, но пришли к тому, кого обрекли на смерть. Как странно!

Едва за Пилатом захлопывается дверь, как Варавва яростно кричит:

— Так это ты, Иуда, предал нас?! Теперь я понимаю, почему прокуратор хочет спасти Назорея и умертвить меня. Я свидетель их тайного сговора с Анной, и оба они хотят от меня избавиться. А ты, Назорей, прокуратору нужен, потому он и хочет тебя спасти. Своими проповедями ты подрываешь власть первосвященников — его злейших врагов, тем самым усиливая влияние Рима. Кого Пилат боится, так это меня, ведь я никогда не подставлю другую щеку. Именно стоящая за мной сила, а не твои безвредные проповеди, могут подорвать римскую власть, а, следовательно, и его личное благополучие. Он не тебя хочет спасти, а меня умертвить! Но как бы прокуратор ни пытался уберечь тебя от распятия, он все равно пожертвует тобой, если возмущение в народе будет грозить перерасти в открытое столкновение с римскими воинами. Я в любом случае умру, потому что и для Пилата, и для Анны я ненужный и опасный свидетель. Но я знал, на что шел, когда начал бороться за освобождение своего народа, посвятив этому всю свою жизнь, пожертвовав возможностью иметь обычное, как у всех, человеческое счастье. Я отказался от семьи и любимой женщины, пожертвовал домом и детьми, выбрав бесконечные скитания, но именно в этом обрел счастье и смысл жизни. Я сделал все что мог, и теперь мне не страшно умереть!

Варавва на мгновение замолкает, а потом кричит:

— Но ты, Иуда, проклятый предатель, не избежишь смерти! Даже если случится невероятное, и тебе удастся улизнуть, я все равно найду тебя хоть на краю земли и убью. Потому что никто из нас не заслужил смерти больше, чем ты.

— Да, — со злой насмешкой кричит Иуда, — это я сообщал Пилату о подготавливаемых нами беспорядках. Когда состоялась резня у строящегося водопровода, я догадался, что такие столкновения невозможны в результате только нашей заговорщической деятельности, а со временем понял, что все это делается при поддержке Анны — той реальной власти, которая никогда не обнаруживает себя, предпочитая оставаться в тени. Однажды через подставных лиц Пилат предложил мне стать его тайным агентом и доносить о готовящихся бунтах. Когда я отказался, меня предупредили, что убьют всех моих родных. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Я стал доносить Пилату о наших планах, и он хорошо платил мне, обещая еще больше, но обманул и предал.

— За сколько ты нас продал, за сколько?! Назови цену!

— Ты ничего не понимаешь. Я полюбил тебя, как никого никогда не любил. Ты был мне как брат и отец. Вначале ты пригрел меня, как истосковавшееся по ласке животное, а затем пожертвовал ради своих амбициозных устремлений. У тебя было все, я же не обладал ничем. Но ты отобрал даже то единственное, что у меня было, — мою любовь. Мария одна из немногих, кто ответил мне взаимностью, но в конце концов соблазнилась тобой. Ты украл мою любовь! Я бы никогда тебя не предал, если бы женщина, которую я любил, не ушла к тебе. Это была последняя капля. Мария полюбила тебя, но ты пренебрег ею. Тогда она решила отомстить и уговорила меня выдать тебя римлянам. Для меня это была единственная возможность вернуть ее любовь.

Ты никого не любишь — только себя и власть. Мне кажется, ты вообще способен лишь ненавидеть, причем не только врагов, но и друзей. Ты возненавидел даже меня, когда я обратился к тебе с любовью. Чего же ты хочешь от жизни? Неужели тебе власть дороже моей любви? Да, тебе никто не нужен, кроме власти. Что же тогда ты хотел принести людям, став царем? Любовь, на которую не способен ответить? Свободу, при этом легко жертвуя людьми в угоду собственному тщеславию? Или, может быть, счастье? Но что такое счастье? Ты сам-то знаешь? Нет, лучше уж тебе умереть, чем осчастливить людей так, как ты себе это представляешь. Ты жесток, и не знаю, осталась бы моя голова на плечах, одержи мы победу.

Я никогда не понимал ни тебя, Варавва, ни тебя, Дисма. Мы могли бы обогатиться, но вы никогда не грабили бедняков и не убивали ради денег. Обречь себя на лишения во имя идеи и умереть за нее, — на это способен или глупец, или сумасшедший. Анна знал, что он во власти Пилата, и потому уступил ему вначале своего первого союзника — Иисуса Варавву, а потом и второго — Иисуса Назорея, который не хотел, но невольно стал союзником. И как я теперь понимаю, Анна предпочел оставить в живых именно тебя, Варавван. Ты хочешь знать почему? Да потому что он такой же помешанный, как ты и этот сумасшедший пророк. Анна знал, что должен прийти Мессия, что родится он в Вифлееме и будет из рода царя Давида. Вначале первосвященник подумал, что Христос — это ты, Варавва, ведь ты назвал себя освободителем и силой добивался освобождения от римского владычества. Потом Анна обратил внимание на Иисуса Назорея, подумав, что тот Христос. И может быть, теперь, обрекая вас на распятие, он хочет лишь убедиться, кто из вас Сын Божий и кого Бог спасет. В любом случае, для него всего важнее его власть, и он сохранит ее при любом исходе. Смерть Христа Анне выгодна, потому что при римлянах он обладает фактически большей властью, чем при Царе Иудейском, кто бы этим царем ни был. Пилат же не столько хочет спасти Назорея, сколько распять Варавву, действительно опасного заговорщика и зачинщика народных возмущений. Прокуратор не боится толпы, но страшно опасается, что в результате освобождения Вараввы станет известна его связь с Анной, поскольку именно с молчаливого покровительства Пилата первосвященник имел большие доходы от торговли в храме. Я даже убежден, что Пилат получал часть прибыли, ведь для римлян деньги не пахнут. Он готов поддержать любого смутьяна, лишь бы расколоть наш народ и властвовать. А лишить народ веры — значит наполовину поработить его. Поэтому Пилату выгоднее освободить Назорея. Ты, Варавван, все равно обречен. Анна тебя просто использовал. Ты нужен ему, чтобы сегодня лишний раз продемонстрировать свою власть, показав всем, кто истинный правитель страны. Потому он так долго терпел тебя. Но первосвященнику выгодно избавиться от тебя тайно, не создавая убийце ореол героя и мученика. Гораздо опаснее для него другой Иисус, потому что власть первосвященников основана на вере и держится благодаря страху перед Законом. Анна хочет прилюдно подвергнуть инакомыслящего позорной казни на кресте, чтобы уже никто более не соблазнился его идеями и не сомневался в силе синедриона. Кого бы из вас ни освободили, вы все равно умрете; если не публично на кресте, то где-нибудь в полной безвестности. Ты, Варавван, до сих пор веришь, что Бог поможет тебе, и даже готов умереть, только чтобы доказать всем, а прежде, конечно, себе самому, что ты мессия. Но никто в это по-настоящему никогда не верил, а только делали вид, потому что опасались тебя. Я знаю, смерти ты не боишься. Но я не такой сумасшедший, как ты. В жизни столько радостей, однако даже любви женщины ты предпочел власть. Лучше бы я пошел за другим Иисусом. Хотя и ты, и он — вы оба фанатики. Каждый из вас вообразил себя царем-освободителем. Только не понимаете вы, что людям не цари нужны! Вы оба жаждете славы спасителя, но вас забудут, как только вы умрете. Впрочем, все слова напрасны. Ничего изменить невозможно.

Дверь неожиданно открывается. Входят несколько римских воинов и вытаскивают под руки двух Иисусов — разбойника и проповедника. Слышится нарастающий гул огромной людской толпы, собравшейся неподалеку. Во власти этой толпы решить, кому жить, а кому умереть. Люди выберут того, кто им больше по нраву. Кого же они предпочтут?

От напряженного вслушивания в колеблющийся гул людских голосов начинает болеть голова.

Кто же, кто же? И тот и другой называет себя спасителем. Но кто из них указывает истинный путь? Кто из них Христос? Кто помазанник Божий?

Неужели Анна сказал правду, и народ отвергнет Иисуса Назорея и выберет Иисуса Варавву? Нет, этого не может быть! Не может такого быть, чтобы народ выбрал убийцу, отказавшись от проповедника! Неужели люди настолько слепы, что не смогут отличить добро от зла, а праведника от разбойника? Нет, не могу в это поверить. Назорей не сделал ничего плохого, всем нес лишь добро, исцеляя больных и увечных. Не может быть, чтобы народ выбрал Варавву. Невозможно настолько одурачить людей, чтобы они на собственную погибель выбрали циничного лжеца, стремящегося во что бы то ни стало ценой чужих жизней захватить власть. А если все-таки... Но почему, почему? Неужели нет справедливости?! А может быть, они выберут достойного себе?

Тишину взрывает громоподобный раскат.

— Вар-р-р-р-р-р-ву!

Резонанс от выплеснувшейся ненависти разрушает последнюю надежду, и от ощущения безысходности внутри все немеет.

— Вставайте, разбойники. Вам повезло. Не придется больше ожидать казни. Вас распнут прямо сейчас вместе с вашим царем.

Нас выводят во двор, где в окровавленных одеждах стоит Царь Иудейский. Немилосердно палит солнце. Нас ведут за городские ворота. В сопровождении солдат охранного полка мы несем только что срубленные где-то поблизости деревья. Все кажется на удивление будничным, словно ничего существенного не происходит. Но я испытываю необъяснимое ощущение чего-то значительного, что обязательно должно произойти. Меня не покидает праздничное настроение, будто предстоит не казнь, а что-то большее, чем просто смерть. Следом за царем мы медленно бредем на Голгофу. Вижу, что Иисус изнемог, одежда его вся пропиталась кровью. Вначале я его ненавидел, потом непонятным образом сочувствие проникло в мою душу, и вот теперь этот скорбный путь вызвал во мне невольное сострадание к праведнику, добровольно разделившему с нами мучительную дорогу к смерти. Впереди нас ждет одинаковое страдание на кресте, и как можно обижаться на этого несчастного, который, не будучи виновным, вместе с нами будет распят. Мы должны быть даже благодарны ему за то, что он избавил нас от мучительного ожидания казни.

Время от времени перекладываю свой крест с одного плеча на другое. Люди, мимо которых мы проходим, кричат ругательства. Происходящее кажется страшной и необъяснимой несправедливостью. Кто-то плачет. Но почему проклинают его, только его? Почему, за что его так ненавидят? Откуда эта злоба? Ведь еще недавно они приветствовали своего царя радостными возгласами? Почему же вдруг захотели избавиться от проповедника любви? Иуда и я, мы заслужили презрение к себе, Иисус же стал жертвой ненависти тех, кого исцелял. Если уж в моей душе живет злоба от предательства товарищей, то что должен испытывать этот человек, сотворивший людям столько добра, раздавший им столько своей любви, а взамен получивший позорную смерть на кресте? Он страдает наравне с нами, то есть и за мои грехи. Я так же, как Иисус, желал добра своему народу, а в результате буду позорно распят.

Становится жарко, запах пота дурманит голову. Иисус идет впереди, ноги у него заплетаются, и видно, что силы его на исходе. Царь из последних сил несет свой крест, и вдруг в изнеможении падает. Процессия останавливается. Я протягиваю руку, помогая Иисусу подняться. Ощущение такое, что все сейчас переживаемое просто не может исчезнуть бесследно, и уверенность в этом растет вместе с усталостью от подъема на Голгофу. А может быть, вся моя жизнь была лишь подготовкой к распятию на кресте вместе с Царем Иудейским? Нет, это не может так просто исчезнуть. Должен же быть во всем какой-то смысл? Даже в этой позорной смерти. Должен, обязательно наступит час расплаты. Ведь существует же Высшая Справедливость. Верю, что существует!

Наконец-то пришли. Подносят дурманящее питье. Иисус отказывается. Я с удовольствием выпиваю его долю. Постепенно сознание мутнеет, и тело становится менее чувствительным. Смотреть, как вколачивают гвозди в живую плоть, невыносимо. Мучительно хочется облегчиться, ведь нас ни разу не выводили по надобности. Острая боль пронзает мои кисти, и я не в силах больше сдерживать себя — теплая струя мочит грязную повязку на бедрах.

Солдат снимает с шеи несчастного проповедника табличку с надписью “Иисус Назорей, Царь Иудейский” и приколачивает ее к изголовью креста, который явно мал этому человеку. Когда гвозди вбивают в тело Иисуса, он лишь слабо вскрикивает, и я вижу, как повязка на бедрах у него тоже становится мокрой. До моего слуха доносятся еле различимые слова: “Отче! прости им, ибо не знают, что делают”.

К кому он обращается?

Наконец крест поднимают и вкапывают в вырытую яму. Тело сразу обвисает. Чтобы оно хоть как-то удерживалось на кресте, между ног приколачивают поперечную доску. Стопы почти касаются земли. Сейчас будет удар в подмышку. Но почему его нет? А, солдаты заняты дележкой одежды. Бросают жребий, чтобы не рвать хитон. Неужели, действительно, сбывается реченное в Писании: “разделили ризы Мои между собой и об одежде Моей бросали жеребий”?

Я справа от Иисуса, Иуда слева. Жарко. Солнце палит немилосердно. Хочется пить. Стопы и кисти горят огнем. Какая ужасная боль! Скорей бы умереть.

— А ты почему, Дисма, не просишь о смерти?

С трудом приоткрываю веки. Солдат из охраны, прищурившись, смотрит на меня. В руках он держит хлеб и сосуд с солдатской поской.

— Пить, дай пить.

Солдат берет губку, намачивает ее в питье и на иссопе подносит к моим губам.

— Еще, дай еще!

— Хватит. А то долго придется ждать вашей смерти.

Уксус только усилил жажду, еще более увеличив страдание. Сознание, к сожалению, не покидает меня. К Иисусу подходят какие-то люди. Наверно, опять хотят поиздеваться над беспомощным.

— Разрушающий храм и в три дня созидающий, — кричит один из них. — Спаси себя самого. Если ты сын божий, сойди с креста.

— Других спасал, а себя самого не может спасти! Если он царь израилев, пусть сойдет теперь с креста, и уверуем в него.

— Уповал на Бога: пусть теперь избавит его, если он угоден ему. Ибо он сказал: я божий сын.

Иисус молчит. На него плюют. Он молчит. Бьют палками по телу. Он молчит. На нас почему-то даже не смотрят.

— Если ты Христос, — узнаю язвительный голос Иуды, — спаси себя и нас.

Проклятый Иуда!

— Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? Мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли; а он ничего худого не сделал.

Эти слова забирают у меня последние остатки сил. И вдруг сквозь боль и мутную пелену от дурманящего напитка прорывается лучик надежды.

О каком спасении они говорят? Неужели еще можно спастись от неминуемой смерти? Или только от мучительного разрыва мышц и сухожилий?

Неожиданно появившаяся надежда почти полностью отрезвляет.

Но как? Неужели Иисус Назорей может сойти с креста? А вдруг он действительно Христос, Сын Божий? Тогда, значит, он способен спасти себя?! А может быть и меня?..

Какое ужасное солнце. Иисус совсем обвис. Наверно, он уже потерял сознание. Счастливчик!

Язык прилип к небу и пошевелить им нет никакой возможности. Смотрю на изможденное тело Иисуса, на его поникшую голову с прилипшими к щекам волосами, и вдруг испытываю давно позабытое чувство жалости и сострадания. Слезы сами катятся из глаз и попадают на губы. Языком облизываю их, и он больше не липнет к небу. С трудом выдавливаю из пересохшей гортани:

— Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!

Иисус смотрит на меня. В глазах его скорбь, на лице покой, а на устах... Улыбка?! Не может быть! Он что, радуется происходящему?!

Вспыхнув напоследок, сознание медленно покидает меня, уводя с собой нестерпимую боль.

И вдруг:

— Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

От этих неожиданных слов затухающее сознание вдруг озаряется надеждой. Слышатся голоса, гром, чьи-то восклицания, и слова Иисуса, которые вновь возвращают меня к восприятию происходящего.

— Это сын твой, а это мать твоя.

Сквозь полузакрытое веко вижу стоящих рядом с моим спасителем женщин. И вдруг одна из них кажется мне знакомой.

Нет, этого не может быть!

Изумление полностью раскрывает мне глаза, и я узнаю в одной из стоящих у распятого на кресте Иисуса...

Мария?! Да, это та самая Мария из Назарета, которой когда-то давно я помог бежать с сыном в Египет от преследований Ирода.

И вдруг словно молния озаряет затухающее сознание!

Неужели Мария — мать распятого рядом со мной Сына Божия?!

Мысль эта полностью затмевает мучительную боль.

Тогда я сильно рисковал, с младенцем перебираясь через Синай, но готов был ради него даже пожертвовать своей жизнью. С какой нежностью я нес ребенка... Но что это? Что это за чувство? Кажется, нечто подобное я испытывал в детстве. Неужели это любовь? Я люблю? Но кого? Неужели Иисуса? Но почему, за что? Слезы? Я плачу? Не может быть! Но нет, это любовь! Любовь? Да, да, это любовь! Какое счастье!

Давнее чувство, казалось, навсегда утерянное, наполняет все мое существо, освобождая от боли. Я испытываю ощущение блаженства, словно полностью сбросил груз земных страданий. Но мое измученное тело еще способно послужить людям и их лицемерному благочинию. Ему осталось испытать последние истязания, сделав добро тем, кто продолжает его избивать и оплевывать. Они хотят получить мое тело мертвым, чтобы не грешить в Субботу и, соблюдая Закон, с чистой совестью встретить священный праздник Пасхи. Только из любви к своим мучителям я готов сделать последнее благодеяние и без крика принять смерть от ударов тяжелого молота. Боль сильная, но короткая. Сначала левая голень, затем правая ломаются, но я уже ничего не чувствую, оставляя свое истерзанное тело, распятое на кресте, в ожидании обещанного Спасителем рая.

Свершилось!

Дух мой парит над падшими людьми, столпившимися у креста позора. Голгофа и страданья позади, а впереди спасенье и свобода. Люблю, любя, любовью я спасен, лишь потому, что я в нее поверил. Как птица я любовью окрылен, ведь Богу душу я свою доверил. Я верил без сомнения в душе, что Бог услышит все мои молитвы, и не оставит одного в беде, крест подарив мне вместо поля битвы. Свершилось Чудо! Торжеством Любви позорный крест стал вместо униженья. Иисус Христос, с собой меня возьми, освободив мой дух для Вознесенья.

— В это трудно поверить! Нет, этого просто не может быть!

Знакомый голос возвращает к действительности.

Дима открыл глаза и увидел, что возле него стоит кто-то. Приглядевшись, он узнал Марию. Рядом с ней стоял Иван Иванович. Они показались Дмитрию удивительно родными.

— Ну как, не болят? — спросил лечащий врач.

Дима посмотрел на свои ноги, и сердце его замерло. Левая голень была насквозь проколота металлическими спицами, которые соединяли четыре хромированных обруча, закрепленных вокруг ноги.

— Что это? — с изумление просил Дмитрий.

— Это аппарат Илизарова, — невозмутимо ответил Иван Иванович. — Операция, в целом, прошла успешно. Правда, пришлось ломать начавшую срастаться кость.

“Так это была операция, — подумал Дима. — Но почему я ничего не помню? — Он облизнул губы и почувствовал солоноватый привкус. — Что это? Неужели слезы?”

— А какой сегодня день?

Врач и медсестра с удивлением посмотрели на Дмитрия.

— Как какой, разумеется воскресенье.

— Воскресение?!

— Что же здесь необычного. Переставили праздничные дни, вот сегодня и работаем.

— А когда была операция? — спросил Дмитрий и почувствовал, как внутри все замерло в напряженном ожидании.

— В пятницу, — спокойно ответил Иван Иванович.

— После операции вы проспали почти двое суток, — пояснила Мария. — Все уже начали беспокоиться. Но страхи оказались напрасными. Мы верили, что все будет хорошо.

— Но я помню боль от удара по ногам, — растерянно произнес Дмитрий.

— Возможно, обезболивание оказалось недостаточным, — предположил Иван Иванович.

Дмитрий почувствовал, как сердце учащенно забилось, а охватившее его волнение привело в движение глубинные пласты пережитого, сквозь которые, как гейзеры, стали пробиваться всплески удивительно радостного чувства. Они будоражили своим освежающим ливнем, заставляя поеживаться под градом холодных кристально чистых капель неизвестно откуда взявшегося восторга.

Дима отчетливо ощутил, как по спине прокатилась волна мурашек, и все тело покрылось гусиной кожей.

— Все будет хорошо, — обнадежил врач. — Завтра сделаем рентген и посмотрим. А пока отдыхайте. Если нога будет сильно болеть, попросите сестру сделать укол морфия.

— Спасибо, не надо.

Дмитрий инстинктивно отшатнулся от наркотиков. Они казались чем-то совершенно чуждым тем естественным переживаниям радости, что пробивались из недр души.

Иван Иванович и Мария перешли к другому больному, а Дмитрия вновь охватило странное чувство. Он смотрел перед собой на стену, пытаясь вспомнить, где и когда ранее испытал подобное ощущение радости. Что-то в нем происходило, но что именно, понять было трудно, словно в памяти шла глубинная подвижка реальности, и Дима затруднялся сказать, что в действительности было, а чего не было. Дмитрий чувствовал: его наполняет какой-то поток, идущий от затылка и распространяющийся по позвоночнику, застывая ледяным клубком в той части груди, в которой, как уверяли, живет душа.

Вдруг... Мгновение, озарив сознание вспышкой воспоминаний, наполнило Диму массой забытой информации, словно Вечность — огромная и быстротечная, как мысль — раскрылась перед ним во всей своей непостижимой беспредельности, а Откровение, застыв в широко раскрытых глазах, постепенно проявляло в душе сделанный когда-то болью след.

Дима испытал захватывающее ощущение полета. Понимание, что вера спасла его, явило миг ранее неведомой жизни, к которой он вернулся после долгих лет блуждания в темноте.

Дмитрий чувствовал себя не возвратившимся в этот мир, но вновь пришедшим. Все ему было в диковинку, и от всего он, как ребенок, испытывал необъяснимое веселье. Душа наполнялась тихой радостью, которой он не испытывал уже много лет. Это светлое чувство было подобно пережитому когда-то в военно-морском госпитале ощущению Истины — оно, как путеводная звезда в дебрях жизненных проблем, манило и вело за собой.

Состояние у Дмитрия было такое, словно душа очистилась, а он родился заново. Со всей отчетливостью Дмитрий ощутил, как то, что он еще недавно считал потерей, на деле было высвобождением от всего чуждого, тяготившего его последние годы. Спали оковы ложных привязанностей, и Дима сразу почувствовал себя удивительно свободным, словно избавился от ненужного балласта, и потому мог теперь лететь куда глаза глядят, делать все что ему заблагорассудиться, ни на кого не оглядываясь.

И хотя положение Дмитрия было незавидное — перебитые ноги, грядущая инвалидность, безденежье и одиночество, — но тем не менее, никогда прежде он не чувствовал себя таким счастливым.

Подвижка, подобная сходу снежной лавины, неожиданно закончилась, и Дмитрий ощутил удивительный покой, которого прежде никогда не испытывал. Он вспомнил о смерче волнений и тревог, еще недавно мучившем его, — теперь все стихло. Сполохи воспоминаний стерли прежде давивший пласт мироощущения, открыв в душе несколько кристально чистых фонтанов ранее неведомого чувства. Все существо Дмитрия было наполнено необъяснимым умиротворением. Что-то новое, ранее сокрытое или тщательно скрываемое ото всех, в том числе и от себя самого, в результате этого душепотрясения вышло на поверхность, став новой опорой, которую орошали брызги беспричинного восторга. Оно, как весенняя пашня, готово была принять и взрастить семена нового, ранее недоступного знания, — словно каменистую почву, заросшую репейником, вдруг вспахали, да так, что невозможно было узнать прежней местности, которая всегда была его внутренним пространством — территорией под названием душа. Она дышала, источая аромат желания новой жизни, подобно цветку раскрытая навстречу неведомому. Эта готовность принять и взрастить желанное наполняла все существо Дмитрия радостным трепетом, какой, наверно, испытывает женщина, мечтающая забеременеть от любимого человека.

Подобное ощущение прежде было неизвестно или недоступно ему. Но сейчас, непонятно почему, Дмитрий всецело был поглощен ожиданием чего-то неизведанного, будучи не в силах понять, откуда пришел этот удивительно радостный покой. В памяти не осталось и следа от прежних волнений, а недавний смерч тревог бесследно исчез, уступив место тишине, какая наступает после продолжительной бури. Предаваясь упоительному отдыху, Дмитрий не мог ощутить, где находится источник покоя. Уставший от борьбы, он наконец добрался до живительного оазиса и, спрятавшись в прохладе тенистых деревьев, подставил свое измученное тело под освежающий фонтан брызг неизвестно из каких глубин поднимавшегося чувства. Необъяснимый восторг, который теоретически не мог существовать в иссушенной равнодушием пустыне всеобщего отчуждения, между тем возвращал Дмитрия к жизни, и слезы беспричинной радости, растворяя защитный панцирь безразличия, устраняли последний барьер на пути к естественному и неприкрытому какой-либо защитой общению с внешним миром.

Раньше Дмитрия заботило более всего, от чего панцирь спасал, а не то, чего лишался его владелец вследствие наличия защиты. Теперь же, скинув удушающую бронированную скорлупу, Дмитрий заодно содрал и успевшие образоваться многочисленные кровавые мозоли. Но боль была почти не слышна благодаря успокаивающей прохладе живительного источника. Прежде Дима даже не подозревал о наличии таких могучих сил, живущих, как оказалось, независимо от него в глубинах души. Он был уверен, что сам никогда бы не смог их обнаружить, а тем более пробить брешь в бронированном панцире, чтобы помочь роднику радости вырваться наружу.

Тело ныло, и пришлось вызвать медсестру. Та сменила марлевые прокладки в местах, где нога была пронизана восемью спицами, образовывавшими шестнадцать кровоточащих ран, и пока меняла тампоны, или, как она их называла, “шарики”, Дмитрий пытался определить, где находится источник покоя, заставивший стихнуть все тревоги и сомнения.

Он лежал, а мысль парила где-то высоко-высоко, иногда стремительно пикируя к тому, что казалось возможным ответом. Тело отдыхало в прохладной ванне покоя от последствий чужеродного вмешательства, вначале травмирующего, затем исцеляющего; лицо Дима подставил под брызги упоительного, приносящего облегчение чувства, которое казалось непонятно почему заглушенным когда-то источником радости.

Дмитрию чудилось, будто он лежит посреди множества фонтанов и может выбирать, какому отдать предпочтение. Брызги одного напомнили давно стершиеся из памяти поцелуи отца, вызвав грусть по недавно умершему родителю, которому уже никогда Дима не мог сказать, как на самом деле любит его. Только когда сам стал папой, Дмитрий понял всю выразительность скупых отцовских поцелуев. Закрыв глаза и подставив лицо под струи другого фонтана, почему-то более теплого, Дмитрий припомнил вкус своих детских беспричинных слез. А может быть, это была горечь обид от унижений, нанесенных ему дворовыми приятелями, или безутешность по поводу смерти любимой собаки? Капли, падающие на Дмитрия из этого фонтана, были соленые на вкус, отчего Дима невольно вспомнил тоску одиночества в компании враждебно настроенными к нему подростков, с которыми не находил ничего общего, всегда чувствуя себя среди них невообразимо чужим.

Третий фонтан, наиболее сильный, вкусом своих капель был определенно знаком, однако как ни старался, Дмитрий так и не смог припомнить, где и когда ранее пережил подобное. И хотя на протяжении жизни он ни раз испытывал это чувство, но никогда прежде не задавался вопросом о его происхождении. Это был вкус именно тех слез беспричинной радости, когда он любовался пушистыми сережками вербы, трепетным пробуждением природы в набухающих почках и таинством распускания нежных белых цветов вишневого дерева, растущего напротив окон его дома, а также многим другим, свидетельствовавшим о присутствии чего-то непостижимого и могущественного, подчиняющего закону любви всех и вся. И этот ощущаемый каждой клеточкой и всем существом трепет настойчивого желания любить пробивал в душе Дмитрия, так же как и в рядом стоящей березе, слезы благодарности за приобщение к всеобщей радости рождения.

Да, это были слезы радости из бьющих в душе фонтанов любви. И именно они представляли собой те первые колебания, которые возникли в тишине внутреннего пространства Дмитрия после возвращения в эту реальность. Слезы напоминали капли весеннего дождя, а вся гамма переживаний была подобна красочной радуге, делавшей невозможным размышление, а только лишь ч у в с т в о в а н и е.

Но что за неуловимое чувство заставляло трепетать и испытывать восторг?

Несомненно, это была любовь, но какая-то необычная, ранее не знакомая. У нее была особая природа, свой источник и определенное назначение — это была любовь, не обращенная ни к кому, без причины и без объекта. Дмитрий, как ничем другим, дорожил этим переживанием, словно любил само это чувство.

Лучи солнца, наполняя палату брызгами бликов, настойчиво пробивались сквозь ветви сосен, будто были уверены в том, что их ждут и что они нужны. А Дима все лежал, наслаждаясь покоем и радостью, фонтанирующей в его душе. Ветер слегка шевелил верхушки деревьев, и они приветственно кивали своими ветвями. Дмитрий смотрел на мерные покачивания сосен, словно ощущая их молчаливое участие в его судьбе; будто то, что испытывал он, и то, что испытывали они, было понятно каждому живому существу. И этим деревьям солнце возвращало желание жить, и для них и для него был вечер и была ночь, утро и день. Для сосен Дмитрий был одним из многочисленных постояльцев, которые смотрели сквозь окна больничной палаты в поисках сочувствия, понимания и сострадания. Сосны отвечали всем сразу, но прежде всего тем, кто в них искал утешения.

И вдруг среди шума падающих капель Дмитрий различил вибрации, которые без всякого содействия с его стороны обрели черты узнаваемых и идущих изнутри звуков. Он не успел понять, что именно это было, но только сразу почувствовал — это было как раз то, чего он ожидал так мучительно и долго. И хотя Дмитрий ни о чем себя не спрашивал, слова прозвучали настолько отчетливо, что не различить их было невозможно.

...живи по заповедям...

Он услышал их в не нарушаемой ничьим присутствием тишине, и сразу понял, что это именно то, о чем он просил, а все блаженное состояние покоя являлось лишь необходимым условием для того, чтобы он услышал.

Понять всего сразу Дмитрий не мог и не пытался, но точно знал лишь одно — это был Ответ, который он просил и который дан ему. И хотя внешне это были всего лишь слова, однако смысл их имел гораздо большее значение и большую силу, чем Дима мог представить, — это было Откровение!

Оно было настолько неожиданным и столь радостным, что уже само по себе создавало ощущение счастья. Дмитрий боялся как-либо назвать то, что было до, в момент и после пришедших изнутри вибраций, но чувствовал — произошедшее есть Событие, к коему он оказался приобщенным.

“Если я смогу проникнуть в смысл услышанного, то, возможно, стану посвященным в некое таинство, достигающее лишь тех, кто просит помощи в ситуации безнадежной, преодолевая страдание и в порыве искренности со слезами на глазах ожидая ответа как спасения”.

Диме почудилось, что испытываемая им радость есть награда для тех, кто желает услышать, для кого Ответ есть необходимое и достаточное средство, чтобы изменить свою жизнь, и перейти от прошлого к лучшему.

Произошло то, о чем Дмитрий даже и не мечтал, но в чем нуждался и без чего не мог жить дальше. Он чувствовал, как спокойно бьется сердце, как слезы любви очищают его жизнь от грязной пелены отчуждения, — и в результате мир становится красочнее, все пространство вокруг наполняется радостью, душа взрывается блаженством, хочется всех любить, исчезают стены, потолок, прочие преграды, и возникает уверенность, что его видят, чувствуют, понимают, а главное, любят, любят несмотря ни на что, и никогда более не оставят в мучительном одиночестве.

Вдохнув полной грудью после минуты бездыханного безмолвия, Дмитрий почувствовал, как весь проникается ощущением любви и желанием творить добро. Он дотянулся до звонка и включил тумблер.

На вызов почему-то пришла не Мария, а санитарка. В руках она держала швабру, а лицо ее выражало недовольство.

— Чего вам надо? — резко спросила она.

В другое время и в ином состоянии Дмитрий, наверно, ответил бы подобным же образом, но сейчас почему-то не смог этого сделать. Санитарка, которую он раньше не замечал, хотя она каждое утро убирала палату, теперь показалась симпатичной девушкой и даже в чем-то родной.

Переполняемый чувством любви и благодарности, Дмитрий сказал:

— Позвольте мне угостить вас конфетами.

Санитарка опешила. Наверно, такое предложение было для нее совершенно неожиданным, поскольку все плоды благодарности больных собирали врачи и медсестры. Она стояла в дверях, держа в одной руке швабру, а в другой тряпку, и лицо ее выражало крайнее изумление.

— Пожалуйста, угощайтесь, — произнес Дмитрий как можно более непринужденно, помогая преодолеть и себе, и молоденькой девушке барьер привычного отчуждения.

Санитарка поставила швабру в угол, положила тряпку, медленно сняла с рук черные резиновые перчатки и подошла к Дмитрию. Он протянул ей коробку с шоколадными конфетами, которую привез Вольдемар.

— Пожалуйста, берите.

Санитарка осторожно взяла одну конфету.

— Ну что же вы, берите еще.

Смущаясь, девушка взяла еще одну конфету, а Дмитрий успел заметить, какие у санитарки красивые руки.

— Простите, а как вас зовут? — осторожно спросил он.

— Лена, — смущенно ответила девушка и слегка покраснела. Было в ее облике нечто такое, на что Дмитрий раньше не обращал внимания, а сейчас назвал бы застенчивостью.

— Простите, Лена, может быть, когда вы закончите уборку, придете поговорить со мной?

Девушка отвернула голову в сторону, и тихо сказала:

— Нет, не могу. Да и работы много.

— Тогда, может быть, после работы? — не унимался Дмитрий.

— Нет, после работы надо идти домой, мужа кормить.

При слове муж молоденькая санитарка вновь покраснела и стала одевать черные резиновые перчатки.

— У вас красивые руки, — решился произнести Дмитрий, стараясь не дать уйти своей собеседнице. — Зачем вы одеваете такие грубые перчатки, ведь они совершенно не идут вам?

— Других нет. А то, что руки красивые, только вы один и заметили. К сожалению, времени нет разговоры разговаривать. Пора мне идти, — сказала девушка, хотя весь облик ее свидетельствовал о желании поговорить еще. — Завтра приду, — сказала она на прощание и закрыла за собой дверь.

Дмитрий остался в палате один. Сосед куда-то вышел, и можно было вновь без помех отдаться необычным переживаниям.

“Как же все-таки приятно делать людям добро, — подумал Дмитрий. — Вот эта девушка, совершенно незнакомая, а теперь вроде бы и не чужая вовсе. Если бы я не угостил ее конфетами, то, возможно, мы бы так и остались посторонними людьми. А теперь я знаю, как ее зовут, и она обещала завтра прийти ко мне. О чем же мы будем беседовать? Нужно обязательно угостить ее еще чем-нибудь, или сделать для нее что-нибудь приятное. Например, написать ей стихи. В любом случае, я не хочу, чтобы все оставалось как прежде. Теперь я никогда ни на что не променяю этого удивительного чувства и не вернусь к прежней суетной жизни. Нет ничего приятнее, чем творить добро. И хотя я пока не знаю, для чего жить, но абсолютно уверен, что жить надо по заповедям”.

Еще не понимая весь сокровенный смысл Ответа, Дима чувствовал необъяснимую уверенность, что ориентироваться нужно на то, к чему призывал Христос.

Пережив смерть, Дмитрий стал чувствовать ее молчаливое ожидание за спиной, и вопрос “как жить дальше?” уже не создавал прежнего беспокойства. В этой неожиданной трансформации мировосприятия ощущался переход от казавшейся неразрешимой противоречивости жизни со всем ее злом и ненавистью — к гармонии и радости через любовь.

“Теперь, когда мне открылся удивительный родник любви, я буду делать все, чтобы не дать ему заглохнуть, и работа эта будет самой главной и самой значимой в моей жизни!”

Дмитрий вдруг вспомнил о своей жене и о мотоциклисте, о всех, к кому еще недавно испытывал ненависть. Теперь ненависти не было и следа. Дмитрий уже не питал ничего, кроме любви и благодарности к тем, кто вольно или невольно способствовал произошедшему с ним счастью. Никто и ничто не могло изменить его мироощущение так, как это произошло в результате перенесенных страданий и мук. Другого пути быть просто не могло, — в этом Дмитрий был абсолютно уверен. Он был признателен всем, кто помог ему, сам того не желая, выйти на дорогу и увидеть свет.

Дмитрий еще не знал, что ждет его впереди, но отчетливо видел освещенный путь, который манил радостью, и шагая по нему, Дима твердо верил, что идет туда, куда ему и должно идти. Это чувство было больше чем интуиция, выше всех логических рассуждений, поскольку сопрягалось с пережитыми сомнениями и болью, а главное — с верой, объяснить которую было невозможно. Вера эта была выше всякого понимания, и составляла основу нового Я, в отличие от прежнего самопредставления, которое складывалось преимущественно из чужих мнений и оценок. Однако сколько ни пытался Дмитрий понять суть веры, прилагаемые усилия были тщетны.

“Человеку многое дано понять, — рассуждал Дмитрий, словно беседовал с невидимым собеседником, при этом искренне удивляясь собственному монологу, — многое из того, что лежит в границах самой жизни. Но раз есть границы, значит есть нечто и вне их. Человек не может не стремится выйти за пределы собственной жизни, чтобы понять смысл своего существования. Познавая жизнь, он неизбежно приходит к выводу, что все имеет какую-то цель, и цель эта, возможно, лежит за порогом смерти. И если неизбежная грядущая смерть помогает уразуметь смысл прожитой жизни для умирающего, то для живущих нет никакого другого средства, кроме веры, чтобы проникнуть в Таинство, постичь разумом которое невозможно, но к которому можно приобщиться, лишь веря в него”.

Дмитрий не мог не верить. Теперь ему нужно было нечто большее, чем предположения ограниченного мирскими заботами рассудка. И это нечто он получил, еще не проникнув в глубину Откровения, но уже во всей полноте ощутив значительность произошедшего.

И тогда почему-то он решил написать жене письмо.

Еще недавно это показалось бы ему полным неуважение к себе, проявлением слабости, унижением перед женщиной, бросившей его в самую трудную минуту, по сути предавшей его. И хотя он никогда не считал ее посторонней, однако своим уходом она сделала себя чужой.

Так думал Дмитрий несколько дней назад. Но теперь, ничего кроме сострадания он не испытывал к человеку, который убивал в себе самое дорогое и по существу бесценное чувство. Подчиняясь переполняющей его любви, Дмитрий взял ручку, бумагу и стал писать.

Здравствуй, жена моя Наташа. Ты, наверно, удивишься этому письму и спросишь, зачем теперь, спустя почти год после твоего ухода, я обращаюсь к тебе. Нет, вовсе не потому, что надеюсь на твою помощь и сострадание. Мне просто именно сейчас очень важно понять: ошибся я в тебе или нет. Если ты не та, о которой я мечтал и которую выбрал себе в жены, то все просто — я ошибся. Если же ты именно та, которая и должна была стать моей женой, то я прошу простить меня за все причиненные тебе обиды. Я отдаю себе отчет в том, что ты не всегда могла понять мои поступки, и не виню тебя в этом, хотя иногда на меня и накатывает волна справедливого негодования. Неужели можно забыть все, что было между нами: наши прогулки, поездки, ночи и многое, многое другое? Я хочу только, чтобы ты заглянула в себя, и если это в действительности так, откровенно сказала: “Я сожалею обо всем произошедшим за четыре года нашего знакомства и не хочу ничего возвращать, потому что не было в нашей совместной жизни ничего такого, что я бы хотела вспомнить и от чего мне стало бы чуть-чуть теплее и не так одиноко в этом мире”. Я не прошу тебя отвечать, пусть сама жизнь ответит. Не будем сопротивляться ей, а лишь постараемся быть как можно более честными с самим собой и друг перед другом. Наверно, я плохо тебя любил и многое не сделал из того, что хотел и мог сделать. Но все же я, наверно, счастливее тебя, поскольку для меня все было, есть и будет, и каждое воспоминание из этих четырех лет нашей жизни согрето теплом любви. Ты как-то сказала, что хотела бы видеть меня инвалидом, чтобы заботиться обо мне и любить без всяких опасений. Что ж, твоя мечта сбылась! Теперь никто и ничто не мешает тебе любить меня, кроме тебя самой. Я ни к чему тебя не подталкиваю, а только лишь хочу, чтобы ты никогда не сожалела о совершенном по отношению ко мне, к себе и к нам. Об одном лишь прошу тебя: не мешай мне видеться с дочерью. Пойми, всякое противодействие может обернутся против тебя самой. Ведь дочь уже многое понимает, а когда вырастет, ты не сможешь ее обманывать, говоря, как это делают многие, будто папа умер или он просто плохой человек. Я был и навсегда останусь отцом моей девочки и буду ее любить несмотря ни на что. Если ты не захотела принять предложенного мною, то я постараюсь, чтобы дочь имела хотя бы такую же, как имела ты, возможность выбора. Надеюсь, она не откажется от моей любви, как отказалась ты. Я никогда не оставлю ее одну, как когда-то оставил тебя твой отец, и постараюсь воспитать в дочери любовь и уважение к отцу и мужчине. А может быть, ты просто полюбила другого? Если так, то я желаю вам всего того, что не получилось у нас. Надеюсь, то, чему ты научилась у меня, поможет тебе сделать свою новую жизнь счастливой. Я верю в любовь, а значит в тебя и в себя. Верю, что все у нас вместе или у каждого в отдельности будет хорошо, потому что Бог есть, и он не оставит нас, если только мы будем очень сильно желать и стремиться к этому. Я не могу жить, не простив тебя. Ведь без прощения все теряет смысл. Я желаю тебе счастья — а значит любить и быть любимой.

Твой муж.

Травматологическое отделение

палата номер 340.

P.S. Если ты дочитала это письмо до конца, то, наверно, это последнее, что я сумел сделать для нас.

Закончив писать, Дмитрий подумал, что жена вряд ли поймет его чувства, поскольку никогда не принимала его таким, каков он есть. Возможно, слишком велики были различия в возрасте, образовании, воспитании, хотя в глубине души он продолжал верить, что не ошибся в выборе своей любви, и этим письмом хотел найти опровержение своим сомнениям.

Дмитрий чувствовал, что во всем произошедшем есть какая-то закономерность, которую он не понимал, но принимал, веря в ее целесообразность и справедливость, в какой-то недоступный его пониманию смысл, а главное — в добрые намерения по отношению к нему, в то же время ощущая неодолимость происходящего — когда все понимаешь, но ничего изменить невозможно.

Дмитрий просил прощения у жены, а на деле хотел простить ее, тем самым указывая дорогу к возвращению и давая возможность раскаяться. Он хотел простить все то зло, которое она ему причинила и которое продолжала творить уже при помощи ребенка. Он хотел дать ей шанс, потому что все еще любил ее. И хотя понимал, что возвращение невозможно, однако надеялся, что она воспользуется его прощением и вернется, тем более что письмом он как раз и приглашал ее сделать это.

Ждал ли он ее? Да, ждал. Верил ли в то, что она придет? Скорее, хотел верить. Рассудком он понимал, что его идущее от сердца прощение не будет понято так, как он бы этого желал — самый близкий человек на деле оказался чужим. То, что посторонние люди относились к нему с сочувствием и пониманием, стараясь облегчить его страдания и трудности положения, особенно контрастировало с безразличием родной жены, не желавшей приехать в больницу к своему мужу-инвалиду. По всей видимости, она считала себя морально правой, и потому полагала, что не обязана что-либо делать чужому человеку, формально остававшемуся ее мужем.

Впервые с тех пор, как они расстались, Дмитрий подумал о своей жене с какой-то давно позабытой нежностью, и подумав, почувствовал, как слабый лучик надежды ударил в ледяную стену отчуждения, выросшую между ними. По мере того, как стена эта таяла под все усиливающимися толчками еще не остывшей от былого влечения крови, Дима вдруг ощутил знакомый трепет — когда сердце начинает учащенно биться и холодок прокатывается с головы до ног по каждому позвонку. Кровь стучала в висках, и под ее мощным напором исчезали последние остатки былой ненависти. Дмитрий чувствовал, как в теле растет напряжение и, вначале осторожное, еле заметное шевеление переходит в напористое движение. Оно окончательно убедило Диму в том, что он все еще любит свою жену.

Холодок, пробежавший по позвоночнику, сменился мощным напором тепла, идущим снизу, заставив тело вздрогнуть. Чувство любви проникало все сильнее, будило воспоминания, а вместе с ними возвращалось из небытия и желание близости с любимым существом. Желание это все увеличивалось, постепенно перерастая в трепет вожделения. Тело охватила сладкая тягучая истома, и Дмитрий даже всплакнул от перехватившего дыхание чувства. Ему хотелось ласки и нежности — желание это было неодолимо, — и тогда он обратил нежность к себе самому.

Слегка дотронувшись пальцами до скрываемого одеялом бугорка, Дима почувствовал, как тот ответил мощным рывком, требуя убрать последнюю преграду.

Руки слегка дрожали, кровь стучала в висках, а сердце колотилось в груди, словно захваченная врасплох птица.

В одно мгновение в голове пронеслись воспоминания об их встречах, замерев на той самой первой ночи...

Дмитрий еще не успел все хорошенько представить, как картинки воспоминаний, будто в старом кино, стали сменять одна другую.

Вот мы на теплоходе

одни в каюте

на ней маленькие шелковые трусики

и подаренный мною белый кружевной пояс с подвязками

удерживающими на ее стройных ногах такой же белизны чулки...

А как прекрасно мы ласкали друг друга на сеновале

когда были у ее родственников в деревне...

Дождь гулкими каплями ударяет в навес над палаткой

а мы

тесно прижавшись телами

ласкаем друг друга

мой рот наполнен ее языком

а палец погружен в теплую влагу

нащупывая еле заметный бугорок...

Потом разгоряченные

голышом с разбегу бросаемся в озеро

и долго с наслаждением плывем

продолжая танец страсти

с охлаждающей тело водой

Как счастливы мы были!

Как горячо и искренне я ее любил

не желая думать о том, что когда-то все кончится.

Возможно, от сознания недолговечности этого счастья

наслаждение становилось бы острее?..

Он почему-то вспомнил

ее крик и изумление

от впервые испытанного

неожиданного и долгожданного оргазма,

и нескрываемую радость,

и счастье в ее глазах,

и весь тот памятный день...

Напряжение вздрагивающего тела становилось все сильнее, а он никак не мог остановить продолжающие сменять друг друга воспоминания, чувствуя, как рука становится влажной, а возбуждение перерастает в обременяющую сладость.

А как она однажды решила попрощаться

когда я уезжал в очередную командировку...

Опаздывая на поезд, я торопливо обнял ее

но когда захотел отнять губы от ее губ

почувствовал

как она взяла мою руку и положила к себе на бедро

в то самое место, где подвязки схватывают чулки

я стал обнимать ее

и не успел опомниться, как мы уже лежали на диване

а она быстрыми и уверенными движениями

направляла течение нашей близости...

Не в силах более сдерживать себя, Дмитрий полностью отдался захватившей его страсти.

“Как я хочу ее, как я люблю ее”, — в исступлении говорил он себе и удивлялся, поскольку ничего подобного не произносил уже почти год даже в мыслях.

Вот мы лежим на боку

ноги ее слегка раздвинуты

и я замираю у входа, ведущего к страсти

как приятно это первое касание плоти

и хочется лежать так вечно

но что-то требует

более глубокого проникновения

в котором тонет все мое тело

растворяясь в бездонной глубине желания...

Осторожные движения сменяются все более резкими толчками

напоминающими нырок в набегающую теплую волну

сладкий трепет становится все сильнее

как будто огонь поглощает мое тело

а ее порывистые неумелые движения

никак не могут помочь ей

достичь ослепляющей вспышки наслаждения

И каждое слияние

вырывает из нас стон нестерпимого удовольствия...

Не в силах более совладать с собой, Дмитрий полностью подчиняется течению страсти и через несколько мгновений замирает, ощущая, как сладостная судорога пронзает тело, а пальцы становятся липкими. Приятная истома кружит голову, и он еще долго лежит, испытывая удовлетворение от того, что не стал бороться с собой, и подчинился внезапно нахлынувшему чувству.

Удары сердца становятся все более спокойными, а возникающее ощущение легкости, кажется, уносит к облакам. Нет больше преград. Но и нет радости от свершившегося. Невостребованная любовь, как талые воды, медленно исчезает в открывшейся безлюдной пустыне. Стена отчуждения рухнула, а за ней обнаружились многочисленные минные поля и густые заграждения из колючей проволоки, которыми жена отгородила себя, дабы защититься от посторонних — то есть от него.

“Кто же я ей: уже чужой человек или еще родной муж?”

Дмитрий лежал, размышляя, будучи не в силах найти ответа, почему жена все-таки решила уйти от него, формально сохранив брак. Для него она никогда не переставала быть родным и любимым существом — его женщиной! По опыту он знал, что уйти на самом деле часто означает остаться — только уже не в доме, а в памяти и в сердце навсегда! Он чувствовал, что между ним и женой все еще сохраняется связь, а после только что испытанного наслаждения воспоминаниями эта связь ощущалась еще острее.

Дмитрий никогда не любил точек в отношениях, поскольку понимал: пока люди живы и думают друг о друге, всегда сохраняется возможность обращения к тому, с кем расстался давным-давно. Ему всегда более импонировало двоеточие и многоточие, когда можно было ожидать продолжения, — неожиданного развития того, что еще не сказано, но обязательно будет произнесено.

Жена уходила со скандалом, решив не возвращаться никогда. Со своей стороны, Дмитрий, насколько хватало выдержки, пытался оставить ей возможность вернуться, не оскорбляя ее так, как это делала она. Он понимал: ей лишь для того нужен чужой, чтобы ощутить, что такое свой — родной и близкий человек. Она вышла замуж совсем девчонкой, ничего не понимая в жизни, и уже по одному этому не трудно было предугадать возможный исход их отношений. Когда случилось то, что должно было случиться, и жена ушла от него, Дмитрий не очень расстроился, посчитав ее уход потребностью узнать других мужчин и сравнить, чтобы тем самым узнать лучше его. Дима верил, что рано или поздно она вернется, но ему было необходимо, чтобы кто-то убедил его в этом.

Уже почти год живя один, Дмитрий испытывал все усиливающуюся потребность в нежности; нежности — где все есть бессловесное сопереживание и необъяснимое угадывание еще неоткрытых желаний.

Вряд ли он сам мог определенно сказать, что именно ему было нужно, — он даже пытаться не хотел, мечтая лишь, чтобы кто-то угадал его тайное желание, подарив понимание и ласку, без которой иссыхали его тело и душа. Невозможно было поймать это чувство, не повредив его, — ведь знать, означало утратить то неуловимое, что не выдерживало груза понятий, каждый раз выскальзывая за рамки слов. Дмитрий даже не хотел задумываться, потому что все было в чувстве и все было чувством — непостижимо легким и невесомым, как комочек тополиного пуха, который купался в океане теплого воздуха; и незачем было разрушать его хрупкую конструкцию, не позволявшую взгромоздить на себя какое-либо обозначение.

Даже в близости Дмитрий искал не облегчения, а озарения, жаждал не порывистой страсти, после которой долго не проходило ощущение пустоты, а хотел лишь бесконечно долго парить в горячей истоме непостижимого желания. Его тошнило от одной лишь мысли о сексе, приметив которую издали, он гнал от себя, таким образом спасаясь от изматывающего возбуждения. Даже в снах дух конфликтовал с плотью — душа пыталась взлететь, а инстинкты тянули к земле, заставляя избавляться от груза чресл, и каждый раз Дмитрий был вынужден оставлять часть себя, чтобы ощутив вновь приятную легкость, лететь куда глаза глядят.

Женщин он представлял охотниками, которые расставили зловещие капканы в цветущем саду среди поражающей воображение красоты цветов и пряно пахнущих трав. Порхая словно мотылек среди этого великолепия, залюбовавшись благоухающей розой или соблазнившись свежей в капельках росы земляникой, можно было угодить в ловко расставленную ловушку желания для околдованных восхитительной красотой простаков.

Дмитрий не просто сторонился, но даже слегка побаивался женщин, зная по опыту, какими невообразимыми бестиями они могут быть. Ни одна из его знакомых не могла угадать живущее в нем желание, ни одна не понимала и даже не пыталась проникнуться тайной, которая была заключена в его душе. Когда же все-таки приходилось сталкиваться с представительницами противоположного пола, всякий раз казалось, что они недостаточно тонки, и чувства их не пролезают в узкий вход его души, что дамы слишком тяжеловесны, слишком земные, и их всегда тянет к матушке-природе. Они были не в состоянии полететь вместе с ним и лишь раскрывали свои объятия, притягивая кусочек пуха, в котором видели лишь семя, способное дать им оплодотворение, не замечая при этом всего остального — того главного, благодаря чему только и можно было летать.

В глазах их была тоска, а в голосе угадывалась тщательно скрываемая зависть. Томный вид в действительности был очарованием хищной росянки, проглатывающей каждого, кто соблазнялся ее красотой. Стоило только прельститься и упасть в объятия источающего пьянящий аромат прекрасного цветка, как сразу же смятой, как нечто ненужное, оказывалась нежная белая оболочка пуха, крылья обламывались, чтобы ни к кому невозможно было улететь, и его превращали в инструмент размножения.

Завлекающая красота женщин служила определенной цели, и глупо было упрекать их в природном предназначении. Но с нарождающимся плодом исчезало былое очарование, а вместе с ним и то, что осталось от еще недавно восхищавшегося полетом комочка тополиного пуха.

Они кричали “возьми нас с собой, мы тоже хотим летать”, но никогда не способны были оторваться от земли. Природа брала свое — а у них и у него она была разная! Дмитрий чувствовал себя созданным летать и познавать, а в женщинах находил лишь умерщвление всех своих желаний — его тайна обзывалась странностью, загадки желаний — причудами, а тяга к полетам — либо сумасшествием, либо кобелинством.

Изящное тело, прекрасный голос и печаль в глазах вроде бы говорили об искреннем желании оторваться от земли, но они не хотели преодолеть страх. Он же был не в состоянии поднять их на себе, а мог лишь на собственном примере показать, как нужно летать, и рассказать, что именно нужно делать. Но этого оказывалось недостаточно. Не хватало, по всей видимости, главного — веры в способность полететь и смелости бросить весь тянущий к земле ненужный груз.

Любовь к женщине помогала оторваться от земли и вырваться в космос. Но Дмитрий знал, что его спутница не сможет прорваться вместе с ним в пространство вечной тишины и неизбежно возвратится на землю. Все попытки поделиться с женщинами своим опытом натыкались словно на каучуковую стену. Не было в них крыльев мечты и способности безоговорочно верить зовущему в глубины неба голосу. Понять они не могли, потому что не хотели, и при этом называли его рассказы странными фантазиями. Никто из прекрасных представительниц человечества не мог поверить в возможность летать — а это и было самым главным, что не позволяло взлететь вместе. Вначале Дмитрий верил страстным призывам взять их с собою, и даже готов был подарить свои крылья, однако искреннее желание научить женщин парить каждый раз оборачивалось для него упреками в неискренности. Сам того не желая, Дима убеждался в справедливости слов: “рожденный ползать — летать не может!..”

Да, он придерживался такого мнения, хотя оно и звучало оскорблением. Между тем это был лишь печальный итог общения с прекрасным полом, который Дмитрий втайне хотел опровергнуть, мечтая найти женщину, которая бы поняла его без слов. Но это была лишь мечта! И как ни старался, Дмитрий не мог избавиться от этой мечты, понимая всю ее несбыточность, однако продолжал мечтать, хотя каждый раз жизнь все расставляла на свои места.

“Как передать души томленье, что наполняет грустью грудь. А сердце просит повеленья отдать себя кому-нибудь. Желаньем самой нежной ласки пленен я собственной мечтой. Душа не знает уж опаски и мчится, мчится предо мной. Куда несет меня, не знаю, я словно птица окрылен. И все мечтаю и мечтаю, что буду счастьем наделен”.

Словно в забытьи, Дмитрий шептал про себя слова, удивляясь, каким невероятным образом они слагаются в строфы, — прежде он не замечал в себе способности говорить стихами. Но не это обрадовало Диму, а внезапно возникшее состояние безутешной грусти, в котором он любил пребывать долгими октябрьскими вечерами.

“Из слез своих я в лютый холод бездушной злобной клеветы создал мираж, что сердцу дорог, вложив в него свои мечты. Он стал моим отдохновеньем, даря надежду на любовь, в житейской скорби утешеньем и до сих пор волнует кровь”.

Только посреди осенней тоски Дмитрий чувствовал себя неодиноким. Ничто не доставляло ему такого наслаждения, как любование красно-желто-черными красками осени и медленно опадающими кленовыми листьями. Долгий моросящий дождь вызывал желание поплакать вместе с ним, а различные оттенки грусти наполняли душу теплом, заставляя трепетать все существо.

“Без нежности я просто умираю, и жаждет чистоты моя душа. Я чувств своих подчас не понимаю, и обнажает нервы красота”.

Неожиданно дверь открылась, и Дмитрий увидел входящую в палату женщину в белом халате. Она была красива — это первое, что бросилось в глаза. Высокая, стройная, с пышными волосами, она производила впечатление, и зная об этом, делала вид, будто бы ей это абсолютно безразлично. Но демонстрировала это она как-то особенно, из чего нетрудно было заключить: хотя внимание мужчин и льстит ее самолюбию, но ждет она чего-то большего, чем просто ухаживания больничных кавалеров.

— Здравствуйте, — сказала прекрасная незнакомка, обращаясь к Дмитрию и при этом смотря в свои бумаги. — Я инструктор по лечебной физкультуре. А вы Крестовский?

— Да.

— У вас перелом обеих голеней, одна нога должна быть в гипсе, другая в аппарате Илизарова.

Дима откинул одеяло и показал свои ноги. Даже не взглянув, инструктор продолжала говорить.

— Итак, мне нужно показать вам несколько упражнений, которые вы должны делать самостоятельно.

— А зачем?

Женщина впервые взглянула на Дмитрия. Он успел посмотреть в ее глаза — они были серые и красивые.

— Чтобы восстановить здоровье. Мы хотим, чтобы вы жили долго.

— А зачем?

— Что зачем?

— Зачем долго?

— Я вас не понимаю, — инструктор в недоумении подняла брови. — Вы что же, не хотите прожить подольше?

— Не хочу. Какой в этом смысл? Важно не сколько, а как проживешь. Зачем вообще жить, если не знаешь, для чего?

— Вы странный человек, — сказала красивая женщина, пристально взглянув на Дмитрия.

— Я знаю, — невозмутимо ответил он.

— Мне кажется, вопросами смысла задаются лишь те, у кого что-то не сложилось в жизни.

— Это естественно, ведь мы воспринимаем мир сквозь призму личной трагедии. Вопрос смысла жизни — это, по сути, проблема заполнения пустоты существования. Только то доставляет ощущение счастья, что освещено целью нашего пребывания на земле. Вот вы, в чем видите смысл своей жизни?

— Я? — растерялась инструктор.

— Да, вы.

— Ну, в счастье, в счастливой жизни.

— А в чем, по-вашему, счастье жизни?

— Какие вопросы вы, однако, задаете, — смутившись, сказала инструктор. — Ну, чтобы сладко есть и сладко спать, — попробовала отшутиться она.

— Однако нужно что-то и для души, — словно не заметив шутки, сказал Дмитрий.

— Для души я сажаю огород, развожу цветы. Когда утром выхожу из дома и вижу, как выросли овощи, то испытываю при этом невероятное наслаждение.

— Хорошо, я иначе сформулирую вопрос. Ведь кроме огорода нужно еще что-то и для духа.

— Я вас не понимаю.

— Ведь и духовная жизнь чего-то требует.

— А что такое духовная жизнь?

— Спасибо, — сказал Дмитрий, — мне все ясно.

Спохватившись, инструктор неуверенно произнесла:

— Можно читать философскую литературу, но быть занудой и эгоистом. Человек должен прожить жизнь. В этом и заключена его душа. А в чем, собственно, вы видите смысл своей жизни? В чем для вас счастье?

— Счастье внутри нас, — ответил Дмитрий. — Нет ничего плохого и ничего хорошего, все лишь наше отношение.

— Интересно вы говорите,— сказала инструктор. — Хотя трудно во все это поверить. Впрочем, заболталась я с вами. Мне нужно идти, а то опоздаю на курсы. Хочу получить второе образование.

— А зачем вам второе образование?

— Надо же развиваться, куда-то направлять не используемые на работе силы.

— Простите, а как вас зовут?

— Анна Викторовна.

— Вас можно только пожалеть, Анна Викторовна.

— Почему?

— Да потому что женщина создана прежде всего для любви, а вовсе не для учебы.

— К сожалению, жизнь не всегда складывается как бы хотелось, — с грустной улыбкой промолвила Анна Викторовна.

— Но всегда как должно, — возразил Дмитрий. — На мой взгляд, женщина это и есть профессия.

— Знаю-знаю, мать, хозяйка, жена, — отмахнулась инструктор. — Но вы не представляете как это тяжело. Знаете, какой моральный пресс давит, когда занята только готовкой, обслуживанием детей и мужа? К тому же, чтобы хорошо зарабатывать, нужно расширять возможности выбора профессии. Одной любовью сыт не будешь. Необходимы материальные условия, достаток в доме.

— Вы хотите сказать, что любить сможете лишь в благоустроенной квартире? — с усмешкой спросил Дмитрий.

— Во всяком случае, в шалаше рай с любимым невозможен, — категорично ответила Анна Викторовна. — На голодный желудок не до ласк. Из-за любви еще никто не умирал, а кушать хочется всегда. Разве вам все равно, чем питаться?

— Я ем что придется.

— Но ведь важно получить от еды наслаждение.

— Не знаю как вы, а я наслаждениям предпочитаю радость.

— Я вас не понимаю.

— Разве мы живет для наслаждений?

— А для чего же?

— Когда есть все: и достаток в доме, и любимая работа, то чего может пожелать женщина? — спросил Дмитрий.

— Вот тогда любви.

— А чего больше хочется: достатка или любви?

— Так нельзя ставить вопрос; и того и другого.

— Но чего более?

— И то и другое важно. Без материального достатка нет любви.

— Но ведь всегда есть что-то главное, а что-то подчиненное, и приходиться выбирать между любимым, но бедным или богатым, но нелюбимым.

— Я никого не выбираю. Предпочитаю быть независимой и самостоятельной.

Неожиданно в разговор вмешался сосед.

— Тут я прочитал в газете, как проводили социологический опрос среди женщин, и выяснили, что семьдесят пять процентов выбрали бы молодого и красивого, хотя и неумного, а двадцать пять немолодого и некрасивого, но умного.

— Я этому не верю, — категорично возразила Анна Викторовна. — Лично меня о подобном никто никогда не спрашивал, а если бы спросили, я бы ответила иначе. Мне предлагали и машину, и квартиру, и дачу, но я от всего отказалась. Потому что меня всегда привлекали не столько богатые, сколько необычные мужчины. Если я не люблю, то мне ничего не нужно от человека.

По тому, как это было сказано, Дмитрий почувствовал, что это правда.

“Она так говорит потому, что у нее нет возможности поступить иначе. А если бы выбор был, то, скорее всего, она поступила бы прямо противоположно”.

— Ну, а если любите человека, а у него ничего нет, — предположил Дима.

— Я бы все равно вышла замуж за такого мужчину. Что и сделала. Дважды.

Инструктор кокетливо улыбнулась.

— Мне кажется, что если женщина любит, то она...

— Перенесет все невзгоды и лишения? — перебила Анна Викторовна. — Но ведь это не очень красиво, когда женщина должна преодолевать материальные трудности.

— Мне кажется, если женщина любит мужчину, то ей нужна прежде всего его любовь, а если не любит, то все, кроме самой любви. Только зачем нужны деньги, если на них невозможно купить понимания и нежности?

— Просто хочется хорошо жить. Когда постоянно болит голова от мыслей, как извернуться, чтобы хватило денег на необходимое, тут уж не до любви. К тому же, хочется получше одеться. Каждая женщина хочет выглядеть привлекательной.

— В той газете было еще написано, — встрял опять в разговор сосед, — что лишь пятнадцать процентов женщин хотят любить, тогда как восемьдесят пять быть любимыми. А мужчины прямо наоборот.

— Это естественно. Мужчины любят, а женщины принимают любовь, — задумчиво произнес Дмитрий. — Мне даже кажется, что мужчины более способны на самоотверженную любовь. В любви женщин материального больше, чем духовного, ведь они должны заботиться о создании семейного гнезда. Очень редкие дамы, если предоставляется выбор между богатством и любовью, предпочитают последнее.

— Это вы так считаете, — обиженным тоном сказала Анна Викторовна. — А у меня есть масса примеров, когда женщины живут не в достатке, но с любимым человеком. И это притом, что у них была возможность выбрать себе богатого мужа.

— А я знаю и те, и другие случаи, — опять вмешался сосед. — Вот мой друг жил в гражданском браке четыре года, а потом они разошлись только потому, что он не смог обеспечить необходимого семье материального достатка.

— Все женщины больны синдромом “золотой рыбки” — им хочется большего, и в погоне за лучшим в результате они остаются ни с чем.

— Не надо, пожалуйста, обобщать, — сказала Анна Викторовна. — Я, во всяком случае, не такая. Просто сейчас я не верю в любовь.

— Значит, вы не любите. Вера приходит с любовью.

— Возможно. Но я не хочу ни к кому привязываться. После того, как меня в восемнадцать лет отрезвили, я больше никому не хочу посвящать свою жизнь. Наверно, я уже вышла из того возраста, когда влюбляются безоглядно. Да и вообще, зачем эта любовь? От нее только одни неприятности и разочарования.

— Покажите мне женщину, которая не хочет любви, и я скажу, что это не женщина, — глядя в глаза Анне Викторовне, сказал Дмитрий. — Человек без любви неполноценен. Каждый из нас испытывает потребность в ласке и нежности. Когда женщина счастлива без любви, а смысл жизни видит в работе, то это, по моему мнению, ненормально. Я могу понять мужчину — для него профессиональный труд может быть смыслом существования. Но вы не производите впечатление женщины, для которой работа является приоритетной ценностью. Вот скажите: вы в большей мере интересный человек или интересная женщина?

— Не знаю. В меня многие были влюблены. Да и сейчас тоже. Но мне не нужна семейная жизнь со стиркой грязных мужских носков. Мои потребности направлены на другое.

— Может быть вы просто не нашли мужчину, с которым вам было бы интересно?

— Наверно, такого не существует. У меня слишком большие требования к интеллекту мужчины.

— И все-таки я не могу представить женщину не испытывающей потребности в нежной ласке и в проникающем сочувствии.

— Моя жизнь мне очень нравиться, — слегка покраснев, заявила Анна Викторовна.

— Простите, не могу в это поверить, — усомнился Дмитрий. — Мне кажется, вы пытаетесь надеть маску, чтобы скрыть свое одиночество.

— Моя жизнь после развода изменилась настолько, что уже не хочется влезать в домашнее хозяйство с вечной стиркой и стряпней. Живу я с мамой, она готовит, убирает по дому, присматривает за ребенком.

— Но ведь дом это не мебель, а некое психологическое пространство, где можно не только отдохнуть и набраться сил, но и найти понимание, сочувствие, поддержку.

— Я дома бывают крайне редко. Фактически только прихожу спать. Возможно, когда не станет мамы, будет труднее, но пока я могу посвятить себя любимым занятиям.

— Одинокая женщина вызывает гораздо большее сочувствие, нежели одинокий мужчина.

— Возможны и противоположные аргументы.

— Наверно, за время своего одинокого существования вы придумали достаточно аргументов, оправдывающих такую свою жизнь. Но это самообман!

— Любовь была, но прошла. Теперь я занята исключительно работой, и не хочу ни к кому привязываться.

— Но невозможно не привязываться к тому, что любишь.

— Вот этого и не надо делать, — категорично заявила инструктор, как-то странно посмотрев на Дмитрия, словно пытаясь найти что-то в его глазах.

Они беседовали, не замечая, что все присутствующие в палате с интересом слушают их разговор. Анна Викторовна уже не расхаживала по палате, а стояла, держась руками за никелированный поручень кровати Дмитрия и делая при этом изящные движения своей красивой головой.

— Одинокая женщина, увлеченная работой, более счастлива, чем та, которая носиться с авоськами, и у которой вечно не хватает денег. Во всяком случае, лично для меня учеба и работа составляют смысл моего нынешнего существования.

— Мне кажется, что смысл жизни для женщины в материнстве, чтобы любовью продолжать любовь.

— У меня есть все: нужная работа, увлечения, я встречаюсь с интересными людьми.

— Но мне кажется, вам не хватает главного.

— Для меня главное и есть работа.

— Для умной, красивой женщины, к тому же с душой, работа может быть лишь временным замещением любви.

— Но мне не нужно замужество с бесконечной стиркой и готовкой.

— Человек, который не испытывает потребности в любви кажется мне несчастным. Все мы нуждаемся в понимании и сочувствии. Не может умная, красивая женщина, лежа в постели одна, сама себе сопереживать и при этом не плакать.

— Почему же не может? — удивилась Анна Викторовна. — И с чего вы взяли, что я плачу по ночам?

— Можно улыбаться, но скрыть следы слез невозможно.

— По внешнему виду, возможно, это и не видно, но, поверьте, мне действительно хорошо. Когда я нахожусь здесь, то не произвожу впечатления счастливого человека, однако в иной обстановке, например, дома или в гостях, я совершенно другой человек. И там, глядя на меня, не подумаешь, что я несчастна. Стоит, однако, только прийти в больницу, во мне словно что-то исчезает, и глаза уже не блестят. А вот когда занимаюсь своим хобби, я просто счастливый человек. Но замуж не хочу. Да и зачем мне это?

В голосе Анны Викторовны постоянно угадывались нотки плохо скрываемого кокетства. Однако Дмитрий, словно не замечая этого, говорил совершенно серьезно.

— Если вы не имеете корыстных намерений, то вопрос нужно ставить иначе: почему вы хотите замуж? Конечно, брак не гарантирует счастья, поскольку любовь не терпит уз, являясь самым свободным состоянием человека. Но и неправильно связывать счастье с семьей — оно может там быть, а может и не быть.

— У меня была любовь. Но сейчас ...

— Как же вы можете быть счастливой женщиной, если не любите?

— Почему любовь должна быть постоянно? Была и прошла. Ну нет ее сейчас, и нет, зато есть что-то другое. Несмотря ни на что я продолжаю жить счастливой полноценной жизнью.

— Не могу в это поверить. Вы не производите впечатления “железной леди”, скорее похожи на розу в куске льда. Возможно, вас и любят мужчины, но главное — никого не любите вы. Ведь любовь это когда любишь сам.

— Может быть, мне чего-то и не хватает, но у меня нет времени задумываться об этом. Я так занята работой, учебой и своими увлечениями, что просто некогда грустить.

— Это некогда и есть бегство от себя.

— Вы не правы, одинокая женщина не обязательно всегда испытывает дискомфорт. Пусть у меня и нет всего, чего бы хотелось, но есть главное, что не позволяет мучиться по вечерам от одиночества. Это и мама, ребенок, и мои увлечения. К тому же, я учусь, получаю второе образование, и что бы там ни было, я счастливый человек.

— Мне кажется, у вас есть далеко не все, чего бы вы хотели.

— А так и не бывает.

— Бывает, когда есть главное.

— У меня оно есть. Не верите? О таком можно только мечтать! Скажете, что я неискренна?

— Разве самообман бывает неискренним?

Загадочно помолчав, Анна Викторовна произнесла:

— Вы удивительный человек. Таких мужчин я в своей жизни не встречала. Вы женаты?

— Да, но только живу один.

— Почему же?

— Жена меня бросила.

— Она вас не любит?

— Наверно, я не достоин ее любви, — задумчиво произнес Дмитрий.

— Чем же вы перед ней провинились?

— Видите ли, Анна Викторовна, я просто позволил ей быть собой — то есть свободной от моей любви. А в результате получил то, что и должен был получить. Чем больше я старался удовлетворить ее желания, тем хуже она ко мне относилась. Совсем как в сказке “о рыбаке и рыбке”. Я понял, что женщина существо слабое и несовершенное, ей свобода противопоказана. Получив независимость, она не знает, что с ней делать, и начинает совершать глупости, не задумываясь о своем истинном предназначении.

— А в чем, по-вашему, истинное предназначение женщины? — кокетливо спросила Анна Викторовна.

— Я, конечно, могу ошибаться, но, по моему мнению, женщина создана для того, чтобы сохранять и развивать лучшее, что есть в мужчине.

Анна Викторовна в недоумении подняла брови, и внимательно посмотрев на Дмитрия, спросила:

— Ну, а без мужчины, женщина сама по себе что-нибудь значит?

По тону вопроса Дима понял, что в ближайшие годы Анна Викторовна ни с кем не вела дискуссий на подобные темы. Разговор задел ее за живое, из чего нетрудно было сделать вывод, что эта красивая женщина безмерно одинока. Она продолжала кокетничать, а Дмитрий старался делать вид, что не замечает ее безмолвных призывов. Это было проверенное средство вызвать подлинный к себе интерес.

— Вам это покажется странным, но женщина создана для мужчины, и только в единстве с ним может наиболее полно реализовать себя. Если смысл женщины заключен в ее способности к продолжению жизни и дан ей изначально, то мужчина вынужден искать свое предназначение. Например, если девушка скажет, что смысл своей жизни видит в хорошей дружной семье, то все воспримут это не только как удовлетворяющий, но и благопристойный ответ. А вот для юноши он явно недостаточен. Даже если мужчина смысл своей жизни видит в детях, то вряд ли это будет наивысшая оценка прожитой им жизни. От мужчины ждут чего-то большего, чем просто хорошей семьи. И прежде всего он сам ждет от себя большего. Одним словом, мужчина не для женщины создан.

— А для кого?

Дмитрий не ответил. Он просто не знал ответа.

— У каждого свой долг перед Вечностью, — задумчиво проговорил Дмитрий и поразился собственным словам. Произнесенное прозвучало для него необъяснимым откровением.

— Вы говорите непонятные вещи, — сказала Анна Викторовна.

Сказанному им самим Дмитрий удивился даже больше, нежели его собеседница.

Неожиданно дверь открылась и в палату вошла Мария со шприцем и ваткой в руке.

— Ну что же, — произнесла как ни в чем ни бывало инструктор, — теперь вы все знаете, и сможете сами делать упражнения.

Не прощаясь, Анна Викторовна повернулась и вышла из палаты. Но по тому, как она закрывала за собой дверь, Дмитрий понял: эта женщина обязательно придет еще, причем именно к нему, и возможно, совсем скоро.

Мария казалась расстроенной. Она с укором посмотрела на Дмитрия, отчего у Димы возникло чувство необъяснимой вины. Не успел он произнести и двух слов, как медсестра сделала уколы и поспешно вышла из палаты.

— На хрена ей твои рассуждения, — обращаясь к Дмитрию, сказал сосед. — Ей мужик нужен, а не философские беседы. Бабы хотят, чтобы их не понимали, а трахали.

— Верно. Бабы — куриное племя, чем больше их топчешь, тем они глаже становятся.

“Они не понимают, просто не понимают, — в отчаянии подумал Дмитрий. — Мне вовсе не это нужно. — А что же ты хочешь от этой женщины? — Ничего. Мне ничего от нее не нужно! Спасибо за то, что она есть, что поговорила со мной”.

— Хватит вам демагогией заниматься. Вот послушайте лучше, какой я анекдот прочитал. Из темной парадной раздаются мужской и женский голоса: “Да не при ты колено, не при”. — “Да это не колено”. — “А, ну тогда при”.

Все засмеялись.

Только Дмитрий не усмехнулся, и в который раз почувствовал себя “белой вороной”.

Он всегда испытывал симпатию к альбиносам. Возможно, потому, что так же как и он сам, они часто оказывались в положении отверженных. Однако сейчас Дмитрий почему-то не почувствовал себя гордым непонятым одиночкой, противостоящим безликой и равнодушной толпе, не ощутил отчаяния, которое испытывал прежде, оказываясь в окружении людей, абсолютно чуждых ему по духу. Если раньше в другом человеке Дмитрий видел прежде всего постороннего, незнакомца, то теперь почувствовал, как что-то изменилось — окружающие люди перестали быть чужими, зато чужим стал он.

Всегда было неприятно оказываться в положении аутсайдера, но Дмитрий постепенно свыкся с этой ролью. Большинство людей, с которыми приходилось сталкиваться, видели в нем чужака, хотя, по правде говоря, он и не старался казаться своим. Долгий опыт общения научил — лучше оставаться самим собой, тогда быстрее найдешь единомышленников. Попытки приспособиться никогда не приносили успеха, оставляя лишь горечь разочарования. Часто Дмитрию казалось — из него просто делают чужого. Необъяснимым образом его как-то сразу отличали, присваивали кличку и группировались против. И хотя Дмитрий вовсе не стремился к одиночеству, однако часто ничего не оставалось, кроме как быть самим собой. Таким образом невольно Дима оказывался в положении чужака, причем почти всегда против своего желания. Почему это происходило, Дмитрий понять не мог. Он вовсе не считал себя особенным и не стремился выделиться среди окружающих, пытаясь лишь всегда оставаться самим собой, даже если приходилось идти против мнения большинства. Дмитрий старался не вмешиваться в дела других людей, но рано или поздно происходило одно и то же — его изгоняли, как изгоняют чужака. И хотя Дмитрий ничего не нарушал и старался ни с кем не конфликтовать, однако всегда чувствовал, как отношение менялось и он постепенно становился вначале не своим, а затем чужим. Попытки разъяснить суть своей позиции и перебороть, как ему казалось, ошибочное представление о нем только еще более отделяли его от окружающих. И это все несмотря на усилия разрушить стену отчуждения, возводимую не с его стороны.

“Может быть, я в чем-то виноват?” — неоднократно спрашивал себя Дмитрий и, размышляя над этим вопросом, каждый раз приходил к выводу, что в большинстве случаев вина его состояла лишь в том, что он всегда был самим собой. Даже строго соблюдая правила той или иной компании, через некоторое время Дмитрий все же вынужден был покидать своих временных приятелей. Правда, всегда находились те, кто с сожалением относился к уходу Димы, однако они никогда не стремились присоединиться к изгою. Несмотря на то, что остракизм вызывал тяжкие страдания, надежда найти своих все же не покидала.

С детства Диму научили соблюдать правила, и он твердо следовал установленному порядку. Но даже не нарушая привычных норм, он умудрялся совершить нечто, что неизбежно приводило к отчуждению. Наверно, Дмитрий все же нарушал какие-то неписаные законы, хотя это никогда не объявлялось во всеуслышание. Тем не менее, он всегда отчетливо ощущал момент, когда начинался процесс отчуждения. И хотя сроки превращения в чужого были различные, однако Дмитрий заметил, что когда он ничего внешне не нарушал, изгнание происходило намного быстрее, чем когда можно было предъявить ему претензии в игнорировании установленных правил.

Быть может, в свои тридцать с лишним лет Дмитрий все еще оставался ребенком, однако ему казалось, что дружелюбное приветствие и благожелательность окружающих самые что ни на есть искренние. Каждый раз, входя в тот или другой коллектив, Дмитрий убеждался, что существует сложная система взаимоотношений, построенная на негласном приятии и неприятии. Причем из всего того, что говорилось, на деле лишь небольшая часть составляла существо обсуждаемой проблемы; еще меньшее могло быть высказано вслух. Люди почему-то предпочитали скрывать свои подлинные мысли, даже когда призывали к искренности. Но самое главное — все сохраняли табу на обсуждение потаенного, что никогда и ни при каких обстоятельствах не открывалось. Дмитрий же, словно не замечая условностей, говорил то, о чем другие предпочитали умалчивать. Возможно, именно это и вызывало реакцию отторжения. Всегда находился какой-то предлог, и по степени его абсурдности можно было судить о силе желания избавиться от чужого. Дмитрий понимал, что самое лучшее — молчать, однако своей искренностью и непосредственностью невольно вынуждал собеседника рассказывать о сокровенном. Он открывал свою душу, не понимая, что тем самым вторгался в чужое пространство, заставляя людей замыкаться в себе.

Хотелось правды, но наивное желание добиться ответной искренности чаще всего приводило к негативной реакции, — Дмитрию отчетливо давали понять: или он будет соблюдать установленные правила, или должен покинуть коллектив. Да и зачем нужен тот, кто пришел играть и не играет.

От него требовали быть как все, а поскольку Дмитрий не мог или не соглашался выполнить это требование, и при этом еще объяснял причины отказа, он очень быстро вызывал раздражение даже у тех, кто еще недавно казался ему своим. Альтернативы не было: или он должен был быть как все, или оставался в одиночестве. Чаще выбирал себя, а значит одиночество. Но даже когда принимал условия игры и добросовестно подыгрывал, он рано или поздно все равно был вынужден уходить от чужих ему по духу людей, возвращаясь к себе.

Быть своим не получалось. Чужим он был гораздо естественнее, нежели когда старался приспособиться. Одиночество становилось судьбой. Чужой другим, наиболее близок он был себе самому, и что самое страшное, это начинало ему нравиться. Протестуя против положения аутсайдера, Дима, однако, был вынужден исполнять отведенную ему роль и постепенно настолько с ней свыкся, что она стала одной из наиболее успешных его ролей, хотя была столь же неудобна, как и средневековые рыцарские доспехи, одетые на голое тело.

Вынужденный быть везде чужим, Дмитрий не лишал себя надежды стать для кого-то родным и потому старался оставаться самим собой. Но быть естественным всегда было труднее, нежели играть отведенную роль. Каждый имел свою роль, тем самым вынуждая окружающих участвовать в разыгрываемом спектакле. Почему-то притворяться было гораздо проще, и воспринималось это гораздо естественнее, чем если бы кто-то вдруг сбросил маску и обнажил, каков он есть на самом деле. Дмитрия убеждали, что играть очень интересно — ведь можно менять маски, ничем при этом не рискуя, — но это были попытки оправдать либо сокрытие своей безобразной сущности, либо неспособность быть естественным. Одно казалось очевидным: люди охотнее соглашались играть ненавистную им роль, нежели быть самими собой, — возможно, потому что роль самого последнего негодяя воспринималась окружающими охотнее и была удобнее для игрока, нежели проявления своего подлинного Я.

Вскоре Дмитрий понял, что говорить правду — худшее из возможных нарушений правил игры человеческого театра. Наверно, потому, что жизнь и была пьесой под названием “поиграем в правду” — это когда все призывают быть искренними, клянутся в честности, а на деле стремятся обмануть друг друга, всячески пытаясь скрыть истинное. Играть эту пьесу удивительно заманчиво, поскольку суть ее составляет ложь, — когда говорить правду на деле означает лгать. Игра популярна и на редкость увлекательна, поскольку удивительно соответствует человеческой сущности. Кто по наивности принимает чьи-либо заверения в искренности за чистую монету, невольно нарушает порядок игры, произнося нелепые реплики вроде: “я говорю правду, одну только правду и ничего кроме правды”. По правилам полагается лгать, и тот, кто не делает этого, быстро исчезает со сцены, не получая никаких аплодисментов. Все в этой игре зависят друг от друга, все знают, как надо играть, и ждут от напарника того же, что и сами весьма искусно выделывают. Гениальным признается тот, кто умудряется придумать такую ложь, которую и сам принимает за правду, кому также верят другие игроки, в результате изгоняя “плохого” лжеца со сцены. Конечно же, он возвращается, но уже в качестве победителя в роли “баловня судьбы”.

Согласившись однажды, трудно выпутаться из этой захватывающей мистификации, не нарушая ее хода. Причем самым страшным проступком считается изобличение играющих. Такое не прощается никому, а нарушивший это правило сразу же объявляется изгоем.

Время от времени, участвуя в этой игре, Дмитрий так увлекался, что не замечал, как начинал лгать, а когда спохватывался, очень быстро обнаруживал себя вне сцены в привычной роли “аутсайдера”. Приходилось менять маски, поскольку иначе можно было навсегда оказаться обреченным на роль “странного”, “непонятного” или “ненормального”.

Однако с чем Дмитрий никак не мог согласиться, так это с восприятием и оценкой чего-либо непонятного как глубоко чуждого, а значит враждебного. “Но почему, почему, если не такой как все, так сразу чужой? И отчего странного или непонятного всегда воспринимают с опаской, будто он враг?” — спрашивал себя и других Дмитрий.