Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика


СТРАННИК

СТРАННИК

роман-быль

( мистерия )

Правду, одну только правду,

ничего кроме правды!

Санкт-Петербург

2004

ББК 84Р7

К 74

Бесприбыльное издание

Кофырин Н.

К 74 Странник: Роман-быль. - Тосно: Прана, 2004. - 412 с.

ISBN 5-86761-031-4

Мистерия. О странствовании в этом мире, о восхождении души человеческой,

о постижении Единства Мира и Закона Бытия.

(Продолжение поиска, начатого в романе

«Чужой странный непонятный необыкновенный чужак»)

ISBN 5-86761-031-4 © Н.В.Кофырин, 2004

Как хочется понять, что же происходит?

случайно всё или закономерно?

существует ли судьба? и что есть судьба?

имеет ли жизнь смысл или всё бессмысленно?

и что такое Смысл?

ради чего, вообще, всё это затеяно?!

Возможно, эти вопросы важнее ответов на них,

возможно, ответов вообще не существует,

а может быть, Ответ - он везде, во всём,

только мы его не замечаем,

потому что так легче, проще, привычнее.

Я - Мы - Вселенная — всё это жизнь,

и всё существует зачем-то, для чего-то.

Вот только зачем?

Должен, должен быть ответ!

И пусть он недостижим, но само постижение уже наполняет жизнь смыслом, который, безусловно,

везде и во всём

СМЫСЛ — ОН ВЕЗДЕ

“Испытай меня, Боже, и узнай сердце моё;

Испытай меня и узнай помышления мои.

И зри, не на опасном ли я пути,

И направь меня на путь вечный”.

Псалом Давида.

“Странник я на земле...”

Псалтырь 118:19

“А ту маленькую девочку я отыскал...

И пойду ! И пойду ! ”

Ф.М.Достоевский

рассказ “Сон смешного человека”

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Доброе утро.

— Здравствуйте.

— А вы что не здороваетесь?

— Здрасте.

— Здравствуйте, Дмитрий Валентинович.

— Доброе утро.

— А кино сегодня будем смотреть?

— Конечно, раз я обещал.

— А вечер отдыха состоится?

— Пока никто не отменял.

— Дмитрий Валентинович, зайдите ко мне в кабинет на перемене.

— Хорошо, Валентина Дмитриевна.

— Доброе утро.

— Здравствуйте, учащиеся. Ну как, к урокам подготовились?


— Подготовились. А можно пока у вас посидеть?

— Конечно, заходите.

— Здравствуйте, Дмитрий Валентинович.

— Привет. Ну, как дела? Да ты не плачь, а расскажи толком. Может быть, я смогу помочь.

— Вчера была контрольная работа, и мне четверку поставили, хотя я всё правильно написала. Теперь пятерки за четверть у меня не получается, хотя по всем остальным предметам я круглая отличница.

— Постараюсь помочь, поговорю с учительницей.

У двери его кабинета уже толпились в ожидании дети.

— У вас тепло. И так уютно. Совсем как дома. Когда к вам в кабинет прихожу, то забываю, что в школе. Так красиво... Даже лучше, чем дома.

— Это всё благодаря вам, вашим подаркам и рисункам.

— Я вот думаю: почему вы не такой, как другие учителя? Какой-то странный. Добрый очень.

— А можно вас сегодня проводить до дома?

— Спасибо тебе за это.

— Вы знаете, я с детства избегал шумных компаний, предпочитал держаться особняком, сам по себе. Иногда даже приходилось драться, чтобы не подчиняться общему мнению. Тяжело всегда оставаться самим собой. Но это лучше, чем пытаться приспособиться и быть как все.

В кабинет входили учащиеся, бросали портфели и усаживались, кто где мог.

— Покажите, пожалуйста, мультик, который мы смотрели вчера.

Включив видеомагнитофон, и в бесчисленный раз наблюдая за развитием сюжета, который уже знал наизусть, Дмитрий заметил, как у пятиклассницы Светы выступили слёзы, а Вика кулачком вытирает мокрые от слёз щеки. Кто-то из детей пытался сдержаться, а кто-то плакал вовсю. Дмитрий почувствовал, что и сам вот-вот расплачется, словно ему не тридцать семь лет, а семь. Он ощущал пульсацию чувств сидящих вокруг него детей, сопереживающих мультипликационному львёнку, чувствовал себя одним из них, словно вернулся в детство, слышал биение их сердец, искреннее горе, и любовь — одинокую, непонятую, спрятавшуюся, которая вдруг выплеснулась наружу, заставив содрогнуться, отчего мурашки поползли по коже, и от заполнившей пространство любви завибрировало всё вокруг, и его сердце тоже. Это детское переживание любви, когда что-то неведомое наполняет тебя изнутри, и не знаешь, что это, откуда, как выразить это чувство, и весь горишь, поднимаясь в небо, а чувство такое чистое, свободное от примесей и желаний, в нём заключены и боль и восторг, радость и горе, оно словно фонтан, разбрызгивающий слёзы любви, в которой счастье смешано с грустью, в котором нет ни чуточки страха, чистое, прозрачное как капелька росы, лёгкое как облачко, его невозможно выразить словами, и только слёзы могут рассказать о том, что происходит в душе.

Неожиданно раздался звонок.

— Ну, ребята, пора на урок. Досмотрим после. Я ведь вас никогда не обманывал. Помните наш девиз?

— Да. Каждый день одно доброе дело, одна новая мысль!

— Жалко львёнка, — сказала Вика, вытирая слёзы, — и папу его жалко.

“А ведь у неё, как и у многих, сидящих здесь, нет отца”.

— Добро победит, — категорично заявила второклассница Ирочка, - оно всегда побеждает. Потому что сильнее. Потому что Бог помогает добрым делам, а не злым.

— А что такое Бог?

— Это главный дух, помогающий людям творить добро. Победить зло можно только добром.

— Но каким образом? - удивился Дмитрий.

— Надо его полюбить. Ведь злого льва, наверное, никто не любит.

— Что же такое, по-твоему, зло?

— Это непонятая любовь.

“Откуда у второклассницы такие зрелые мысли?!”

— А правда, что вас хотят уволить?

— Я ничего об этом не слышал, — ответил Дмитрий, ощутив, как внутри что-то содрогнулось.

“Что ж, это для меня не неожиданность. Я был готов к этому с самого начала. Я знал, на что шёл, когда решил работать в школе”.

Он вышел из кабинета и побрёл по опустевшему школьному коридору. Вдруг из класса выбежала маленькая девочка и подбежала к нему. Увидев, что она плачет, Дмитрий присел на корточки и взял её за руки.

— Расскажи, в чём дело.

— Меня… меня, — плакала девочка, — у меня мальчишки ручку отобрали.

— Как тебя зовут? В каком классе ты учишься?

— Меня зовут Маша, я учусь в первом классе.

Дмитрий нежно сжал Машину ладошку в своей руке и направился в класс.

Учительницы в кабинете не было. Дмитрий долго и внимательно смотрел на притихших первоклассников. Ему вдруг показалось, что в лицах детей он видит их судьбы.

— У меня мальчишки, вот эти, — сказала Маша, вытирая слёзы, — постоянно ручку отбирают.

— Разве ты не знаешь «золотого правила»? — обратился Дмитрий к одному из провинившихся.

— Не знаю, — растерянно проговорил ребёнок.

— Поднимите руку, кто знает «золотое правило»?

Никто не ответил.

— Уверен, знает каждый, только забыл. Ведь это так просто. В далекие времена люди в разных странах открывали для себя это правило, и называли его золотым, потому что оно пригодно всегда и везде. Давайте и мы попытаемся сделать это важное для каждого открытие. Подумайте, как нужно себя вести всегда и везде, чтобы окружающие к вам хорошо относились?

Мальчик с первой парты поднял руку.

— Я думаю, надо быть добрым и не совершать плохих поступков.

Сразу поднялось несколько рук в разных концах класса.

— Надо помогать старшим, не обижать маленьких.

— Надо любить людей.

— Теплее, — ободрил детей Дмитрий. — Ну а как бы вы хотели, чтобы с вами поступали?

— Люди должны делать друг другу добрые дела.

— Всё теплее и теплее, — подбадривал детей Дмитрий. Теперь уже почти все тянули руки. — Если хочешь, чтобы тебе никто не делал зла...

— То и другим не делай, — прокричала девочка с первой парты.

— Молодец! — похвалил Дмитрий. — Ну а как нужно себя вести с окружающими?

Среди всех поднявших руку Дмитрий обратился к провинившемуся:

— Как нужно поступать с другими людьми, чтобы и они к тебе хорошо относились?

— Как хочешь, чтобы с тобой поступали, так и с другими поступай.

— Правильно! Молодец!

— Я и раньше это правило знал, — гордо заметил провинившийся, - только забыл.

— Если будешь всегда выполнять, то никогда не забудешь, — Дмитрий не удержался и погладил мальчика по голове. — А теперь возьмите ручки и запишите у себя в дневниках «золотое правило». Пусть ваши папа и мама тоже вспомнят это правило, которое они, возможно, забыли.

Дмитрий взял мел и стал на доске медленно выводить большими красивыми буквами заветные слова. “Как я счастлив, Господи! Спасибо тебе за эту чудесную возможность, ради которой я и пришёл в школу”.

Неожиданно в класс вошла завуч.

— Дмитрий Валентинович, не могли бы вы позаниматься с детьми до конца урока?

— С удовольствием.

Завуч ушла.

— Дядя, а вы кто?

— А как вы думаете, кто я?

— Наверное, волшебник.

— Да, наверное, — Дмитрий улыбнулся такой невероятной детской догадке. —А раз я волшебник, то давайте сочинять сказки, как добро и зло возвращаются к тем, кто их сотворил. Я начну, а кто-нибудь продолжит.

Дети тянули уже обе руки.

— А что делать, если тебя ударили и ручку отобрали? — спросила Маша.

— Если хочешь, чтобы тебе делали добро, делай сам, и оно к тебе обязательно вернётся. Кто-нибудь хочет сделать доброе дело?

Поднялся мальчик, и, подойдя к Маше, и вручил ей ручку и карандаш.

— Возьми, у меня ещё есть, — сказал он гордо.

Неожиданно и другие дети стали подходить и дарить Маше ручки, карандаши, фломастеры.

Дмитрий почувствовал себя счастливым.

Прозвенел звонок.

Маша протянула Дмитрию маленького плюшевого зайчика.

— Это вам.

— Спасибо. А тебе не жалко?

— Для вас не жалко.

Дети обступили Дмитрия и стали протягивать ему кто ручку, кто линейку, кто стирательную резинку, а одна девочка протянула свой вышитый платочек. Дмитрий не мог сдержать радости, которая переполняла его душу; он хотел обнять и расцеловать детишек, которые так смело и незатейливо возвращали ему любовь.

— Дядя, а почему вы такой добрый?

Дмитрий опешил.

— А разве плохо быть добрым?

— У нас учительница строгая, она ходит и всем только замечания делает. Вот и вам нужно быть построже.

Девочка, сказавшая это, взяла Дмитрия за руку и вложила свою маленькую ладошку в его ладонь. Сердце сжалось от счастья! Он не удержался и стал гладить девочку по голове.

— Меня зовут Ангелина.

“Почти как дочь”. И не сдержавшись, он поцеловал девочку в лоб.

“Ужасно!” Он вдруг подумал, как это может быть истолковано. Но остановиться уже не мог, и присев, продолжал гладить девочку по голове, нежно сжимая её ладошку в своей руке. А она вдруг обняла его руками за шею.

— Я бы хотела, чтобы у меня был такой папа.

Дмитрий чуть не заплакал. Стараясь не думать о дочери, однако, думая о ней, он продолжал гладить девочку по голове.

— Ты очень хорошая и добрая. — И не удержавшись, спросил: — А папа у тебя есть?

— Он уехал надолго на стройку. Он строгий, и не любит таких девочек.

Дмитрий вынул из кармана свой маленький талисман — игрушку, которую всегда носил с собой, и протянул Ангелине. Она улыбнулась. А Дмитрий плакал без слёз, испытывая огромную радость от не сдержанной нежности.

“Как я люблю, люблю, люблю!!! И эту девочку, и других, и всех, всех, всех! Ради таких мгновений стоит работать в школе. Я нужен детям, а они нужны мне. Я счастлив! Это подарок и награда за мои страдания. Спасибо, Господи, за счастье, которое даришь мне! Да, всё в мире уравновешено. Я приласкал чужую дочь, живущую без отца. Может быть, и мою дочь кто-нибудь приласкает?”

Позади стояла завуч и наблюдала за происходящим.

— Дмитрий Валентинович, мне необходимо с вами поговорить. В моём кабинете.

Когда они шли по коридору, завуч с недоумением спросила:

— А зачем у вас Библия? Вы прямо как на Голгофу идёте.

— Кто знает, кто знает…

Когда они зашли в кабинет, завуч сказала:

— Мне поступают сигналы от учащихся по поводу ваших уроков, которые больше напоминают проповеди. Вы задаёте детям такие сложные вопросы, на которые не всякий взрослый ответит. Например, что такое справедливость? или что такое любовь?

— А вот дети отвечают, и часто поражают меня своими ответами. Приходите ко мне на урок, и убедитесь сами.

— В школе дети должны прежде всего получать знания, — отрезала завуч.

— А мне кажется, главная цель образования — формирование нравственности, — мягко возразил Дмитрий.

— Вас давно пора отстранить от уроков, и, надеюсь, директор сделает это. А сегодня что ещё вы намерены устроить?

— Диспут на тему «Почему люди лгут?».

— Сомневаюсь, что директор разрешит проводить это мероприятие, поскольку ваши начинания нарушают эстетическое чувство детей. Вы большой ребёнок, ещё не наигравшийся. А школа не место, где можно играть с детьми.

— Я пришёл в школу, чтобы любить детей, и научиться у детей любви.

— Но вы не находите с ними общего языка! Дети бегут от вас! Вроде бы неглупый человек, а ведёте себя как идиот.

— Вы правы, так может вести себя только Идиот.

— Вас, наверное, не оценили в детстве, и от того возник комплекс неполноценности. У вас большие способности, может быть, даже талант, что и выделяет среди окружающих. Однако вы неправильно реализуете свои дарования. Вы просто задержались в детстве и потому часто поступаете как ребёнок. Вам в школе нельзя работать, поскольку дети не могут учить детей! Вы не любите людей! Хочу дать вам совет: не ждите пока вас ликвидируют и увольняйтесь по собственному желанию.

— У меня нет такого желания. Свой крест я понесу до конца!

— Вы хотели быть добрым со всеми, но это невозможно. Есть друзья и есть враги. Друзей нужно приближать, а врагов держать на расстоянии. Лично я бы вас в друзья не взяла, поскольку вы способны обмануть и предать. Вы слишком много знаете обо мне, и я не в состоянии относится к вам как к подчинённому. Вы разгадали меня, и я лишена защиты.

Выйдя из кабинета завуча, Дмитрий повстречал учительницу английского языка, которая заговорщически отвела его в сторону и тихо сказала:

— Вы знаете, ко мне приходят родители и рассказывают о том, будто директор скоро будет уволен, и на его место уже готовят завуча. И ещё, собираются подписи у учителей в поддержку вашего увольнения.

— Спасибо, что сказали. —Дмитрий грустно улыбнулся. — Простите, мне пора на урок.

Войдя в класс, он, как обычно, поздоровался и начал урок.

— Итак, что же такое закон: произвольное установление или утверждение некой закономерности? Откуда возникла потребность людей в законе? И почему люди нарушают закон? Возможно ли, когда ни в чём не повинного человека приговаривают к смертной казни?

— Закон что дышло, куда повернёшь, туда и вышло, — сказал один из учащихся.

— Как вам кажется, — спросил Дмитрий, — заповедь «не убий» есть произвольное установление, или в ней скрывается некая закономерность, как, например, закон всемирного тяготения?

Неожиданно в класс вошли директор с завучем и молча сели за последнюю парту. Это не только не смутило, но даже обрадовало Дмитрия.

— Что более удерживает человека от совершения преступления: страх наказания или голос собственной совести?

— По моему мнению, страх, — ответил один из учеников. — Потому что большинство людей не прислушиваются к голосу совести.

— А что такое совесть?

— Совесть — это чувство, которое не позволяет делать подлость!

— Замечательный ответ! — сказал Дмитрий.

— Совесть — это чувство справедливости!

— А если закон несправедлив, как поступать: по закону или по совести? — обратился Дмитрий к ученикам.

"По закону", — стали кричать с мест одни; "по совести", — кричали в ответ другие.

— Я рассказывал вам о древнегреческом философе Сократе, которого осудили за то, что он говорил правду и призывал жить по совести. Сократ оказался перед выбором: выполнять несправедливый закон, с которым не согласен, либо быть изгнанным, то есть отказаться от своих убеждений, или умереть. Что бы вы посоветовали Сократу?

— Лучше отказаться от убеждений, чем умереть.

— Я не могу отказаться от своих убеждений, поскольку это всё равно что отказаться от себя самого. Если предам свои убеждения, то тем самым скажу, что всё, чему я учил, была ложь.

— Лучше лгать, чем умереть!

— Солгать означает отказаться от себя, а это для меня равносильно смерти. Выходит, чтобы сохранить своё положение, я должен признаться, что всё, чему я учил, была ложь?

— Тогда остаётся только сбежать.

— Но если я сбегу, то тем самым признаю, что испугался защищать свои принципы, и не уверен в их правоте. А если останусь и приму смерть, то все начнут интересоваться, что же это за убеждения, ради которых человек пожертвовал своей жизнью.

После этих слов директор и завуч молча покинули кабинет. Как только дверь за ними закрылась, Дмитрий сказал:

— Я бы хотел, чтобы, когда это случится с вами, вы знали как можно и должно себя вести. Поверьте, жизнь поставит вас перед выбором: лгать или поступить по совести гораздо раньше, чем вы думаете. Итак, что же такое закон?

— Закон и есть совесть.

— Я тоже так считаю. Наша совесть — первый и непреложный закон для нас. А совесть, как сказал один мудрый человек, это голос Бога в тебе. Поступая по совести, ты поступаешь, как хочет от тебя Бог, то есть справедливо. Что, по вашему мнению, означают слова "Не в силе Бог, а в правде"?

— Сила Бога — правда, а правда — это справедливость.

— Что же такое справедливость?

— Справедливость — когда добро побеждает зло, когда правит Истина и правда побеждает ложь.

— А что же такое Бог?

— Бог и есть справедливость!

Раздался звонок.

— Дмитрий Валентинович, — сказал приоткрывший дверь кабинета директор, — пожалуйста, пройдёмте ко мне.

Когда они спускались по лестнице, директор сказал:

— Мне много рассказывали о ваших уроках, но я даже не подозревал что такое возможно. Неужели вы думаете, дети всё поняли?

— Уверен в этом. Я стараюсь подготовить их к жизни, к тому поступку, который, убеждён, каждому из них предстоит сделать.

— Мне кажется, детям не нужно много знать о своих правах. А то уже некоторые учащиеся отказываются убирать за собой в туалетах, заявляя, что это не входит в их обязанности. Эдак они завтра вообще перестанут быть управляемы и начнут делать что захотят.

В кабинете директора Дмитрий увидел завуча и учеников одного из классов, в котором преподавал.

— Ну что ж, ребята, — обратился к учащимся директор, — надеюсь, вы объясните суть своих претензий Дмитрию Валентиновичу. Кто начнёт?

Никто не ответил.

— Ну, смелее, смелее, — попытался подбодрить директор. — Нечего бояться.

— Может, мне выйти, если сказать в глаза смелости не хватает, — предложил Дмитрий.

— Нет, зачем же. Пусть они объяснят, почему не хотят посещать ваших уроков.

Тягостное молчание усилило напряжение.

— Они же дети, — попыталась разрядить ситуацию завуч, — они не могут сформулировать, бояться. Поднимите руки, кто согласен с тем, что Дмитрий Валентинович плохо преподавал, что его уроки проходили на низком профессиональном уровне. Не бойтесь.

Никто не ответил.

— Тогда Дмитрий Валентинович, я попрошу вас выйти и подождать в приемной, чтобы не оказывать давления на детей, — сказал директор.

Дмитрий вышел из кабинета и стал ждать в приёмной.

“Вот и случилось, что должно было случиться. Было ясно, что рано или поздно меня отстранять от уроков. Но иначе учить я не мог. Они решили избавиться от меня, и эта разборка только предлог. Слишком уж много я говорю и делаю того, что противоречит царящим в школе порядкам”.

— Ну что, как совесть? — спросил Дмитрий у детей, выходящих из кабинета директора.

— А при чём тут совесть? Как нам директор сформулировал, так мы и написали.

Появился директор и предложил Дмитрию пройти в его кабинет.

— Дети жалуются на низкий уровень преподавания предмета и просят освободить их от изучения права.

— Почему?

— Как они пишут в заявлении на моё имя: "мы не согласны с тем, что учитель использует только лекционную форму занятий и часть времени урока уходит на разговоры, не касающиеся данной темы".

— Но позвольте, они ведь сказали, что "не согласны".

— Что? А, это они просто ошиблись, — смутился директор. — На самом деле они согласны. Поверьте, за двадцать пять лет моей учительской деятельности таких заявлений не было.

— Но ведь недавно ученики одного из старших классов попросили освободить их от учителя математики, к тому же классного руководителя, однако вы пригрозили исключить из школы подписавших жалобу.

— Это не относится к делу, — взвизгнул директор. — Я всё стараюсь делать в интересах детей, и не могу допустить, чтобы из-за одного преподавателя школа находилась в состоянии скандала.

Читая заявление учащихся, Дмитрий обратил внимание на подписи своих любимых учеников.

— Не могу поверить, что Иванов и Сидорова подписали.

— Если вы думаете, что это я написал за них, то ошибаетесь. Дети уже давно выражали недовольство вашим стилем преподавания и выставляемыми вами оценками. Чем раздувать конфликт, поставили бы удовлетворительные оценки. Это ведь не принципиально. Может, и недовольных тогда бы не было. Лично я ставлю пятерки всем желающим. Ведь оценка не показатель знаний.

— Если мы сами будем показывать пример беспринципности, то чему тогда сможем научить детей, — возразил Дмитрий. — К тому же, в моём предмете быть беспринципным невозможно. Оценка должна быть справедливой.

— Тогда я должен буду на основании этого заявления издать приказ, по которому вы отстраняетесь от преподавания и лишаетесь учебной нагрузки.

— Но ведь это мнение учащихся лишь одного класса.

— Уверен, остальные присоединятся к данному заявлению.

— Не буду говорить о моральном аспекте ваших действий, но вы поступаете не по закону.

— Что ж, обращайтесь в суд.

— Мне бы не хотелось судиться.

— Тогда напишите заявление и уйдите тихо, по собственному желанию, без скандала. А я сделаю всё, чтобы эти заявления перестали существовать. В противном случае вам будет трудно устроиться работать в любой другой школе. Уж об этом я позабочусь. Но если вы откажетесь от того, что говорили, то я подумаю, сможете ли вы остаться у нас.

— Я не могу отказаться от своих убеждений. И чтобы отстоять свою правоту, я вынужден буду подать в суд на ваши незаконные действия.

— Простите. Возможно, я погорячился, — отступил директор. — Давайте заключим джентльменское соглашение. Вы будете вести уроки в тех классах, которые ещё не написали подобных заявлений. Но если это произойдёт, то я буду вынужден освободить детей от преподавателя, у которого они не хотят учиться.

— Тогда напишите приказ, по которому вы сохраняете мне учебную нагрузку в оставшихся классах.

— Договорились. Сейчас же и напишу.

Выйдя от директора, Дмитрий повстречал одного из своих любимых учеников.

— Как же ты подписался под этим заявлением?

— Это, наверное, за меня подписали. Я категорично отказался и других призывал не ставить подписи.

У кабинета Дмитрия ждала учительница физики.

— У меня нет урока. Можно к вам? — спросила она, улыбнувшись.

— Буду рад. Давайте выпьем чаю, — предложил Дмитрий.

— С удовольствием. Хотя я не за этим пришла. Я уже давно наблюдаю вас, и потому решила поговорить, чувствую — вы свой. Я вообще многое чувствую. Я открыла этот дар, когда находилась в больнице в состоянии клинической смерти. Видела, как лежу на операционном столе, как врачи копошатся над моим телом, и вдруг слышу, как кто-то говорит: "Ей ещё рано". Я поняла, что это был Бог. До этого я была неверующая, и отец у меня неверующий, и мать. А рассказываю я вам об этом потому, что мне кажется, если судить по вашему поведению, и вы пережили нечто подобное. Уверена, вы неслучайно пришли в эту школу.

— Я не могу об этом говорить. Вы всё увидите сами. Всё предрешено, и избежать судьбы невозможно.

— Да. Но разве не лучше работать спокойно, и не высовываться?

— Счастье всегда оставаться самим собой!

— Хочу дать вам совет. Когда я работала в прежней школе, то однажды на педсовете, защищаясь от необоснованных нападок завуча, сказала, что у всех есть недостатки. Но впоследствии поняла, что совершила ошибку. Сначала ко мне стали приходить проверять на уроки, потом необоснованно лишили учебной нагрузки, а через некоторое время на педсовете мне устроили настоящее судилище, причём безо всяких к тому оснований, — просто завуч не простила мне той маленькой критики и уговорила директора избавиться от меня. Работать стало невозможно, и когда предложили уйти по собственному желанию, мне ничего не оставалось, как согласится. А ведь я в школу пришла, потому что детей люблю; они для меня и радость, и счастье, и смысл жизни. Работать в школе для меня истинное наслаждение. И вот теперь, наученная горьким опытом, я стараюсь поступать более осмотрительно. Ведь здесь моя дочь учится.

—Я уже несвободен в своих поступках, и должен поступать, как требует от меня Бог.

— Говорят, что у избранных Божиих есть отметина — родинка на правой ягодице.

Прозвенел звонок.

— Простите, мне нужно идти на урок, — извинился Дмитрий. — Было приятно узнать в вас единомышленника.

Войдя в кабинет, где по расписанию у него был урок, Дмитрий решил опередить события.

— Считаю необходимым обратится к вам, господа учащиеся, и прошу: если вам что-то не нравится в моих уроках, скажите прямо сейчас. Я всегда учил вас, что первейший закон — это наша совесть, и поступать по совести, значит поступать по закону. Мой предмет, быть может, единственный, в котором слово и дело неразрывно связаны. И если я буду учить вас одному, а поступать прямо противоположно, вы посчитаете, что все мои слова о правде, законе, справедливости не имеют ничего общего с действительностью. Я пришёл в школу не только учить вас, но и учиться у вас. Все мы участники одного большого эксперимента.

Неожиданно в класс вошёл директор.

— По какому праву, Дмитрий Валентинович, вы ведёте урок? — Вопрос прозвучал как вызов. — Ведь вы отстранены от преподавания.

— Только не в этом классе.

— По моему приказу вы лишаетесь всей учебной нагрузки.

— А как же наше джентльменское соглашение?

— С вами никакие соглашения невозможны, вы не джентльмен.

— Но я не видел подписанный вами приказ.

— Хорошо, я вам сейчас его предъявлю.

Директор стремительно вышел из класса, громко хлопнув дверью.

— Очень жаль, что вы являетесь свидетелем произвола администрации школы. Я всегда учил вас поступать законно. Если вам не нравится преподаватель, внесите в устав школы право учащихся выбирать учителя, и я первый за это проголосую. Однако я абсолютно уверен, что директор, который на словах заботится о ваших правах, будет против такой вашей инициативы.

Дверь распахнулась, и в кабинет в сопровождении охранника вошли завуч и директор.

— Вот, пожалуйста, — срывающимся голосом сказал директор, — приказ номер сто тринадцать. В связи с многочисленными устными и письменными жалобами родителей и учащихся на низкий уровень преподавания предмета правоведения, за систематические нарушения режима работы отстранить Крестовского Дмитрий Валентиновича от проведения уроков.

— Вы поступаете незаконно и аморально, — сказал взволнованно Дмитрий. — Какой пример вы подаёте детям?!

— Это не ваше дело! — прокричал директор. — Покиньте помещение! А с детьми мы потом разберёмся.

Он подошёл к Дмитрию и схватил его за руку. Освободившись от захвата и стараясь сохранять хладнокровие, Дмитрий решительно произнёс:

— Поскольку ваши действия незаконны, то я не считаю для себя возможным в присутствии учеников сбегать с урока, даже под угрозой применения силы.

— Тогда мы вызовем медицинскую машину и отправим вас на психиатрическое освидетельствование, — взвизгнул директор.

— Что ж, попробуйте.

— Вы не в себе, вы попросту больны! — выкрикнул директор.

— Мне жаль вас, — спокойно ответил Дмитрий. — Вы жертва собственного произвола.

— Что ж, обращайтесь в суд. Для учащихся это будет прекрасный пример, как, обладая юридическими знаниями, можно отстоять свои права.

— Я не хотел, но теперь буду вынужден это сделать, чтобы показать детям, как важно уметь защищать своё человеческое достоинство.

— Пожалуйста. Только пусть учащиеся сами скажут, чем они недовольны. Скажите, дети, не бойтесь.

Класс молчал.

— Ну что же вы, не бойтесь. Почему вам не нравится учитель?

— Он угрожал нам, — сказал один из учащихся. — Говорил, что действует строго по закону, проводит эксперимент и смотрит, как мы себя ведём.

— Действительно, наша школа участвует в эксперименте, — сказала завуч, — и Дмитрий Валентинович один из его инициаторов. Ну а уроки вам его нравились?

— Не нравились. Он только и делал, что призывал поступать по совести.

— Почему же вы не сказали ему это?

По движению руки завуча дети вместе с ней покинули кабинет. Дмитрий с директором остались один на один.

Дмитрий чувствовал себя "заведённым", но, вспомнив о твёрдой решимости все проблемы решать любовью, усилием воли справился с волнением.

— Я всё понимаю, и потому вас прощаю. Во мне нет злобы, я даже люблю вас. А потому предлагаю выход: давайте не будем судиться и решим дело миром. Вы публично извинитесь передо мной, и если уж вам так надо, увольняйте меня в строгом соответствии с законом. Моя миссия в школе окончена!

— Не понимаю вас, — удивился директор. — Не легче ли уйти по собственному желанию?

— У меня нет такого желания.

— Но ведь отношение учащихся всё показало.

— Вы или не понимаете, что происходит, или обманываете себя. Я не могу уйти, как вы мне предлагаете, поскольку тем самым предам свои убеждения и то, ради чего пришёл в школу.

— Но поймите, дети не любят вас. Вот ещё одно заявление от учащихся, — мне вручили его на последней перемене. С вами никто не хочет работать. Все против вас. Уйдите спокойно по собственному желанию, и я обещаю, что никто не узнает о произошедшем.

— Не надо никаких закулисных сделок, поступите по закону и по совести. Я прошу только извиниться передо мной в присутствии учащихся и признать, что вы поступили незаконно и аморально.

— Если вам это облегчит душу, то я готов извиниться за некоторую некорректность. Хотя виноваты в произошедшем вы. Чем больше узнаю вас, тем больше прихожу к выводу, что вам нужно сейчас отдохнуть и полечить нервы. Послушайте моего доброго совета: напишите заявление по собственному желанию. Я даже готов отчасти преступить закон и уничтожить все заявления учащихся, а также приказ об отстранении вас от уроков, чтобы в дальнейшем он вас не дискредитировал.

— Я не торгую своими убеждениями. Поступите по закону и как подсказывает вам совесть.

— Конфликтный вы человек, Дмитрий Валентинович.

— Только потому, что не изменяю своим принципам?

— Если учащиеся вас действительно любят, докажите это. Организуйте где-нибудь вне школы кружок, и пусть дети к вам ходят. Поймите, я сделал всё что мог, но вы не оставили мне выбора. Я предупреждаю, если подтвердятся слухи, что вы писали письма девочкам, то вас осудят за развращение молодежи.

— Я понесу свой крест до конца.

Дверь открылась, и в кабинет вошли все заместители директора.

— Вот и женщины жалуются на вашу странность и излишнее внимание к проблемам любви.

— Вы допоздна засиживаетесь с девочками и мальчиками, и неизвестно чем вы с ними занимаетесь. Мне жаловались, что вы в присутствии девочек снимали пиджак, и даже обещали им поставить двойки, если они откажутся с вами танцевать.

Дмитрий грустно улыбнулся.

— Это ложь. Мне жаль вас. Наверное, тяжело идти против правды?

— И почему каждое воскресенье вы с детьми ездите на пикник? — в недоумении пожал плечами директор.

— И почему ваш клуб именуется «Белая ворона»? — ухмыльнулась завхоз.

— Мне сказали, что вы пьяным появляетесь перед детьми, — безапелляционно заявила заместитель по воспитательной работе.

— Я не употребляю спиртное, — спокойно ответил Дмитрий.

— Может быть, вам обратится к психотерапевту, отдохнуть, подлечится?

— Почему, вообще, мы должны вас терпеть?!

— Я люблю вас. Мне интересно работать с вами. Вы умные, добрые, красивые…

— Нам не нужна ваша любовь!

— Вы заставляете нас работать с вами только потому, что заявляете о своей любви? — сказала завуч. — Ради всех можно и пожертвовать собой.

— Уверен, — сказал директор, — если мы спросим детей, то абсолютное большинство будет против вашего присутствия в школе.

— Давайте проведем референдум, — поддержал идею Дмитрий.

— Незачем, итак всё ясно, — безапелляционно заявила завуч. — Вы просто ненормальный человек.

— “Безумным вы меня прославили всем хором. Вы правы. Из огня тот выйдет невредим, кто с вами день пробыть успеет, подышит воздухом одним и в ком рассудок уцелеет”.

— Пускай педколлектив решает вашу участь, — бессильно заявил директор. — Какое решение примут педагоги, так я и поступлю. Но лично у меня вызывает опасение состояние вашего здоровья. Может быть, вам, действительно, к психиатру обратиться? У вас неадекватные реакции.

— Многие учителя обращались к директору по поводу неадекватных реакций Дмитрия Валентиновича, — сказала завуч. — Все говорят, что он поступает не как нормальные люди. — И уже обращаясь к Дмитрию, завуч заискивающе произнесла: — Может быть, чтобы успокоить коллектив, вы обследуетесь у психотерапевта, принесёте справочку, и можно будет людям говорить, что вы здоровы.

— Не нормальный не означает больной, — спокойно ответил Дмитрий.

— Если вы здоровы, то трудно объяснить, почему вы говорите о какой-то своей особой миссии, что пришли работать в школу неслучайно.

— У меня такое чувство, что мы все участники эксперимента, который Дмитрий Валентинович ставит над нами.

— Прошу, не раздувайте конфликт, не настраивайте людей друг против друга. Поверьте, за вас никто не вступится.

— Я только говорю правду!

— Кому нужна ваша правда?! И вообще, правда — сомнительное понятие; возможно, это оборотная сторона лжи. Зачем, ради чего вы затеяли это? Вы что, за идею воюете?

— Да. Но если сдамся без боя, дети оправданно сочтут это предательством. Ведь я пришёл в школу с определённой целью.

— Вот это и страшно!

“А может быть, действительно, я не прав, и нужно оставить их в покое?” — размышлял Дмитрий, направляясь к своему кабинету. Уже у дверей он неожиданно столкнулся с учительницей математики. Эту молодую симпатичную женщину неуверенность в себе делала некрасивой.

— Вы вся дрожите, Тамара Глебовна. Может быть, выпьете со мной чашку чая, — предложил Дмитрий.

— Я дрожу потому, что вы подпитываетесь моей энергией, — ответила молодая женщина, кутаясь в платок.

Ответ удивил Дмитрия, и он улыбнулся.

— Знаете, если бы голосовали за ваше увольнение, то я бы поддержала это решение, — задиристо произнесла Тамара Глебовна. — После общения с вами людей колотит. В вас много категоричности. Вы не живёте в реальном мире. Ваш мозг это компьютер, всё запоминающий и анализирующий. Хотите сделать из себя бабочку, но за счёт выкачивания энергии из других. Вы и моей энергией подпитываетесь. Ваше негативное воздействие требует очищения.

— По вашим словам, я просто демон какой-то, — улыбнулся Дмитрий.

— Да, в вас есть нечто великое. Сила излучения вашего мозга заставляет меня дрожать. Но вы излучаете вибрации низшего уровня, оценивая людей с точки зрения собственной выгоды. В вас работает только мозг, но отсутствуют чувства. А ведь только чувства могут помочь понять.

В кабинет вошла миловидная женщина средних лет.

— С вами можно поговорить, Дмитрий Валентинович? Мой сын, он учится в третьем классе, недавно украл у меня из кошелька крупную сумму и купил себе игрушку. Отца у нас нет, я постоянно на работе, и справится с сыном у меня нет никакой возможности. А тут ещё к нам стал приходить мой знакомый по работе, собирается на мне женится. Так Миша стал убегать из дома. Но главное врёт и крадёт деньги. Помогите.

— Мне кажется, ваш ребёнок чувствует себя дома чужим. Он понимает, что поступил плохо, но оправдывает себя тем, что вы его не любите. Игрушка — это компенсация за вашу нелюбовь, а кража лишь способ привлечь к себе внимание, может быть, даже отомстить; ведь он вас ревнует.

— Как же быть?

— Главное, не дать развиться отрицательной самооценке, и чтобы на нём поставили клеймо «трудного». Я постараюсь убедить вашего сына совершить добрый поступок, тем самым, перечеркнуть плохой, — подарить игрушку, купленную на украденные деньги, школе, чтобы ей пользовались и другие дети. Это вернёт ему самоуважение. Если он будет считать себя хорошим и видеть, что и другие его таковым считают, то впредь не совершит подобного. Это для всех детей станет хорошим примером. Я хочу, чтобы они научились делать добрые дела, почувствовали, что дарить гораздо приятнее, чем получать. А от вас требуется сделать всё, чтобы сын почувствовал вашу любовь.

— Спасибо за помощь.

В дверь кабинета постучали.

— Простите, Дмитрий Валентинович, я мама Ангелины. Хочу попросить: откорректируйте, пожалуйста, ваши отношения с моей дочкой. — В голосе женщины звучала озабоченность, а глаза почему-то улыбались. — Дочка мне заявляет: “добрее нашего социолога нет”. Считает, что вы ей нравитесь, что она права, и всё тут. Мы учим, что у чужих нельзя брать подарки, а она почти каждый день приходит от вас с подарком. Другие тоже дают ей игрушки, но она не всех любит одинаково. С одной стороны, я с ней согласна, а с другой стороны, говорю ей: “дочка, ты своё мнение можешь иметь, но прежде чем у кого-то брать подарки и куда-то идти ты должна спрашивать разрешения у мамы”. Ей ведь только семь лет. Её никто не наказывает. Отец с нами не живёт, но есть другой мужчина. Все её только балуют. А тут ещё вы, самый добрый, самый хороший.

Дмитрий улыбнулся.

— Я пришёл в школу любить детей.

— Да, я согласна, что вы можете её любить. Но всё равно, вы же преподаватель, и она должна соблюдать приличия. А то дочка нам заявляет: “вы меня так сильно не обнимаете”. Как же мы можем так сильно её обнимать? Ну чмокнем, ну там, поцелуем. Я ей говорю: “дочка, ты так и будешь ходить и обниматься?” А она отвечает: “не могу, я ему слово дала”.

— Моё нежное отношение к Ангелине объясняется ещё и тем, что она очень похожа на мою дочь, — попытался объяснить Дмитрий, — даже имя схоже.

— Только, пожалуйста, так сильно её больше не прижимайте. А то она говорит: “мне так понравилось, даже воздуха не хватало”.

— Любовь — дар, который даётся всем, но реализовать его удаётся не каждому; это искусство, и научиться ему можно только любя. Загасить чувство легко, а зажечь вновь очень трудно.

— Она у меня такая открытая, хочет быть центром внимания. Очень любит целоваться, обниматься, вся такая лизунья.

— Я не считаю нужным одергивать тех, кто хочет проявить свою любовь. Не нужно лишать детей детства.

— Я согласна с вами. И тем не менее, у меня к вам пожелание: вы её, пожалуйста, любите поменьше.

Мать Ангелины улыбнулась. Улыбнулся и Дмитрий.

А в кабинет уже входила другая посетительница.

— Дмитрий Валентинович, помогите Вике. Я её бабушка. Каждый день уроки делаем, а ей всё двойки ставят. Я не знаю, чего они хотят от ребёнка. Девочку доводят, что она уже сумасшедшей сделалась. Оценки ей ставят несправедливо. А всё потому, что мы не можем заплатить за репетиторство. Пенсия у меня маленькая. И никто не хочет войти в положение. А у Вики врождённый порок сердца и одно лёгкое удалено. Мать от неё ещё в роддоме отказалась, а кто отец неизвестно. Вика осталась на нашем попечении. После уроков она у вас всё пропадает. А пусть лучше уроки учит. У вас ведь неблагополучные дети собираются. Я очень беспокоюсь за неё, очень.

Утирая глаза платочком, бабушка вышла из кабинета. Но дверь закрыться не успела, потому что уже другая женщина просила разрешения войти.

— Я пришла поблагодарить вас за помощь, которую вы оказали моей дочери. Благодаря вашему содействию учительница переэкзаменовала дочь, и Таня сдала на пятёрку. Сбылась её мечта, она стала круглой отличницей! Спасибо.

— Ради этого я и работаю в школе.

— Вы необычный человек! — Женщина протянула пакет с печеньем. — Вот, пожалуйста, примите угощение для детей.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошла молодая миловидная женщина. Дмитрию сразу понравились её глаза — глубокие тёмные вишни, и лицо — пример редкой одухотворённой красоты.

— Долго не решалась прийти за советом, но, наблюдая со стороны, поняла: дети вас любят и тянутся к вам. Меня зовут Елена Юрьевна. Вот захотела посоветоваться по поводу своего сына Тараса.

— Знаю его, — сказал Дмитрий, — присаживайтесь, пожалуйста.

— Дело в том, что мой муж военнослужащий, и мы практически не видимся. Сын растёт без отца, и я чувствую, как они всё более становятся друг другу чужими. Жить вместе с мужем мы не можем, так как там нет условий для учебы Тараса, да и устала я мотаться по военным городкам. Молодость проходит, а я ничего в жизни не видела кроме погон, да степи. Мне не хватает общения, я хочу учиться, стать больше, чем просто жена. А муж не понимает этого, и только говорит: "потерпи ещё пять лет до окончания срока службы". Да я через пять лет старухой стану!

Последние слова были криком отчаяния.

— Но ведь вы понимали на что соглашались, когда выходили замуж за военного, — как можно тактичнее произнёс Дмитрий.

— Я тогда совсем девчонкой была, и конечно, мало что понимала.

— Но вы любили вашего будущего супруга?

— Мы просто дружили, а потом он предложил мне выйти за него замуж. Я согласилась. Правда перед самой свадьбой вдруг начала понимать, что делаю что-то не то, прибежала посоветоваться к маме, и она сказала, чтобы я отказалась, пока не поздно. Но я не могла обмануть Вадика. Он такой добрый, честный, открытый. Мама плакала на нашей свадьбе, глядя, как я повторяю её ошибки. Нет, я не была беременна. Потом родился Тарас, и на некоторое время я забылась. Но уже спустя год вновь стала ощущать наше с мужем несоответствие, хотя все говорят, что мы идеальная пара. Свекровь считает, что я слишком хороша для её сына. Теперь я отчетливо осознала, что не люблю мужа, но что делать, не знаю.

— Зачем же выходили замуж без любви?

— У меня в то время с матерью были конфликты, и я хотела уехать из дома. Муж увёз меня. Я сама тогда не знала, чего хочу, и не представляла, что означает посвятить жизнь мужу. Я думала, сумею воспитать в себе ответное чувство, хотела создать семью, думала, что смогу ответить благодарностью на любовь супруга. Но теперь понимаю — заблуждалась. Женщины все так думают: что полюбят, смогут ответить взаимностью, выходят замуж, чтобы иметь дом и семью. Ну а если бы все сидели и ждали своей идеальной любви, сколько бы женщин остались одинокими? и как бы тогда рождались дети?

Она словно оправдывалась.

— А разве лучше, когда дети рождаются без любви? — осторожно спросил Дмитрий.

— Да, вы правы. Сын — отражение нашего брака. Он растёт без любви. С отцом у него почти нет отношений. Я всегда хотела иметь мальчика и девочку, но недавно поняла, что больше у меня детей не будет. Вначале муж говорил, что ему всё равно, а недавно сказал "как ты хочешь". Но я уже не хочу.

Самооправдание всё более перерастало в раскаяние.

— Да, все проблемы от нелюбви. Все!

В кабинет вошла маленькая девочка, та самая, которой Дмитрий помог утром.

— Здравствуй, Маша.

— Здравствуйте. Я тебе подарок принесла.

Она протянула Дмитрию маленького плюшевого зайца.

— А тебе не жалко?

— Для вас — нет.

Дмитрий вдруг вспомнил слова Машиной бабушки: "Не будет с неё толку, — нагулянная она".

Девочка взяла из шкафа несколько кукол, и, расположившись на диване, стала с ними играть.

— Дети вас любят, — улыбнулась Елена Юрьевна.

— Я пришёл в школу любить детей, любить практически, воплощая, что считаю истинным. Вот только взрослые мешают. Меня удерживают здесь только дети. Я хочу, чтобы моя любовь разбудила в них ответное чувство, чтобы они не боялись любить, хочу их научить любить несмотря ни на что, хочу открыть счастье самопожертвования.

— Вас сожрут!

— Такова моя судьба! Когда я решил пойти работать в школу, то предполагал, что вряд ли смогу в ней уместиться, знал, что буду отвержен, изгнан.

— Как же вы сознательно идёте на такую м?ку?

— Как? Только превратив происходящее в эксперимент над собой. Я живу как в последний день. Ведь завтра может и не быть. А потому спешу делать добро, люблю без страха. Источник моей силы в любви детей; и кроме неё у меня нет ничего. Ради них я пойду до конца, чтобы показать, как можно бороться любовью, и даже проигрывая, побеждать. Я должен собственным примером научить побеждать зло добром, показать, как любовью можно добиться всего, чтобы они поверили во всемогущество любви. Я не знаю, что будет, но чувствую, что всё идёт по плану, по Божьему плану.

— Вы пророк!

Прозвенел звонок.

— Скоро придут дети, — сказал Дмитрий. — Надо купить пирожков, чтобы было чем их угостить. А то ведь они всегда голодные.

— Мне уйти?

— Если вам интересно, можете остаться.

Дмитрий спустился в столовую. Там обедали первоклассники.

— Приятного аппетита, — нестройным хором обратились к Дмитрию дети.

Он купил все оставшиеся пирожки и попросил уложить их на поднос.

— У вас, наверное, есть дети, — сказала буфетчица. — Вы их, похоже, очень любите.

— Здесь все дети мои.

К буфету подошла девочка.

— Купи пирожок, — попросила она у Дмитрия.

— Угощайся, — он указал ей на поднос.

Увидев своих знакомых первоклашек, Дмитрий подошёл к их учительнице.

— Я хотел бы пригласить детей на мультфильм, который давно обещал им показать.

— Нельзя нарушать распорядок работы группы, — жёстко ответила учительница.

— Возьмите нас, волшебник, — почти плача, просили дети, — возьмите. Эта учительница злая.

Когда Дмитрий вернулся с полным подносом пирожков, его маленький кабинет был уже полон учащихся различных классов.

— Сегодня предлагаю посмотреть фильм о том, стоит ли бороться со злом, — сказал Дмитрий. — А после просмотра, как обычно, обсудим.

Неожиданно в кабинет вбежала семиклассница Марина с двумя огромными пакетами в руках.

— Это вам, — она протянула пакеты Дмитрию.

— Ты хотела сказать, всем нам, — улыбаясь, уточнил он.

Марина кивнула и стала выкладывать на стол бананы, лимонад, шоколад, печенье. Дети обступили её и с удивлением смотрели на груду лакомств.

— Ты что, клад нашла? — спросил один из ребят.

— Нет, просто отец дал мне на подарок, вот я и решила всех угостить.

“И её называют «трудным, бездушным ребёнком»?” — подумал Дмитрий.

— Мы тоже принесли конфет, — сказали братья Коля и Толя.

— А я пирог принёс, — сказал Гоша, и, смущаясь, пояснил, — сам испёк.

Дмитрий разрезал купленные пирожки, разделил все угощения по количеству присутствующих, чувствуя, что сможет накормить и пять тысяч человек.

— Как вы прекрасны, когда улыбаетесь, — сказала Елена Юрьевна. — Всё вокруг переворачивается и становится волшебным! Начинают происходить невероятные вещи. Как в Зазеркалье! И это делаете вы!

Дмитрий улыбнулся.

— В детях я вижу себя. Словно мои чувства стоят передо мною. Ко мне приходят прежде всего одинокие и отверженные, гонимые и забытые, живущие, как правило, без отца, чужие в собственной семье. Всех их отличает одно — их никто не любит. У меня же они находят то, чего лишены дома. Здесь они могут открыть свою душу, понять своё самое сокровенное желание, здесь они не боятся любить и быть добрыми. Всем им не хватает любви!

Какое удивительно чистое переживание дарят они мне. Никогда я не испытывал ничего подобного. Хочется полностью раствориться в этом чувстве удивительной гармонии с миром. В школе я учусь любить и друзей и врагов, стараюсь зажечь в сердцах детей лампадку любви, которая будет согревать своим теплом их души в суровой жизни. Я люблю детей, они любят меня. И нет большего счастья, чем эта любовь. Всё остальное тленное. Что ещё нужно для счастья?

В школе я впервые увидел себя и учителей глазами учеников, и понял, что взрослые — это поглупевшие дети. Дети ещё не научились скрывать своих чувств, не разучились любить, и не боятся любить, — это и отличает их от взрослых. Ничто не может определить человека истиннее, чем детское сердце.

Для детей я стал своим. Чего нельзя сказать о взрослых. Опыт любви к детям привёл меня к поразительному выводу: чем больше любви отдаёшь, тем больше её становится. Главное отличие любви от её миражей в том, что она возвращается тебе с избытком!

Дети — выражение желания жизни вечной, потребность оставить себя в вечности, чтобы когда-то вернуться к себе.

Когда фильм закончился, Дмитрий спросил:

— Ну, как кто понял фразу "быть или не быть?"?

— Быть самим собой означает отстаивать свою правду и бороться до конца; не быть — покориться, приспособиться.

— Так смириться со злом или бороться?

— Покориться злу, значит начать служить ему.

— У него безвыходная ситуация, — сказал семиклассник Вова. — Или противостоять злу или покориться. Лучше уж бороться.

— Но что заставляет людей трусить и приспосабливаться? — Дмитрий задавал наводящие вопросы, вместе с детьми ища ответ, который дети ему, он был уверен, подскажут. — Что заставляет людей творить зло?

— Страх смерти.

— А я смерти не боюсь, — сказал вдруг пятиклассник Саша. — Всё равно умирать; раньше или позже - неважно.

— Когда люди злые умирают, они могут посмотреть на себя со стороны и на себе оценить, как больно зло, чтобы в следующей жизни это исправить и не попасть в ад.

— Мне кажется, ад — это боль тех несчастий, которые ты делал другим людям.

Дмитрий с восхищением посмотрел на Сашу из третьего класса, сказавшего эти слова.

— Когда человек совершает нехороший поступок, то он чувствует, что этого делать было нельзя, и ему становится плохо.

— Бог отправляет души на Землю, чтобы они могли исправиться. Он даёт шанс исправить душу добрыми поступками.

— Если плохо жил, то исправить ошибки, а если жил хорошо, то помочь тем людям, которым жить трудно.

— У человека есть выбор: или он будет плохим человеком, или будет совершать хорошие поступки.

— Кто делает добрые дела и думает, что будет спасение и Рай, тот служит Богу.

— Чтобы служить Богу, нужно быть священником.

— Священник — он такой же грешник. А свечки зажигать, да иконы ставить, не такое уж трудное дело, если только они действительно верят. Бог может помочь и тому человеку, который не сидит в церкви и не молится иконам, в том числе и преступнику.

— Для чего помочь?

— Чтобы он раскаялся и начал новую жизнь. Если бы люди поверили Богу, то не грешили бы, и не было бы войны.

— А что означает верить в Бога? — спросил Дмитрий.

— Это значит отдаваться в его руки, — не размышляя, ответил Вова.

— Что же лучше: пострадать за добрые дела или за злые?

— Лучше за добрые.

Дверь отворилась и на пороге появилась завуч.

— Что вы тут делаете? — грозно спросила она, обращаясь к детям. — Школа уже давно закрыта. Немедленно все по домам.

— А меня дома никто не ждёт, — сказал пятиклассник Коля.

— А у меня мама на работе.

— Неважно, — отрезала завуч. — Школа должна быть свободна от детей!

Прощаясь, дети стали покидать кабинет.

— Почему вы молчите, — спросила Елена Юрьевна, когда они несколько минут сидели одни.

“Женщины стремятся говорить, лишь бы заполнить тишину, которая кажется им пустотой, тогда как тишина наполнена беззвучным общением душ”.

— Самый лучший собеседник тот, с кем можно поговорить молча.

— Вы женаты?

— Разве это имеет отношение к нашему разговору?

— А по профессии вы кто?

— Человек.

— Просто я пытаюсь всё взвесить, —извиняющимся тоном сказала Елена Юрьевна.

— Не хочу ломать ваших весов, — объяснил Дмитрий. — Вам не понять меня словами, как чувств моих не угадать. Лишь в тишине глаза глазами подскажут, где себя искать. Нет, не могу себе солгать я и причинить собою зло. Как невозможно без страданья замерзшему вернуть тепло. Пускай уж лучше в онемении душа продолжит свой полёт. К чему напрасные волненья, ведь это вряд ли кто поймёт. Другому зла не пожелаю, того, что сам испил сполна. Я вас прекрасно понимаю, хоть вы и не моя жена. Да, вы прекрасное созданье, достойное больших высот. Но не постичь вам мирозданья, что вас к себе не позовёт. Возможно степь прекрасней моря, но мне милее страсть воды. У вас совсем иная доля, моя же — радость от тоски. Мне счастье приторное тошно. Я всех люблю — меня никто. Любить меня, признаюсь, сложно. Мне нужно всё, иль ничего. А вы созданье компромисса. Вы женщина — и это всё! Непостоянная Мелисса, вам хочется и то, и то. Но выбор — это испытанье, чудесный шанс познать себя, проникнуть в тайну мирозданья, чтоб обрести второе Я. Но вам совсем другое нужно: покой, достаток и уют. А мне желанье это чуждо. Любви безумца не поймут! Да и кому нужны терзанья души, стремящейся летать. Нужны мне чувства, а не знанья, как научиться ложь прощать.

— Вы человек из космоса! — восхищённо произнесла Елена Юрьевна. — Но призываете к невозможному. Такое бывает только в мечтах. Вы призываете, но не зовёте за собой.

— У каждого свой путь.

— Мне казалось, такое бывает только в романах и мечтах. Я не верила, что это возможно.

Дмитрий выглядел слегка равнодушным, хотя его страстно тянуло к ней, притом, что он понимал: рано или поздно она уйдёт к мужу.

— Если честно, мне не по себе от мысли, что я так и не узнаю настоящей любви — взаимной, бескорыстной, жертвенной. Но главное для меня — свобода! А любовь уже несвобода. Что ж, за всё в жизни приходиться платить, и это справедливо. Выбирая одно, отказываешься от другого. Нет, я не монах и не убеждённый холостяк. Я бы хотел найти женщину, которая была бы счастлива от одного лишь присутствия рядом со мной. Но вряд ли это возможно. Брак не самое лучшее место для любви.

— Почему? Разве вы не хотите счастливой семьи?

— Зачем мучить себя желанием невозможного. То, что со стороны кажется счастьем, часто оказывается взаимным мучением. Что хорошо для одного, бывает невыносимо для другого.

— Хорошая семья — это семья, в которой всем хорошо.

Дмитрий чувствовал, что признание невозможного постепенно перерастало в желание этого невозможного.

— А что для вас в жизни самое главное? — спросил он.

— Вот опять думаю, — словно извиняясь, усмехнулась Елена Юрьевна.

— Ну а заветное желание у вас есть?

Она на мгновение задумалась, и, взглянув ему в глаза, тихо произнесла:

— Космическая любовь!

— А что это, вы знаете? — спросил Дмитрий. Она не ответила. — Возможно, это когда любишь несмотря ни на что, ничего не требуя взамен.

— Вы говорите, как я сама думаю.

— Это потому, что я человек из космоса.

Они долго молчали.

— Мне очень хочется рассказать вам сказку про капризную принцессу и её верного рыцаря, который не стал для неё принцем, а увёз из прекрасного дворца в далёкую чужую страну, где им вместе пришлось пережить много всего. Там принцесса изменилась и даже перестала капризничать, но чувствовала, что-то неладное творится с ней, и в душе её холодно. И за то, что принцесса не испугалась в чужой стране и поняла, что весь мир огромен и прекрасен, послал ей бог волшебника, который растопил сердце принцессы. Но он был ещё и поэт, и художник, и увидел в принцессе то, что не заметил верный рыцарь. И тогда стало грустно волшебнику. А принцесса была так счастлива, что захотела поделиться этим счастьем со своим верным рыцарем. "Может быть, тогда он сумеет стать прекрасным принцем", подумала она. Это очень длинная сказка и пока без конца.

Они долго молчали, окунувшись каждый в свои чувства.

— Чего хотите, угадайте, что, право, очень нелегко. Себя вы всю хоть изломайте, но лишь поймите — для чего? В погоне за семьей счастливой, где радость и любовь во всем, вам никогда не стать любимой, не вспоминая о былом. Мне жаль, однако сожаленья вам не позволят стать собой. Нужны свои нам повеленья, а не чужие наставленья, как сотворить судьбу мечтой. Нам не понять себя без боли и не простить, не согрешив. Не разделить с тобой нам доли, пока не будет в нас чужих. Мы разные, но что важнее, хотим подчас мы одного. Найдёте вряд ли вы нежнее другого мужа своего.

— Вы человек из будущего! — зачарованно произнесла Елена Юрьевна.

“Хочется быть достойным её мечты”, — подумал Дмитрий.

— Спасибо за то, что вы есть. Только, пожалуйста, не уходите из школы. Я вас как мама прошу. Вы так нужны детям! У них же глаза светятся!

— Я исполняю судьбу.

— Скоро я уеду. Но обязательно вернусь. Вы мне ничего не хотите сказать?

— Пожелать вам что-либо нельзя. Вы всё сами прекрасно поймёте. Вы в плену у самой себя, потому и несчастно живёте. Но мне хочется вам пожелать стать свободной, а значит счастливой. О любви не бояться мечтать. Жить любя, а не быть лишь любимой.

Неожиданно в кабинет зашёл высокий красивый мужчина.

— Познакомьтесь, это мой муж, — смущаясь, сказала Елена Юрьевна.

— Я тебя везде ищу, — недовольно пробурчал муж. — Пошли домой.

Не прощаясь, супруги вышли из кабинета.

“Один, опять один!”

— К вам можно, Дмитрий Валентинович? — В кабинет заглянула молоденькая учительница истории. — Я бы хотела узнать результаты тестирования моих детей.

— К сожалению, не смогу вас обрадовать. В школу дети идут отнюдь не с радостью, а уходят без сожаления. Чего не хватает в отношениях учащихся и учителей — это веры. Но более недостает детям любви. На уроках учащиеся находятся в состоянии нервного напряжения, душевного комфорта не чувствуют, и в целом радости от жизни не испытывают.

— Наверное, тоже можно сказать и обо мне. Вряд ли я могу назвать себя счастливой, хотя внешне у меня всё вроде бы нормально.

— Почему?

— Я оказалась на распутье. Не знаю, как жить дальше. Вроде бы достигла, всего чего хотела: у меня любимый муж, ребёнок, семья. Но что дальше? Нельзя же этим ограничиваться. Ведь не исчерпывается этим вся моя жизнь! По гороскопу я живу только пятый раз, а предстоит ещё семь.

— И в чём же смысл всех ваших жизней?

— А может, и не надо знать эту тайну?

— Но если тайна приоткрывается перед нами вопросом, значит, допустимы и предположения.

— А вы сами знаете, зачем существуете?

— Каждый знает.

— А вот я не знаю. Большинство самых важных поступков человек совершает неосознанно и неожиданно для себя.

— Это только кажется. На самом деле каждый раз человек выбирает себя, и то, что происходит с ним, и есть он сам.

— Наверное. Но это не означает, что во всех моих поступках присутствует смысл.

— С одной стороны, вы придаёте смысл тому, что выбираете, а с другой, выбирая, определяете, что является для вас смыслом существования. Вот, например, что более всего вы боитесь потерять: работу, мужа, дом, деньги или ребёнка?

— Наверное, ребёнка.

— Значит, именно в нём сейчас видите смысл своего существования.

— Но это не означает, что с потерей ребёнка у меня исчезнет смысл жизни.

— Конечно. Однако если это произойдёт, вы найдёте смысл жизни в чём-то другом. Только это не ответ на вопрос, зачем вы живёте.

— Большинство людей умирали, так и не найдя ответ на вопрос о цели своего пребывания на земле.

— Однако каждый из них не считал свою жизнь напрасно прожитой, находя оправдание либо в ребёнке, или в построенном доме, в созданном произведении искусства или посаженом дереве. Даже если человек не может ответить на вопрос, зачем он живёт, у него есть смысл бытия.

“Уже поздно, но она не спешит домой, — недоумевал Дмитрий. — Чего же она хочет: развлечения или самоутверждение? А может быть, удовлетворения женского тщеславия?”

— Вы любите своего мужа?

— Мы с ним единое существо.

— Простите, но это выдумки.

— Нет. Мой Тосик — так мы называет друг друга — всё знает и доверяет мне, а потому я ничего не могу от него утаить. Но есть ещё Игорь — он мой любовник и друг нашего дома.

— Как можно быть единым существом с мужем, и при этом изменять ему с другим? — удивился Дмитрий.

— Это не измена. Я сплю с любовником с разрешения мужа. Мне врач посоветовал. Понимаете, нам с Тосиком очень хорошо вместе, но только не в постели. У нас нет сексуальной гармонии. А муж хочет во что бы то ни стало сохранить семью. Любовник, как известно, лучшее средство. Мама учит меня быть хитрее, чтобы удержать мужчину, но я не люблю притворяться.

Беседа становилась всё более интимной.

— У вас очаровательная улыбка, — сказал Дмитрий.

— Я люблю улыбаться, люблю сладкое и хочу, чтобы меня носили на руках, — кокетливо заявила она.

Дмитрий беседовал с незваной гостьей, откровенно пытающейся ему понравится, и чувствовал, как ждёт она ласки, с горечью думая, что и его жена, возможно, так заигрывает с кем-то.

— У мужа грубые мозолистые руки, — словно оправдываясь, объяснила собеседница.

Дмитрий взял её ладонь, погладил и нейтрально нежно поцеловал.

— Научите меня так целовать, — кокетливо улыбнулась гостья.

Он хотел дотронуться до её души, но ласки прошли сквозь пустоту.

Вдруг откуда-то появился комар. Дмитрий махнул рукой, но назойливое насекомое настойчиво пыталось укусить.

— Придётся убить этого Тосика.

Он намеренно назвал комара именем мужа, однако реакции не последовало.

“Она хочет меня использовать. — А почему ты не хочешь, чтобы тебя использовали, тем более что тебе это приятно? — А в конце будет пусто и тоскливо. — Ну и что. Кто знает, что из этого выйдет? — Боюсь. — Боишься любить? — Да. — Ты ли это? — Я могу согласиться на всё, если бы только она меня любила! — Зачем тебе эти проблемы? — Она так похожа на девушку моей мечты, что я не могу преодолеть искушения узнать её поближе. Если всё неслучайно, то она что-то значит для меня. Её имя, и эта странная верность мужу, и ощущение себя с ним единым существом, — всё напоминает мечты моей юности. Когда-то я мечтал стать учителем, возможно, мы бы учились вместе, и она могла стать моей женой. Но почему-то этого не произошло. Почему? — Твоя женщина есть оценка себя. — Наверное. Хотя сейчас я бы уже не влюбился в неё и не хотел стать её мужем. Как человек, она мне не интересна, хотя и притягательна как женщина. Но я не женщину хочу, я хочу быть мужчиной! Это потребность в себе самом, а в соединении с чем-то, без чего ощущаю некую неполноценность. А может, дело в том, что я мечтаю получить хотя бы капельку понимающей нежности?”

— Простите, если я вас обидела.

— Вы не обидите меня, если скажете, что выбираете между мной и мужем семью. Так поступают большинство женщин. И правильно делают. Хотя, при этом они отказываются от любви... Трудно сказать, какой выбор правильный. Покажите мне женщину, которая предпочтёт семье любовь? Таких единицы, — только они и могут любить!

— Брак делает человека несвободным, — словно оправдываясь, сказала она.

“Они потому хотят оставаться свободными, чтобы трахаться без любви! — зло подумал он. — Позиция её мужа заслуживает уважения. Возможно, я бы поступил также. А может, всё оттого, что меня любят, но не предпочитают, предпочитают, но не любят? — Ты просто завидуешь. Предложи тебе это счастье, ты откажешься. Тебе не женщина нужна. — Да, всё, что она говорит о своей честности по отношению к мужу — бальзам, который, уже не исцеляет, а раздражает. — Она высвобождает тебя от юношеских мечтаний. — Да, не она мне нужна, и не я ей нужен. Я нужен не ей! Не ей я нужен! Но сейчас для меня она спасение. Её присутствие пробудило во мне удивительное по силе, чистоте и ясности желание, избавившее от боли, которую причиняют воспоминания о жене. — А может быть?.. — Да, да, я хочу доказать себе, прежде всего себе, что я ещё мужчина, и что жена была не права, бросив меня, тогда как я лучше многих, и меня любят, потому что я могу доставлять наслаждение, наслаждение, которое даёт только чувство любви, которое даёт любовь, пусть даже без понимания”.

— А не могли бы вы полюбить меня?

— Не могу, хотя и желал бы.

— Почему?

— Мне не нужна любовница, мне нужна любовь! Неужели вы не поняли, что я за человек?

— Нет, — наивно улыбнулась она.

— Я из породы степных волков. Я могу не только любить, но и убить.

Лицо её выразило недоумение.

— Знаете что, — сказала она, чуть подумав, — приходите к нам в гости, у нас найдётся косточка бедному одинокому волку.

— Волки не питаются объедками, они предпочитают насыщаться кровью.

— Глупенькая дурочка, — произнесла она виновато, — шлюшка.

От сознания, что она не сможет его понять, Дмитрий ещё сильнее ощутил своё одиночество. Он хотел любить, но делить её с кем-то, тем более с любимым и любящим мужем, не мог, как и не хотел никому ничего доказывать.

— Надеюсь, вы не расскажете мужу о нашей встрече. Пусть это принадлежит только мне и вам.

— Муж мой это я, а потому я не смогу солгать и расскажу всё как есть.

— Но тем самым вы предадите меня, — сказал он скорбно.

Она только по-детски пожала плечами.

— Хотя вы правы: где начинается ложь, там кончается любовь.

Нырнув в душу её, Дмитрий испытал боль, — то ли оттого, что душа её была неглубока, то ли потому что место было занято мужем, — но он готов был мстить всем женщинам за то, что не может не любить, а любя, не может не мучиться.

Он не хотел её терять, но и с мужем делить не хотел. Не зная как вырваться из замкнутого круга ненависти и любви, а может быть, от чувства безысходности, Дмитрий вдруг ощутил острую потребность забыться в безудержной ласке.

И словно почувствовав это его желание, она подошла и села к нему на колени.

Долгожданной неожиданностью была эта близость. Он ощутил, как боль воспоминаний уходит, уступая место муке одиночества.

— Знаете, меня больше устраивают такие встречи, чем унылое супружеское существование. В такие минуты словно проживаешь целую жизнь.

— В каждой женщине живёт Клеопатра.

Со всей очевидностью он вдруг представил: он мстил жене, а значит, и этой женщине, решив оставить их без себя.

“Она лишь невинная жрица, а я её жертва”.

— Где вы так загорели? — спросила она.

— На островах.

В её глазах блеснул огонь желания.

— А можно мне поехать с вами?

Он чувствовал, как она переполнена желанием, как предвкушает ночь нежных ласк, о которых всегда мечтала, не подозревая, что может ожидать её.

— Только хочу предупредить вас, — сказал он холодно, — вряд ли это будет увеселительная прогулка.

— Вы меня пугаете.

— Во всяком случае, я вас предупредил.

Они приплывают на надувной лодке на маленький остров в глубине большого озера.

— Зачем мы сюда приехали?

— Чтобы взглянуть на настоящее из прошлого и умереть в этой красоте.

Разбивают палатку. Она жаждет и касается его рукой.

Он наслаждается с каким-то безудержным сладострастием, пугая и радуя её своей неистовостью.

— Меня так никто не ублажал, — говорит она, опьянённая его порывистой нежностью. — Сбываются мои мечты.

Он переступает все возможные границы, рассказывает самое сокровенное, безоглядно устремляясь в глубину неожиданности и увлекая её за собой. Но она не готова к такой обнажённой искренности, и удивляется, и настораживается. Он целует её нежно, трепетно, и постепенно страсть разгорается в них обоих.

— Я сегодня не могу, — шепчет она. — Но скажи, что это неважно.

— Это неважно.

Она млеет от его слов.

— Поласкай меня ещё.

Он ласкает её с каким-то жестоким сладострастием, выполняя все её желания, так, чтобы эта ночь запомнилась навсегда, чтобы, будучи с кем-то другим, она вспоминала только его и была только с ним.

Он мстит. И ненавидя её, любит, проклиная всех женщин за неверность.

Она удивлена страстью, с которой он ласкает её, но наслаждение вытесняет недоумение.

— Как красиво ты ласкаешь. Прямо как в кино. Никто со мной такого ещё не выделывал. Ты лучше всех.

Они сближаются с пугающей её отрешённостью и страстью.

— Как сладко ты стонешь.

Она целует его загорелое тело.

О муже ни слова, ни слова о любви!

Несмотря на смех и неуёмную изобретательность, у него отчуждённый взгляд и непонятная ей отстранённость, словно это не он, а только его тело.

Они готовят пищу на костре, кормят друг друга, пьют из уст в уста, вкушая телом и тело.

Она восхищена его необыкновенными ласками, думая о том, как подобное будет проделывать с мужем.

Он заглядывает ей в глаза, и этот потусторонний взгляд её пугает. Видя это, он развенчивает её страх ещё более откровенными ласками.

Они загорают обнажёнными, наслаждаются закатом солнца, плавают по лунной дорожке, встречают рассвет.

Наконец, она спрашивает, когда они возвратятся домой.

— А разве тебе плохо со мной?

— Нет, но муж будет беспокоиться.

— Ничего страшного. Ты же сказала, с кем едешь.

— Да, но не сказала куда. Обещала вернуться через день.

— Давай побудем здесь ещё немножко.

— Ладно, но только завтра я должна быть дома.

Он всё чаще заглядывает ей в глаза, словно пытаясь найти ответ.

Это пугает её. Но ласки его всё пронзительнее.

Наступает завтра. Она с облегчением говорит, что продукты кончились и надо возвращаться.

— А я не хочу.

— Но меня будут искать.

— Где?

Она смотрит на него с недоумением.

— Прошу тебя, поедем домой.

— Я хочу остаться здесь.

— Ну и оставайся, а меня перевези на берег. Я не умею плавать.

— Разве тебе плохо со мной?

— Хорошо. Даже очень. Но муж будет беспокоиться.

— Разве он доставит тебе столько удовольствия, сколько доставил я?

— Нет, — смущаясь, отвечает она. — Но ведь он мой муж.

— А кто я?

— Кто ты?

— Да, я кто?

— Ну, ... любовник.

— Нет, я тот, кто любит несмотря ни на что! Хотя никто меня никогда не любил, а если и любил, то не принимал мою любовь. Горечь разочарования всегда заслоняла радость наслаждения. Я так привык к этому, что уже не могу насладиться, ожидая наступающего отрезвления. Вот и тебе не нужна моя любовь. Женщины меня никогда не понимали и всегда предавали. Что ж, я привык быть жертвой дамского коварства. Готов стать и сейчас.

Она молчит.

— Значит, ты меня даже не любишь?

— Как тебе сказать... Мы с тобой занимались любовью, очень хорошо провели время, но у меня есть муж.

— А тебе не кажется, что ты ему изменяешь?

— Нет, муж обо всём знает и разрешает мне это, поскольку у нас с ним нет сексуальной гармонии. Я даже познакомила мужа со своим любовником, и теперь он друг нашего дома. Если хочешь, и ты можешь стать другом нашего дома.

— Я не привык быть ни вторым, ни третьим!

— Прошу тебя, отвези меня к мужу.

— Ты только сейчас о нём вспомнила, или помнила, когда я ласкал тебя?!

Она молчит.

— Сознайся, ведь ты думала о том, как научишь мужа всему, что мы тут с тобой выделывали?

Она краснеет, — он угадал её мысли.

— Прошу тебя, отвези меня домой, — умоляет она.

— Нет, мы останемся здесь навсегда!

Он подходит к резиновой лодке, и длинный нож его кромсает лодку в куски.

— Что ты наделал?! — испуганно кричит она. — Как же мы теперь доберёмся?!

— Я, в отличие от тебя, приехал сюда не развлекаться.

— Тогда зачем же? — В голосе её звучит страх.

— Я понял, что Вы мне даны! И нету в том боле сомненья. Вот только зачем в эти дни бегу я от уз искушенья. Вы сладкое счастье моё. Вы радость, что болью зовётся. Но горечь — призванье моё. Не Вами судьба улыбнётся. Вы сосредоточье мечты, что с детства в груди я лелеял. Но как убежать от судьбы, пока я греха не содеял? Пусть Вам не понять никогда, зачем я средь вас появился. И если уж будет беда, то я впредь за всё извинился. Не ангел, отнюдь Вы пускай, и "шлюшкой" себя обозвали. Заметил я Вас невзначай, когда Вы меня повстречали. Пускай Вы чужая жена, и ждёте мужчин восхищенья. Но Вы для меня исцеленье, спасенье от боли, беда!

В долгом молчании сидят они у кромки воды.

— Хоть не знаю, как мне быть, не должна я изменяться. Я могу чуть-чуть любить. А до Вас мне не подняться. Не хочу я Вас терять, не хочу терять и мужа. Вам, быть может, не понять эту жадность. Что ж, тем хуже. Я могла бы временами Вас любить, я знаю точно — это можно. Но не с Вами. И на том поставим точку.

— Вам меня никогда не понять, как нельзя и любить временами. Выбрать — что-то всегда потерять. Между мужем и мной — я не с Вами. Мне милей многоточье тоски, чем соблазн ограниченных точек. Никуда не сбежать от судьбы, даже скрывшись за рифмою строчек. Как же можно любить не любя, не познав эту сладкую муку, не отдав и не приняв в себя боль предательства, месть и разлуку? Тело жаждет раскованных ласк, но душа беспощадно закрыта. Ничего мне не нужно от Вас. Раз не любишь — то вера убита. Не могу я чуть-чуть полюбить для сравненья, как Вы, вечерами. Я могу лишь любить, как убить. Но сие невозможно мне с Вами. Вам дороже семейный покой чувств открытых и нервов распятых. Вам любовник сгодится любой. Я же хуже их всех вместе взятых. Друг для друга мы столь далеки, сколь различны и сколь непохожи. Никогда мы не будем близки. Ждет Вас муж. И меня кто-то тоже...

Она начинает понимать, что происходящее не шутка, и ей становится страшно. Он кажется ей маньяком, замыслы которого непостижимы. Она просит, умоляет вернуться, говорит, что её ждет дочь и, возможно, любимый, и, наверное, любящий муж. Она ругается, обзывает его сумасшедшим, а он лишь улыбается в ответ, — она в его власти! Тогда она бьёт его кулаками, разжигая в нём страсть, с которой он и овладевает ею. Она отталкивает его, плачет, задыхается, а потом, одурманенная наполнившим её наслаждением, опустошенно молчит. Но мысль о том, что её ищет муж, а она во власти влюбленного маньяка, выталкивает её из блаженства.

Она любит мужа, но с ним не получает желанного удовлетворения. Любовник же воплотил сокровенные мечты, но она не любит его и боится, проклиная себя за то, что связалась с маньяком, неожиданно вспоминая, что сама использовала его. Она ощущает свою вину перед ним и даже проникается сочувствием. Но желание вернуться к мужу сильнее. Она просит, умоляет, ползая на коленях, желая смягчить его сердце, ласкает, не понимая, что он уже давно всё решил. Она всё ещё надеется, что он шутит, но, взглянув в его глаза, видит в них то, что лишает её последней надежды. В них приговор. Ей и себе. В истерике она бросается на него и валит на землю. Он выхватывает из чехла на поясе нож. Она хватает его руку, держащую рукоять ножа, неожиданно нож разворачивается и под тяжестью тела длинное лезвие вонзается в грудь, вырывая вздох облегчения.

Вся в крови, она плачет, вытирая лицо окровавленными руками, испытывая от неожиданной развязки и ужас и радость высвобождения.

Время скрылось за плотным покрывалом облаков. Вдруг красный луч взрывает тяжесть туч, и багряный отблеск уходящего солнца озаряет мир заревом, делая неразличимой кровь на её руках.

С торчащим в груди ножом, улыбаясь, он еле слышно шепчет:

— Спасибо.

И тут только она понимает: ею он убил себя! она стала орудием самоубийства!

— Прости.

В шоке сидит она рядом с ним и смотрит, как он умирает.

Кровавый закат уползает в ночь.

Последние удары сердца, погибающего от любви, заставляют вздрогнуть.

Острая боль пронзила тело. Взглянув в зеркало, он обнаружил, что щеку раздул громадный флюс.

Кто-то стучит в дверь.

— Наверное, это мой муж. Так мы поедем с вами на острова? — кокетливо спросила она.

— По всей видимости, мне придётся идти к зубному врачу.

“Господь спас меня!”

В сопровождении мужа она уходит, кокетливо махнув на прощание ручкой.

“Эту ручку я никогда не забуду!”

Спустившись в холл, Дмитрий прочитал объявление о проведение педсовета, одним из пунктов была ликвидация его службы.

“Ну, вот и всё, — подумал он. — Хотя это ещё и не конец”.

— Давно хотел спросить: откуда у вас такие интересные картины? — спросил Дмитрий, зайдя к вахтёрше за ключами.

— Это мы с детьми рисуем, — ответила вахтёрша, и пояснила: — я раньше учительницей рисования была, а теперь веду кружок в изостудии.

— А почему ушли из школы?

— В школе ужасающий формализм и лицемерие. Всякий нормальный человек здесь долго не выдержит. На первый взгляд кажется странным, но из школы «уходят» тех, кого дети любят и кто любит детей. Они и вас съедят, эти так называемые педагоги. Тем, кто работает с детьми и при этом их не любит, нужно платить большую зарплату, потому что они вынуждены покупать за деньги то, что любящие детей получают даром! Директор должен защищать своих работников, а он их предаёт. Вот и вас тоже предал. Пьёт по страшному, а пьяный, ведёт себя безобразно.

— Его надо пожалеть.

— Я понимаю, у него внутренний конфликт с совестью. Но нельзя же появляться перед детьми в нетрезвом виде. Он и меня оскорбил, будучи пьяным. И это я ему как женщина простить не могу, а потому увольняюсь. Вот и вам нужно уходить отсюда.

— Кто же будет детей любить?

— Идите куда-нибудь в кружок, где к вам будут ходить только те, кто вам интересен и кого интересуете вы.

— Я пришёл сюда ради всех.

— В таком случае, пожилой молодой человек, желаю вам гореть ясно как можно дольше.

— Почему пожилой? — удивился Дмитрий.

— Потому что мудрый.

Дмитрий шёл по коридору, здороваясь первым, заглядывая в глаза, стараясь почувствовать каждого.

— Здравствуйте.

— Здрасьте.

— Доброе утро.

— Здравствуйте Дмитрий Валентинович.

— Привет.

— Здравствуйте.

— Доброе утро.

Вдруг он заметил, как из противоположного конца коридора навстречу бежит кто-то, сердцем понял кто это, и раскрыл объятия, и она нырнула в них, и он подхватил её и стал кружить, и кружил, и кружил... Наконец опустил.

— Это вам. — Она вытащила из портфеля плюшевого медвежонка. — Обратите внимание, — она указала на значок с надписью «love you», — это с любовью!

Сердце его взорвалось радостью, и он не стал сдерживать прорвавшейся сквозь все страхи и запреты нежности, присел на корточки и погладил Ангелину по голове.

— Где же мне найти такую дочку хорошую?

— А я бы хотела такого папу.

Она села к нему на колени, и уже не стесняясь окружающих, он целовал её маленькую ручку, гладил по голове, прижимал к себе крепко-крепко, словно это была его дочь, и она прижималась к нему.

— Мама говорит, что девочкам нельзя вешаться на шею мужчинам.

— Но ведь ты мне совсем как дочь. Где же я смогу купить такую замечательную девочку, — сказал он с тоской и сожалением.

— И я бы хотела такого хорошего папу.

Он сжал её в своих объятиях, закрыл глаза и почувствовал, как воспаряет вместе с ней.

— Девочка моя!

Голова кружилась от счастья.

— Вообще-то я подлиза. Когда меня хвалят, мне становится так хорошо, так хорошо...

Она обнимала его своими маленькими ручками. Он старался быть осторожен, но она взяла его руку и положила к себе на пояс, чтобы полностью оказаться в его объятиях.

И вдруг Дмитрий ощутил, как в нём стало расти желание, желание, которое, однако, не требовало удовлетворения.

“Какое странное чувство! Нежность… но особого рода. Какое-то необычайное возбуждение, в котором нет желания. Это похоже на любовь к дочери, которую любишь ещё не существующую, но обнимаешь с нежностью крепко-крепко, замирая и задержав дыхание, ощущая жжение в груди, отчего хочется плакать — так хорошо!

Я счастлив! Как никогда не был счастлив! И уже нет страха, и мыслей нет!

Она испытывает ту же потребность в любви, что и я, когда тридцать лет назад плакал в этом коридоре от одиночества и тоски. И у меня не было человека, которого бы я мог любить. Я заменяю ей отца, она мне дочь. Это любовь, потребность в которой испытываю и я, и она, — чистое, кристально чистое чувство, без слов и без страха, сама нежность, и нежность и страсть, и страсть и любовь. Хотя это нечто большее, чем отношения отца и дочери. Это иное. Это больше! Я хотел так любить дочь, но ничего похожего к ней не испытывал. Да, дочь я так не любил. У меня не было возможности так любить её, и она мне так не отвечала. Или просто я не имел возможности любить? Нет, это нечто большее, чем любовь, чище, светлее, нежнее того, что я называл любовью, чего я никогда не знал, но в чём всегда испытывал необъяснимую жажду.

Что это? Откуда во мне это, эта жажда?

Не понимаю! Это не понятно! Непостижимо!

Оно ни зачем и ни почему. Оно не от нас. Оно извне, сверху вошло в меня, взорвав изнутри, сжав сердце, заморозив душу, как неожиданность, как дождь, как благость и отрада, как свет, пронзивший меня.

Внутри всё немеет. Огонь во льду! Что же это такое? откуда? зачем? почему?!

Я не просил, а только мечтал втайне от всех. И вдруг… как дар свыше! Я не властен над ним. Ничего не могу с собой поделать, и весь подчиняюсь тому, что и назвать-то не могу.

Я люблю? Но кого? Эту девочку? Но почему? Зачем? Я нужен ей? А она мне?

Да, нужна. Ни зачем. Но почему. Почему!

Что же Ты хочешь от меня? Что, что я должен сделать? Любить эту девочку? Дать ей то, что не дают мать и отец? Ты хочешь, чтобы я открыл её душу? зажёг в ней любовь?

Почему она любит меня? Почему люблю её я?

Необъяснимо! Непостижимо!

Что же это?

Зачем?!

Я люблю её?

Нет, не могу в это поверить!

Но это так.

Чужая девочка, чужой мужчина. Что связало нас?

Откуда это?

Почему?

Понять невозможно!

Только чувство, одно большое чувство, парализующее изнутри, делающее рабом и заставляющее повиноваться её взглядам, маленьким ручкам, почти терять сознание от её прикосновений, чуть ли не падать в обморок от её объятий, таких простых и искренних.

Что со мной?

Я не в себе. — Я вне себя!

Любовь к чужому ребёнку, желание сделать ему подарок, отдать себя целиком, прижаться к ней, прижать её к груди и застыть щека к щеке, взлетев над землёй, обретя единство, о котором мечтал, … но не с женщиной — с девочкой! незнакомой, чужой девочкой, целовать её слёзы, гладить по волосам хрупкое создание, прижимающееся к тебе с трепетом, без страха и сомнения.

Что это за любовь? Откуда? Зачем?

Разум молчит. Я весь одно большое чувство. Вибрирую как струна — скрипичное си верхней октавы.

Вот сейчас и умереть!

Если рай существует, то вот он — счастье без границ! Нет здесь инстинкта, нет секса, нет родства…

Но что же это? А главное, Почему?!

Мысль мертва. Есть только чувство — огромное и трепетное как воздушный шар. И мы летим на нём, поднимаясь всё выше и выше, над лесами, горами, облаками. Навстречу судьбе!

Я и она — одно!

И ничего лучше, чище, выше не бывает!

Я искал свою женщину, а нашёл эту девочку.

Быть может, она — половинка моя?

Как странно.

Она, только она дала мне почувствовать единение, это чувство исчезнувшего Я и Ты.

Почему так случилось?

Прочь мысли, прочь!

Только чувствовать, только!

Не хочу ничего боле!

Только любить! Её! Мою девочку!

Мою? Да, мою!

Я нашёл её. Вернее, она нашла меня, она меня полюбила. Я лишь ответил, испугавшись вначале, глупец.

Она умнее, мудрее, она лучше меня!

Кто же она?

Та самая девочка, которую я любил когда-то в детстве, безнадёжно, безответно, боясь признаться себе? Почему, откуда это чувство, почему оно живо, и столь же чисто, словно не было тридцати лет, а я всё тот же мальчик, стремящийся понять, что происходит в его душе?

Почему, глядя на эту девочку, не хочется ничего говорить, а только смотреть на неё и молчать, молчать, отдаваясь бурлящему потоку неизведанного переживания, уносящего сквозь облака”.

В кабинет ворвалась ватага ребят и девчонок.

— Это правда, что вас увольняют? — наперебой закричали они.

— Хотят уволить, — спокойно ответил Дмитрий.

— Наверное, вас увольняют потому, что вы слишком много знаете об учителях, — сказала семиклассница Наташа. — Вы многим мешаете.

— Кому же я могу мешать?

— Учителям не нравится, что когда они выгоняют кого-то из класса, он идёт к вам, — сказал шестиклассник Миша. — А ему здесь с вами лучше, чем с учителями.

— Учителя не пускают нас к вам, звонят родителям. Моим родителям звонили и говорили, будто бы вы продаёте печенье, показываете порнуху и берёте за это деньги.

— А наша учительница постоянно нас ругает. Один мальчик ей ответил, что она сама такая. Тогда учительница подошла к нему и ударила по голове. Потом этого мальчика перевели в младший класс, хотя он хорошо учился.

— Скажите, пожалуйста, Дмитрий Валентинович, а имеет право учительница на уроке обыски устраивать и в карманы залезать?

— Нет, конечно, если у тебя в кармане нет бомбы.

— Когда у одного мальчика пропал кошелёк, учительница заставила меня в присутствии всех вывернуть карманы и обыскала мой портфель, словно я вор какой-то.

— А наша учительница вызвала моих родителей и стала жаловаться отцу, что я сама бегаю и других подговариваю ходить к вам. Ставит двойки, потом вызывает родителей и предлагает репетиторство. Мы пошли жаловаться директору, а он ничего...

— Директор говорит, что вас дети не любят, а на самом деле любят, — сказал Коля-первоклассник.

— А в туалете для девочек кто-то написал: "Мы против увольнения социолога. Мы любим только его".

— Директор боится, что вы правовед и можете вскрыть его махинации. Вы ему и другим учителям мешаете деньги заколачивать.

— А мне двойки ставят специально, — сказал восьмиклассник Кирилл. — Хотят от меня избавиться, чтобы за деньги взять другого. Информатик с директором знают, что нехорошо делают, потому и пьют. Иногда и на урок пьяным приходит. Это они совесть заглушают.

— Скажите, Дмитрий Валентинович, разве директор имеет право посылать нас мыть туалеты? — возмущенно спросила шестиклассница Вика.

— Нет, конечно.

— Тогда почему он поступает несправедливо?

— А как тебе кажется, что такое справедливость?

— Справедливость это то, чего не хватает в нашей школе, — заявил один из учеников, отказавшийся подписать заявление, — и что проповедует Дмитрий Валентинович.

— Я где-то прочитала, что справедливость это маленький островок правды в большом океане лжи.

— А как считаешь сама? — спросил Дмитрий.

— Мне кажется, что это когда люди к тебе проявляют сострадание.

— Вот меня не любят, а любят сестру, — с горечью сказала семиклассница Ира. — А всё потому, что я нежеланный ребёнок. Папа хотел, чтобы мама сделала аборт, а мама не согласилась. Меня бьют, даже когда я ни в чём не виновата, а сеструху никогда не бьют. Когда она родилась, я сразу почувствовала, что меня любить не будут и будут любить только её.

— Справедливость это то, за что надо бороться до последнего.

— Несправедливо, когда социолог страдает из-за детей, что находятся в школе под присмотром учителей.

“Я всегда хотел возвратиться в родную школу и зажигать сердца детей любовью. Я знал, на что шёл, знал, что меня выгонят, но выбрал борьбу. Достоинство человека в том и состоит, чтобы достойно проиграть в поединке с судьбой, а не пассивно ждать своей участи. Да, можно умереть как герой, а можно как подлец.

Человек свободен в том, чтобы признать судьбу или не признавать, следовать ей или с ней бороться, воплощать или бездельничать.

Я знал, какая судьба ждёт меня в школе, и сознательно выбрал её.

Судьба моя состоит в том, что я должен бороться, чтобы показать детям пример, зажечь их сердца любовью, и в этой борьбе проявлялся мой характер.

Не подчиняться судьбе, а подчинять себя судьбе!!!

Я готов к любому исходу. Высшая мера свободы это готовность ко всему. Скорее всего, меня "ликвидируют". Я знал, что так будет, и потому бесстрашно вызывал огонь на себя. Всё предопределено.

Могу ли я победить? Вряд ли. Люди со времен Иисуса Христа не изменились. Но что-то мне говорит, что нужно бороться, пытаться убедить, призывать к справедливости, просить, чтобы судили по совести. Я чувствую присутствие Господа, чувствую, как Он помогает мне!

Желание сопротивляться, бороться, отстаивать своё достоинство, не позволять себя растоптать, сохранилось у меня с детских лет. Тогда я не позволил, неужели допущу сейчас?!

Но откуда в них это упоение властью, привычка властвовать, сладострастное ощущение своего всесилия перед зависимым существом, которого можно унизить, растоптать его гордость, лишить самоуважения в глазах окружающих? Что заставляет испытывать наслаждение от унижения беззащитного, от всевластия перед тем, кто не может дать отпор? Откуда эта жажда унизить, желание расправится с неугодным, неприятие свободомыслия и независимости? Ненавижу их!

Нет, ты люби их, люби несмотря ни на что! Иначе чего стоят твои проповеди. Вот они — дела, без которых вера мертва.

Зачем люди творят зло? — Не зачем, а почему! — Хорошо, почему люди творят зло? — Потому что хотят добра! — Откуда же берется зло? — От недовольства. — Отчего же недовольство? — От глупости. Никто не желает зла себе, но, причиняя зло другому, человек тем самым причиняет его себе. Зло творят от непонимания, что оно всегда возвращается к своему источнику.— Зачем же люди прибегают к насилию? — Не зачем, а почему! Любое насилие глупость, потому что силой, в конечном итоге, ничего не добьёшься. Невозможно силой заставить любить. Свободу победить невозможно, потому что такова природа человека. Все жаждут любви. Поэтому всего можно добиться любовью. — Что же побеждает: ненависть или любовь? — В конечном итоге побеждает свобода, а значит любовь! Страх может победить ненависть, но не любовь! — Так почему же люди творят зло? — От нелюбви. — Кто же виноват? — Я! — Что же делать? — Любить! Другого выхода нет!

Почему я не могу ненавидеть их, и люблю, хотя и ненавижу? Почему прощаю, жалея, и в то же время презирая? Почему не могу не любить их, и даже ненавидя, люблю? Отчего в любви моей, и даже в ненависти скорбь? Я и ненавижу, потому что люблю, и люблю, потому что ненавижу, и прощаю, потому что люблю. Моя ненависть это не воплотившаяся любовь, непонятая, отвергнутая, неоплодотворенная.

Мне жаль их! Быть может, потому что люблю. Или люблю, потому что жалею? Они ненавидят истину, стремятся избавиться от правды, только бы ничего не менять, лишь бы как-то устроиться, есть и пить, чтобы жить, а жить... чтобы пить и есть?

Слабые люди, мечтающие только о том, чтобы никто не мешал не любить, не мешал быть тем, за кого принимают, мечтающие приспособиться, стать как все, и бежать, бежать от себя без оглядки, заткнув уши, закрыв глаза и поддакивая, предавая, лишь бы ничего не менять, не любить, не быть...

Но я пришёл, чтобы любить их, любить несмотря ни на что, добром побеждать зло, творить добро без оглядки на благодарность, принимать ненависть как плату за любовь.

Мне жаль их, озабочивающих себя поиском хлеба, а не правды, удобства, а не любви, привыкших оправдываться ложью и искать забвения в наслаждении, наслаждении, в котором нет ни души, ни чувства, одна лишь плоть, и даже не удовлетворение, а похоть, причём только себе и для себя, и потому ложь, вроде бы невинная, но ненавистная и ненавидящая, коверкающая всё истинное, поганящая чистое и правдивое, ложь, превращающая удовольствие в сладострастие — бездушное выдавливание желания, тягостное пустое наслаждение, в котором одна мука и никакой радости, пустота, которую хочется забыть, закрыть, заблудить, спрятать, превратить в ненависть, лишь бы скрыть уродство собственной души, и оттого стремление получить и получать, чтобы как-то, чем-то, всё равно чем заполнить мучительную пустоту, которая, подобно «чёрной дыре», поглощает все силы и чувства, стремление быть и отдавать, оставляя лишь бессмысленное желание иметь, не зная зачем, для чего, для кого, где нет даже желания, а только мука, потребность заглушить мысль о бессмысленности всего, избавиться от страдания быть не тем, что ты есть и для чего ты есть, казаться непонятно кем или чем, и для кого, или для чего — мучительного осознания, что Я это не я, вести какое-то невнятное существование, в котором тебя собственно и нет, а есть кто-то чужой — не ты, но с твоими чертами лица и удостоверением личности, но совсем другими желаниями, стремлениями, потребностями...

Господи, что же с нами?!

Мы запутались, перестали быть собой, ведём какое-то бессмысленное существование ни для кого и ни для чего, даже не для себя, бытиё, в котором нет радости, а только стремление оглушить себя, избавится от мучительных мыслей, пусть даже сойти с ума, лишь бы не думать, не любить, лишь бы не быть собой! И потому страшно быть собой и любить; любить и быть собой — вот что страшно!

А спрятаться от страха помогает ложь. Она скрывает уродство, пустоту, нелюбовь. Если не лгать, то становится страшно, ведь тогда приходится собою быть, любить, отдавать. Лучше умереть, чем перестать лгать, а перестать лгать означает открыть для себя никчёмность проживаемых лет, ущербность своей личности, признаться себе в том, что нет меня, а есть кто-то другой, что я не живу, а только готовлюсь жить, оправдываясь суетой и перекладывая ответственность на детей, на начальника, на правительство, на президента, и даже на чёрта и господа бога.

Это сладостное забытиё лени, полумёртвое пребывание среди себе подобных, опьянение суетой и заботами о теле, о деле, о постели, наркотический дурман развлечений, приключений, суечений, сладострастие безмыслия, лучше которого нет ничего, и даже сон — пытка, когда не вызван алкогольным опьянением.

Справедливость, правда, истина кажутся чем-то вроде орудий четвертования, которых следует опасаться. И дабы избежать страданий саморазоблачения, и как следствие — мучительных размышлений, можно пойти на всё, даже на угрызения совести, от которых уже научились избавляться. Уж лучше напиться, чем сказать себе самому правду или услышать правду из чужих уст, лучше прожить в похмелье самозабвения, чем пытаться что-то изменить, вовсе отказаться от привычки мыслить, дабы несуществовать, не быть в том качестве, которое делает тебя ответственным за свою жизнь. Нет, это бегство не от свободы, а от ответственности за свободу, а значит, за свою жизнь.

Ложь самоуспокоения обходится дорого, но даже то, что называют по привычке совестью не является препятствием к достижению мутного полубредового состояния, являющегося одновременно и целью и средством бессмысленного существования, в котором лишь дремота самоуспокоения и ничего более. Самоуспокоение лжи подобно опьянению, из которого только один выход — запой, ну а похмелье подталкивает к петле.

Они становятся жестоки, когда кто-либо лишает их привычного наркотика лжи, предлагая правду как средство от похмелья. Подобно наркоманам они зависимы от самообмана, и потребность в одурении сильнее желания любви.

Так жертвами становимся обмана, ища успокоения во лжи. Ведь только в нелюбви растёт неправда, прикрытием служа для пустоты!

Ложь это отказ от себя, а значит, от того, что делает тебя ответственным за существование своё и окружающих, это превращение себя в послушную марионетку, это предательство души, а значит, отказ от Вечности, от Бога, от совести, освобождение тела от души, духовное опустошение, когда остаётся лишь сомнительная потуга удовольствия, заставляющая сосредотачиваться на выделениях, цепляться за инстинктивное удовольствие как спасительную соломинку якобы жизни.

Устал. Но радость дарит силы. Живу только любовью к Господу. Другой силы жить у меня нет”.

Дмитрий открыл Евангелие.

19 Ибо то угодно (Богу), если

кто, помышляя о Боге, пере-

носит скорби, страдая неспра-

ведливо.

20 Ибо что за похвала, если

вы терпите, когда вас бьют за

проступки? Но если, делая добро

и страдая, терпите, это угодно

Богу.

21 Ибо вы к тому призваны;

потому что и Христос пострадал

за нас, оставив нам пример,

дабы мы шли по следам Его:

22 Он не сделал никакого

греха, и не было лести в устах

Его;

23 Будучи злословим, он не

злословил взаимно; страдая, не

угрожал, но предавал то Судии

Праведному;

9 Не воздавайте злом за зло,

или ругательством за ругатель-

ство; напротив, благословляйте,

зная, что вы к тому призваны,

чтобы наследовать благослове-

ние.

13 И кто сделает вам зло, если

вы будете ревнителями доброго?

14 Но если вы и страдаете за

правду, то вы блаженны; а

страха их не бойтесь и не сму-

щайтесь.

16 Имейте добрую совесть, да-

бы тем, за что злословят вас,

как злодеев, были постыжены

порицающие ваше доброе житие

во Христе.

17 Ибо, если угодно воле

Божией, лучше пострадать за

добрые дела, нежели за злые;

13 Не дивитесь, братия мои,

если мир ненавидит вас.

18 Дети мои! Станем любить

не словом или языком, но делом

и истиною.

Что толку от всех прочитанных книг и сказанных слов, если я не в силах сделать то, что считаю правильным!

О Боже, что же делать мне? Любить, страдать, грехи прощая? Иль в руки всё отдать тебе, и отступить в покой без края? Но вера ведь без дел мертва. Так мёртв и я без твоей веры. Спасает в жизни лишь мечта. А без надежды дни все серы.

У меня нет выбора. Я должен делать то, что надлежит, что считаю своим долгом. А всё остальное в руках Божьих!

Я должен то, чего я хочу!

Странно! Какая удивительная перемена произошла во мне. Нет, это не просто перемена, это преображение! Сам не понимаю, как это произошло, что Господь стал распорядителем моей судьбы. Нет, это не результат самосовершенствования, а скорее следствие благодати Божией.

Я обыкновенный человек, никогда не считал себя верующим, а сейчас живу с Господом как с самим собой! Чувствую Его присутствие, живу в Его присутствии и уже не мыслю жизни без Него. Он это я сам. Это не половина моя, это я, которого всё меньше, а всё больше Его. Чем больше во мне любви, и добра, тем больше Господа. Корысть и эгоизм — мой тёмный остаток, который я хочу растворить до конца.

Как бы я хотел... Но нет, не нужно знать. Лишь чувствую — судьба моя решена. Господь всегда делает лучше, чем я могу пожелать. Потому знать не надо. Ведь зная, будешь ожидать, а значит, можешь быть разочарован. Не надо ничего ждать, и тогда всё придёт. Ведь быть счастливым — это умение радоваться всему, что с тобой происходит. Неопределённость каждого дня — это ощущение подарка, это именно ощущение каждого дня, это очередной сюрприз, и следующего может и не быть!

Живи настоящим! Радуйся каждому мгновению! Не оглядывайся назад! Ничего не ожидай! — вот секрет счастья!

В дверь постучали.

— Можно к вам?

— Заходите, пожалуйста.

Это были ученицы из того самого класса, который написал жалобу директору.

— Мы хотели спросить, когда вас уволят?

— А как вы думаете, почему меня ликвидируют?

— Вы много правды говорите, и это не всем нравится. Вначале нам показалось, что это у вас конфликт с директором, а позже обнаружили, что все учителя, за исключением некоторых, недолюбливают вас.

— Почему же? — удивился Дмитрий.

— Им не привычно, что вы делаете. Например, обращаетесь к нам по имени и отчеству, а они как к первоклашкам. Вы отказались директору подчинится, а учителя этого не понимают. Они привыкли жить по стандартным меркам, и хотят, чтобы и мы были такие же как они серые, не выделялись, были как все, тихенькие. А вы выделяетесь, потому и не прижились. На вас смотрят как на сумасшедшего. Ну просто Чацкий из "Горе от ума".

Дмитрий улыбнулся, вспомнив о любимом произведении школьных лет.

— Да, либо ты должен приспособиться и стать как все, либо должен быть самим собой несмотря ни на что.

— Вы выше их всех вместе взятых, и это им не нравится. У вас такие взгляды, которые им ни за что не понять. Они говорят, что вы белая ворона, вот они и ополчились против вас.

— Чем же я выделяюсь?

— Вы совсем другой. Вы с детьми разговариваете иначе, чем другие учителя, высказываете такие вещи, от которых им не по себе. Учителя потому вас и невзлюбили, что вы правду говорите. А они все погрязли во лжи, им так привычней; и если будешь молчать, как другие, тебе будет хорошо; пусть не будут уважать, но зато будешь в коллективе. А тот, кто говорит правду, изгоняется. Так всегда было. Раньше за ваше поведение посадили бы в тюрьму. Или сожгли как еретика!

— Мне жаль их. Они просто ...

— Идиоты, — перебила возмущённая ученица.

— Почему же? — удивился Дмитрий.

— Глупые они какие-то. Директор у нас математику преподаёт, а двух слов связать не может. Память у него куриная, всё забывает, что обещает. А виной тому… самый большой его недостаток, о котором все в школе знают. Он только производит впечатление волевого, а на деле слабохарактерный; на словах мужик, а со своими замами справиться не может. Говорит, что только первый класс в параллели умный, остальные глупые. Сам-то он разве умный, если такое говорит?

Девочки с трудом сдерживали возмущение.

— Как же получилось, что многие учащиеся меня отвергли и подписали жалобу?

— Понимаете, для большинства ваш урок не нужен, они вообще не любят правоведение. Никогда его не было, а тут вдруг появилось. Кто хочет учиться, и записывать успевали и зачёт сдавали в срок, а остальные на уроках дурью маялись. Думали, правоведение ерунда, поболтает преподаватель и всё. Они только на словах хотят юристами стать, думают это раз плюнуть. Считали, раз вы на уроках не спрашиваете и двойки не ставите, как другие учителя, значит это не урок, а время отдыха. А когда надо было зачёт сдавать, они воспротивились, потому что на вашем уроке другие предметы переписывали. Вот тогда и решили от вас избавиться.

— Это всё из-за того, что не понравилось, как много нужно знать для сдачи зачёта. Записывать они не успевали, а учить не хотели. Но если постараться, то можно было успеть. А они привыкли два слова записать, а потом сидеть и весь урок слушать. А учить не могут, потому что не вникают в суть. Привыкли зубрить, а вы заставляете логически мыслить. Теперь они довольны, что лишнего урока нет.

— Неужели они не понимают, что оклеветали меня?

— Ну не понимают они этого, не понимают! Наша подруга вначале подписала, а потом сразу решила зачеркнуть. Но ей говорят — уже поздно. Ей стало стыдно, ведь она у вас часто бывала.

— В нашем классе тоже обсуждали, как быть, и когда четыре человека решили идти к директору, я с ними пошла. Они порочили вас, а я защищала. Директор даже удивился, что у нас две точки зрения. Они стали просить, чтобы урока правоведения вообще не было. А ведь когда-то просили, чтобы вы у нас были классным руководителем.

— Наша классная постоянно спрашивает: "зачем, девочки, вы к нему ходите?" А когда вы устроили праздник, то она рассказывала, что будто бы вы детей сладостями подкупаете.

— Что ж, спасибо за поддержку. Пора на педсовет.

Войдя в зал, Дмитрий почувствовал, что всё уже решено.

Удостоверившись в наличии кворума, директор произнёс:

— В сегодняшней повестке дня вопрос о ликвидации службы социальной и психологической помощи, которой руководит Дмитрий Валентинович. Устраиваясь к нам на работу, Дмитрий Валентинович убедил меня в необходимости такой службы, и мы её создали, надеясь, что она действительно станет помощницей детям, преподавателям и, конечно же, нам — администрации. Для этого мы даже убедили вышестоящее начальство назначить Дмитрия Валентиновича руководителем службы, которой по штатному расписанию у нас нет, и официально по приказу он числится социальным педагогом. Мы платили ему зарплату из фонда экономии, то есть недоплачивая вам, дорогие учителя. И если бы служба работала нормально, то я первый, а я и был первый, кто предложил поделиться частью наших премий на содержание Дмитрия Валентиновича.

Согласно положению о службе, формально я должен получить согласие педколлектива, хотя оснований уволить Дмитрия Валентиновича у меня предостаточно. Две недели назад администрация заслушивала отчёт о его деятельности, и я предложил признать работу удовлетворительной. Надо признать, Дмитрий Валентинович работает много, но за четыре месяца сделано явно недостаточно. Может быть, где-то мы предвзято отнеслись к Дмитрию Валентиновичу, поскольку видно, что он хочет что-то сделать, однако не хочет выполнять то, в чём нуждается школа и что мы ему всячески советуем.

Организуемые Дмитрием Валентиновичем вечера отдыха проходили на слабом организационном и интеллектуальном уровне. И хотя Дмитрий Валентинович добровольно определил это как свою работу и делает её бесплатно, однако уровень мероприятий низкий, и в глазах детей мы падаем всё ниже и ниже. Причём когда после вечера я направляю детей мыть туалеты, Дмитрий Валентинович наставляет детей, что никто не может по закону заставить их отмывать то, что они сами же сделали. Очень выгодная позиция!

В воскресные поездки за город он берёт детей, которых плохо знает, устраивает пикники, нарушает различные нормы действующего законодательства.

К тому же учащиеся подали заявление с просьбой отстранить Дмитрия Валентиновича от преподавания, ссылаясь на его низкий профессиональный уровень. И я не могу не верить, когда ко мне приходит целый класс. Своё решение об отстранении Дмитрия Валентиновича от преподавания не могу считать аморальным, поскольку аморально было бы заставлять учеников ходить на уроки к учителю, к которому они не хотят ходить.

Да, желание работать у Дмитрия Валентиновича есть, но нет умения и желания учиться. И вообще, Дмитрию Валентиновичу свойственна мелочность, непорядочность и обыкновенное мальчишеское позёрство. Со свойственной ему нескромностью, Дмитрий Валентинович решил объявить себя Христом. Но Христос прежде чудеса творил, излечивал больных, мог семью хлебами накормить толпу народу. А с вашей стороны, Дмитрий Валентинович, я пока особых чудес не заметил.

“Какое удивительное совпадение!” — в памяти всплыл суд Синедриона.

— Всё вышеперечисленное, — продолжал директор, — послужило основанием предложить педсовету принять решение ликвидировать службу социальной и психологической помощи. Естественно, это подразумевает и увольнение руководителя, то есть Дмитрия Валентиновича. Всё решаете вы. Я не играю в демократию и против карманного педсовета. Как показывает практика, это недостойно и неэффективно, к тому же унизительно. Если сегодня формально вы проголосуете против одного, то завтра столь же формально проголосуете и против меня. Хотелось бы, чтобы вы имели свою независимую точку зрения. На то и педагогический совет, чтобы с ним советоваться, а не диктовать свою волю. Поэтому прошу вас дать согласие на увольнение Дмитрия Валентиновича, и обязуюсь исполнить волю педагогического совета. Поверьте, с болью в сердце я принимал это решение, и держался до последнего, потому что, наверное, я единственный в этой школе ценю и уважаю Дмитрия Валентиновича.

“Неужели он не понимает, что полностью изобличил себя в глазах присутствующих? Но я не сержусь на него. Мне жаль его. Я люблю его и хочу помочь обрести спасение”.

— Если ни в одном из приказов я не числюсь руководителем службы, — сказал Дмитрий, — тогда какое отношение я имею к ликвидации службы?

Директор застыл в недоумении.

— Надо признать, — сказал он в замешательстве, — некоторое несоответствие имеет место. Фактически у нас есть служба, однако ни в одном приказе нет решения назначить вас её руководителем. Но если педагогический совет сейчас решит ликвидировать службу, то мы издадим приказ, по которому вы назначаетесь её руководителем.

В зале возник шум. Абсурдность ситуации была всем очевидна.

— Я уважаю вас за вашу принципиальность, — сказала сидевшая рядом с Дмитрием учительница английского языка. — Только не пойму за что вы воюете. И зачем вам этот цирк? Разве вы не видите, что все педсоветы дирижируются завучем? Наш директор напоминает мне короля Лира, а завуч леди Макбет.

— Цель моей работы, — спокойно сказал Дмитрий, когда ему предоставили слово, — чтобы дети приходили в школу с радостью, а уходили с сожалением. Я старался создать то, чего сам был лишён в школьные годы. Повторяю: я устроился работать в школу, чтобы любить детей и учиться у детей любви. Я старался подавать пример, как нужно творить добро и быть справедливым. Но, к сожалению, пришёл к печальному выводу: в школе не учителя существуют для детей, а дети для учителей.

В зале зашумели.

— Что же касается отстранения от уроков, — продолжал Дмитрий, не замечая выкриков, — то оно незаконно. Оказалось достаточно фальсифицированных заявлений, в которых учащиеся, ранее никогда не изучавшие правоведения, жаловались на низкий уровень преподавания, чтобы сразу, не проведя расследование, как того требует закон, отстранить учителя от работы. Понятно, что заявления лишь повод расправится с неугодным. Но то, как сейчас расправляются со мной, завтра может произойти с каждым из вас. Поэтому я хочу вам напомнить о золотом правиле, которому учил своих учеников: не делай другому того, чего себе не желаешь. И уж если судите, то судите по совести, потому как не в силе Бог, а в правде!

Не успел Дмитрий закончить, как встала завуч.

— Да, расследование не проводилось, но в этом и не было необходимости. Мне достаточно было просмотреть тетради учеников, чтобы сделать вывод о некомпетентности Дмитрия Валентиновича как педагога. Он плохо преподаёт, это факт, потому дети и не могут осилить программу по его предмету.

Неожиданно с места поднялась пожилая учительница математики.

— Служба создана для поддержания нормального социально-психологического климата. Вот я пришла на собрание в хорошем настроении, а заведена за двадцать минут буквально ничем.

“Почему она это сказала? — подумал Дмитрий. — Боится, что всплывёт факт, как на неё, признанного профессионала с большим опытом работы, ученики написали жалобу, а директор скрыл это, пригрозив жалобщикам отчислением из школы”.

— Служба нужна, — сказала заместитель директора по воспитательной работе. — Но беспокоит, что педагоги обсуждают свои конфликты, а дети всё слышат. Учащиеся приходят ко мне и спрашивают: увольняют ли социолога, и почему.

— Хватит. Пора голосовать, — зло заявил директор. — Давайте побыстрее закончим эту процедуру. И так всё ясно. А чтобы не говорили, будто я на кого-то давил, предлагаю голосование провести тайное. Бюллетени уже подготовлены. Не волнуйтесь, этим своим голосованием Дмитрия Валентиновича вы не увольняете. Увольняю его я своим решением, вся ответственность на мне. И если понадобится, я отвечу за свои действия перед Богом и перед людьми. А если ошибусь, суд нас поправит. С судом мы договоримся.

— Прошу предоставить последнее слово, — сказал Дмитрий.

— Регламентом это не предусмотрено, — нервно отрезал директор.

В зале зашумели.

— Пусть скажет напоследок.

— Говорите, только покороче, — недовольно буркнул директор. — Всё и так ясно. Как бы то ни было, я выполню волю педагогического совета.

Не скрывая улыбку, Дмитрий произнёс:

— Я понимаю желание директора "умыть руки". И хотя решение о ликвидации принимает лично он, однако с согласия каждого из присутствующих. Поэтому прежде чем принимать решение, прислушайтесь к голосу своей совести, чтобы потом не было стыдно.

Некоторые учителя стали выходить из зала.

— Нельзя покидать собрание без моего разрешения, — возмутился директор. — Иначе не будет кворума. Председатель, ведите собрание, принимайте решение, голосуйте.

— Так как голосовать?— раздались голоса. — Сохранять службу или ликвидировать руководителя?

Дмитрий с умилением смотрел на творящийся фарс.

— Итак, абсолютное большинство за ликвидацию, — подытожил довольный директор, когда были оглашены результаты голосования. — Что ж, раз таково мнение коллектива, мне остаётся только выполнить его волю. Хотя никто в этой школе так не ценит и не уважает Дмитрия Валентиновича, как я.

“Лицемер, — подумал Дмитрий с возмущением и жалостью. — Как ему помочь? Он запутался. А всё деньги и власть. Как я сочувствую ему. Но каждый делает свой выбор сам”.

Зал опустел.

— Вас можно поздравить, — злорадно произнёс директор, обращаясь к Дмитрию. — Ваш эксперимент удался.

“Как ему трудно. Страх и совесть борются между собой: страх потерять всё и желание быть самим собой. Ему нужно бросить всё, но он не может. Он держится за эту должность ради служебной квартиры, а потому позволяет выкручивать себе руки, идёт на сделку с совестью. У него не хватило сил, и потому он предал меня. А ведь он считает себя человеком верующим. Он хочет спасти свою совесть, но не способен отказаться от всего, что его держит; и не в силах разрешить эту ситуацию, бежит от себя. Пьянство лишь способ заглушить голос, который кричит о необходимости изменить свою жизнь”.

— Неудобный вы человек, — сказала пожилая учительница французского языка, с которой Дмитрий часто беседовал по душам. — Вроде бы умный, а ведёте себя непонятно. Нужно приспосабливаться, чтобы выжить, чтобы иметь кусок хлеба с маслом.

— Я скорее откажусь от масла, чем буду обманывать детей и себя.

— Вот мой муж тоже так рассуждает, и я никак не могу его переубедить. Он не хочет жить, и я ничего не могу поделать. Как не заговорю с ним, он каждый раз отвечает одно и тоже: зачем, зачем жить?

— Действительно, зачем?

— Как!? Ведь мы живём вместе с ним! Вот и сын устроиться не может. Ищет сам не знает что. Совсем чужим стал. Я его не понимаю. А кормить-то надо и сына и мужа. Вот и вынуждена приспосабливаться.

Подошла учительница труда, которая всегда поддерживала Дмитрия.

— Ради чего вы воюете? — спросила она.

— Ради любви!

— Вы верите в Бога?

— Этот вопрос интимного свойства.

— Да, вы правы. Но что же вы предлагаете делать?

— Не строить планов и целиком подчиниться тому плану, в котором мы лишь исполнители.

Подошла учительница физики.

— Я не хочу ни во что вмешиваться, — сказала она. — Вы должны понять: у меня здесь учится дочь. Тут почти все учителя изгнаны из других школы, и у всех дети.

— Как же вы можете поддерживать то, от чего сами пострадали?

— Бессмысленно выступать, если ты в одиночестве.

— А как же Коперник, Джордано Бруно, Лютер?

— Вы не правы, во всём неправы! Почему вы не уволились, когда вам предложили? Если вас не хотят видеть, лучше плюнуть на всех и уйти с достоинством. Неужели вы не понимаете, что над вами смеются. Вы смешной человек!

Дмитрий довольно улыбнулся.

— Неужели вы не поняли, кто я и зачем сюда пришёл?

— Вы общаетесь с тонкой сферой?

— Директор считает меня представителем тьмы.

— Скорее вы человек не из света. Если бы вы ходили в храм, то почувствовали бы, что светлая сила не спорит, она всегда уступает.

Возле кабинета Дмитрия ждали его постоянные посетители.

— Вас уже уволили?

— Да.

— Но за что?

— Не знаю. Спроси у директора.

— Директор у нас какой-то ненормальный.

— Учителя говорят, что вы меня не любите.

— Спятили они что ли?

— Некоторые школьники написали заявление директору, что не хотят у меня учиться.

— А мы хотим. Можно мы напишем заявление, чтобы вас не увольняли?

— Наверное, можно, — сказал Дмитрий.

Пятиклассница Катя вырвала из тетради лист бумаги и стала писать.

— Я считаю, что людей, которых любят и уважают ученики разных возрастов, нельзя увольнять, — категорично заявил семиклассник Алёша.

— Не будет теперь дискотек, пикников, обсуждений фильмов, всяких игр, и вообще, без вас школа будет пуста.

— Можно собрать записки: кто за вас, а кто за директора. Мы втихаря это сделаем, а потом ему выложим.

— Если бы директор сейчас зашёл сюда, что бы вы ему сказали? — спросил Дмитрий, стараясь не допустить бунта.

— А я бы сказала, что он наглый самонадеянный тип, дурак, и уши холодные, — расхрабрилась Марина. — И ещё, что скоро школа забастует. Я домой приду, найду такой кусман бумаги и напишу: кто не хочет, чтобы социолога увольняли, давайте, бастуйте.

“Детство — это мир без последствий”.

— А вы переоденьтесь женщиной и устройтесь снова в школу.

— Директор говорил, что ему приказали вас уволить.

— Он боится, потому что знает, что плохо поступил, и от этого обходит всех стороной.

— Какой он директор?! Он только всё разваливает. Стулья не способен в класс нормальные поставить.

— Мы можем деньги собрать и купить эту школу, — мечтательно произнёс Вова. — И тогда будет здесь другой директор.

— Социолога директором! — закричала Марина.

— Спасибо, — сказал удивлённый таким неожиданным поворотом Дмитрий, — я не хочу.

— Неправда то, в чём вас обвиняют. Вы проводите столько интересных дел.

— Я никогда не видела такого хорошего человека, — заявила Настя из шестого класса.

Дмитрий почувствовал себя счастливым.

— Вы учите нас думать самостоятельно, а учителя хотят, чтобы мы думали как они.

— Мне кажется, вас уволили, потому что вы учите нас иметь собственное мнение, а учителя считают, чтобы мы слушали только их.

— Вы нас учите защищать свои права, а учителя этого боятся.

В дверь постучали. Вошли двое второклассников.

— Можно записаться, чтобы вас не увольняли?

— Подписывайте вот здесь, — сказала Катя, и поднесла исписанный лист бумаги. Мальчики и девочки столпились вокруг стола, где поочередно подписывали обращение к директору с требованием провести референдум.

— А второй раз можно?

— Зачем? — удивился Дмитрий.

— Чтобы сильнее было.

— А учителя говорят, что я вас пирожными подкупаю.

— Это неправда. Дети сами к вам идут, — заявила пятиклассница Оля.

— Наша классная говорит: зачем вы к социологу ходите, он вам ничего хорошего не даст, даже вызывала моих родителей; запугивает, и даже ставит двойки за то, что мы к вам ходим.

— Жалко если вас уволят, — сквозь слёзы проговорила второклассница Вика.

— Что же вы будете без меня делать? — сокрушённо произнёс Дмитрий.

— Бастовать! — воскликнула семиклассница Марина. — На уроки не ходить, и всем сказать, чтобы не ходили.

— Все ученики начнут орать и требовать нового директора!

— Надо выразить своё мнение законно, — постарался успокоить детей Дмитрий, — провести референдум.

— Директор только себя слушает, а мнением других не интересуется.

— Надо пойти к нему всем вместе. Если многие будут просить, не сможет же директор пропустить мимо ушей наши требования; наверняка ему придётся оставить вас.

Не желая, чтобы конфликт перерос в открытый бунт, Дмитрий решил поговорить с директором. Когда он вошёл в кабинет руководителя школы, там сидел директор и его заместители.

— Дети стали собирать подписи против моего увольнения, и даже собираются прийти к вам просить проведения референдума. — Дмитрий старался говорить максимально миролюбиво. — Поэтому очень прошу вас поступить законно и справедливо, поскольку директор в школе высший авторитет.

— Если я задамся целью собрать подписи в поддержку вашего увольнения, — нервно произнёс директор, — то у меня будет сотни подписей, если не тысячи. Если уж вам так хочется покрасоваться, то гораздо эффективнее самосожжечься. Главное очень ярко, и все смотрят. Красиво!

— Знаем мы цену этим подписям, — ехидно заявила завуч. — Дети за кусочек пирожка могут подписать всё что угодно.

— Можете голодать как Христос в пустыне сорок дней, а лучше самосожгитесь, быстрее для всех будет кончен вопрос.

— Это человек, который может жить только в постоянном конфликте с окружающими, — указывая на Дмитрия, заявила завхоз.

— Я давно уже утверждал, что Дмитрий Валентинович не совсем здоров, — сказал директор. — Самое лучшее, это не обращать на него внимание. Пусть выпендривается, как хочет. Я бы на его месте самосожжегся. Во как эффектно!

— Видя такое отношение к себе окружающих, я бы на вашем месте давно бы ушла, — посоветовала завуч.

— Я был бы счастлив, если бы вы ушли тихо и не создавали скандала, — сказал директор. — Надеюсь, вы напишите заявление по собственному желанию.

— Я вас так люблю! — улыбнулся Дмитрий. — Вы меня так многому научили, что не хочется уходить, честное слово.

— А уж как мы вам благодарны, — усмехнулась завуч. — Раньше никогда не приходилось сталкиваться с таким человеком.

— Ваши поступки никак нельзя понять, — нервно произнёс директор. — Вы проявляете реакцию нездорового человека. Я никогда не захочу иметь с вами никаких отношений, если вы только не прислушаетесь к моему совету и не подлечитесь. Я не могу работать с человеком непредсказуемых реакций. Вы постоянно меняете своё мнение, а я стараюсь, несмотря ни на то что, держать своё слово, за что себя уважаю и люблю. В том, что вы делаете, не вижу никакого смысла, кроме удовлетворения личных амбиций. Я вас по-человечески прошу: уйдите спокойно, без насмешек.

— Вы знаете, что такое справедливость? — спросил Дмитрий.

— Это достаточно сложная философская категория, — уклончиво ответил директор, пряча глаза. — Я подумаю и попытаюсь сформулировать как-нибудь потом. Но к вам справедливость имеет весьма отдалённое отношение. Вы думаете, правда на вашей стороне? Нет, на моей.

— Да вы просто юродивый! — сказала завуч.

— Как вы можете считать себя правым, если сотни людей говорят наоборот? — убеждал себя директор. — Меня же тысячи поддерживают!

— Я прошу только об одном, — спокойно ответил Дмитрий. — Сделайте всё в строгом соответствии с законом. А главное, признайтесь себе, что вы поступили не по совести.

— Ничего я признавать не буду, —категорически заявил директор; голос его дрожал. — Самое большее, отделаюсь выговором, а вот вы будете отвечать по всей строгости уголовного закона. Школа не место для голодовок, забастовок, референдумов. И вообще, то, что вы делаете, глубоко аморально, и потому вы можете быть уволены за антипедагогическое поведение, хотя, думаю, что и камера вам светит. Бог всем за всё воздаст. Азм всем воздаст! — Последние слова директор произнёс, нервно размахивая руками. — Всё, хватит, я устал от ваших разговоров. Покиньте помещение, а не то вызову охрану.

Дмитрий направился к двери. Он хотел повернуться, чтобы сказать директору, как он его любит, но неожиданно кто-то с силой вытолкнул его из кабинета.

— Встретимся в суде, — раздался за спиной злой выкрик.

Дмитрий удивился, но не рассердился; ему только ещё больше стало жаль директора.

Как только он вернулся к себе в кабинет, в дверь постучали, и вошёл директор. Вид у руководителя школы был настолько решительный, что Дмитрий невольно подумал: “пришёл морду бить”.

— Такого мужика как вы я встречаю первый раз, — сказал директор. — Повидал всякого говна...

— А я вас люблю.

Директор растерялся.

— Ждёте, когда меня хватит сердечный приступ?

— Быть может, это спасёт вас, и вы обретёте, наконец, ту свободу, о которой мечтали.

— Мне стыдно за вас как за человека.

— Стыд — это страх бесчестия, страх потерять самоуважение. — Дмитрий говорил как можно миролюбивее, видя, что директор дрожит как натянутая струна. — А вот что такое совесть?

— Поймите, у меня нет выбора, — сказал директор, словно прося о сочувствии. —Если я не буду разбираться с вами, начнут разбираться со мной.

— Поступите по закону.

— Если завтра я не приму мер, то послезавтра на столе вышестоящего начальства будет лежать заявление коллектива о том, что я не принимаю никаких мер на жалобы.

— Да, чтобы узнать человека, нужно дать ему власть.

— Вы хотите сказать, что я так плох и морально опустился? Я не держался и не держусь за власть, и даже хочу бросить всё и уйти в монастырь. Но у меня дети и больная жена.

— Сделайте то, что должны сделать. Обратного пути уже нет.

— Если вы верите в свою особую миссию на этой земле, то, во-первых, совсем не обязательно это афишировать, нужно просто исполнять. Никто из пророков не ходил и не кричал, что он пророк.

— Мне вас жаль. Вы запутались. Держитесь правды, и всё будет просто.

— Мне уже надоело всё это вот так, — директор выразительно провёл рукой по горлу. — Надо быть мужчиной. А вы просто лжец. Изощрённый лжец.

— Мне не интересно лгать. Меня интересует истина.

— Я вам никогда не верил, хотя это грех, потому что христианин должен верить. По правде говоря, я молился и молюсь за вас каждый день. Я приношу вам извинения, может быть, за грубость, но... — Директор в нерешительности остановился. — Но самое главное, вы человек верующий, и знаете, что есть высший суд. Суд, с которым буду разбираться я, это ерунда, а вот для вас будет суд высший. И если до сегодняшнего дня я каждое утро молился, чтобы Бог простил и излечил ваши немощи, — Господь свидетель, он не даст никому из нас соврать! — то теперь молюсь о совершенно противоположных вещах. И вот тогда посмотрим...

— Почему вы решили, что я верующий? — спросил Дмитрий.

— А… так вы переродились? Были верующим, теперь стали неверующим. А не боитесь, что за всё это придётся на костре парится? В аду. Я максимум чем расплачусь, это директорским местом, которое мне совершенно не нужно. Возможно, я бы даже вас оставил, если бы вы не устроили скандал. Вам что, заняться больше нечем?

Дмитрий промолчал. Он чувствовал свою правоту и силу отстоять справедливость. “Но главное, что и он чувствует это”.

В кабинет заглянула завуч.

— Извините, но вас обоих родительский комитет приглашает на заседание.

Дмитрий пришёл первым. Наконец, появился директор, а вместе с ним запах спиртного.

— Мы хотим разобраться в ситуации, — обратился к директору председатель родительского комитета школы. — Почему решили ликвидировать службу социальной и психологической помощи? И вообще, кто приглашал Дмитрия Валентиновича в школу?

— Приглашал я. Было очень заманчиво иметь социолога и профессионального юриста, который дал согласие преподавать у нас правоведение, к тому же обладающего большим опытом работы с детьми. Вообще-то служба такая нужна, и Дмитрий Валентинович убедил меня в её необходимости. В штатном расписании у нас такой единицы нет, и мы недоплачиваем учителям, чтобы содержать Дмитрия Валентиновича. Вот учителя и решили, поскольку коэффициент полезного действия службы недостаточен...

— Я пришёл в школу не деньги зарабатывать, а любить детей, — сказал Дмитрий, когда ему предоставили слово. — Я поверил словам директора о его желании сделать школу радости для чад Божиих, но не подозревал, что там, где сеют разумное, доброе, вечное, царит клевета и наушничество. Я всегда призывал поступать по совести. Невозможно учить детей соблюдать законы, и в то же время нарушать закон, как того требует от меня директор. Я оказался неугоден, прежде всего потому что независим, и потому что отказался выполнять незаконные и аморальные распоряжения. За это директор угрожал отправить меня в психушку. Вы не поверите, но администрация школы советует учителям ставить двойки тем, кого готовят к отчислению.

— Я могу в это поверить, —сказала одна из приглашённых мам. — Когда меня от родительского комитета попросили побывать на уроке Дмитрия Валентиновича, то мне показалось, что администрация поощряет неприход детей в класс, будто администрация рада, что учащиеся не ходят на урок правоведения. Когда вы позвонили по поводу несдачи сыном зачёта, то я подумала, как-нибудь подготовимся. Но, увидев, сколько вы им задаёте, ужаснулась! Правда, сейчас претензий нет.

Дмитрий решил пояснить.

— Мне предоставили для преподавания вдвое меньше часов, чем положено по программе. Я никогда не работал в школе и, естественно, совершал ошибки. Однако вместо того, чтобы подсказать, поделиться опытом, меня сразу отстранили от уроков. Причём незадолго до этого директор предлагал уйти по собственному желанию.

— Вы же прекрасно знаете всю эту технологию, — воскликнула одна из присутствующих. — Мы, родители, столкнулись с плохим отношением к учащимся. Такое впечатление, что учителя не детей учат…

— Прискорбно, но педагоги более заняты зарабатыванием денег, нежели воспитанием детей. Такое впечатление, будто школа не столько для детей, сколько для учителей! Трудно убеждать детей соблюдать правила, когда администрация показывает пример беззакония, посылая учащихся мыть туалеты. Как учить детей справедливости, когда некоторые педагоги несправедливо занижают оценки, таким образом напрашиваясь на репетиторство?! Разумеется, тот, кто учит детей защищать свои права, повсеместно нарушаемые учителями, неугоден.

— Вовлекать детей в разборки взрослых непедагогично, — заявила строгого вида дама.

— Директор часто повторяет, что поступает в интересах детей, — спокойно произнёс Дмитрий. — Однако когда я предложил выяснить методом социологического опроса мнение учащихся, мне заявили, что в этом нет необходимости.

— Это вы виноваты в раздувании никому не нужной демократии, — прокричала одна из мамаш. — Того гляди, дети завтра начнут устраивать голодовки по поводу несправедливо поставленной двойки.

— В ответ на клеветнические доносы, сочинённые в кабинете директора, на основании которых меня отстранили от уроков, я, с согласия директора школы, хочу подать на администрацию школы в суд, чтобы продемонстрировать учащимся силу закона.

— Вы лжец, и детей учите лгать, — взвизгнула одна из родительниц. — Мой ребёнок пришёл домой и стал рассказывать, будто социолог расскажет Деду Морозу о тех подарках, которые сын хотел получить на Новый год. Я долго рассказывала сыну, что никакого Деда Мороза не существует, и что подарки ему делаем мы. А он не верит и говорит: "раз социолог обещал, значит исполнится". Они так и называют его — волшебник!

— Вам не следует работать в школе, — грубо заявил один из родителей.

Когда Дмитрий вышел из кабинета директора, то в приёмной повстречал своих любимых учеников.

— Мы пришли защищать вас, — заявили они хором.

Подошла завуч.

— Зачем вы пришли, дети? — раздражённо спросила она.

— Мы хотели сказать, чтобы не увольняли социолога, — бесстрашно ответила Катя.

— Не лезьте не в своё дело, мы сами без вас разберёмся, — грубо оборвала завуч. — Взрослые не нуждаются в вашем мнении. Когда будет нужно, мы вас спросим.

— Почему увольняют социолога? За что?

— У взрослых на то свои причины, — нервно ответила завуч.

— Не увольняйте его. Мы его любим.

— Никто вам не мешает любить. Можете собираться у него дома.

— Мымра очкастая, — пробурчала Катя вслед уходящему завучу.

— А как ты думаешь, почему она вас не пустила? — спросил Дмитрий.

— Потому что правды боятся, — бесстрашно заявила Катя.

— Они правды боятся, потому что лгут, — поддержала подругу Анжела.

Появился директор.

— И это все желающие защищать Дмитрия Валентиновича? — усмехнулся он.

— Нет, нас много, — закричали дети. — Половина ушла на урок.

— А что собственно вы хотите мне сказать? — с издёвкой спросил директор.

— Не хотим, чтобы увольняли социолога. Почему увольняют социолога, если детям он нравится?

— Он проводит с нами много времени. Он добрый и хороший.

— В уставе школы записано, — менторским тоном стал объяснять директор, — верховный орган — педагогический совет, и директор школы обязан выполнять его решения. Педагогический совет решил, что служба социальной и психологической помощи нашей школе не нужна. Это и моё личное мнение. Вы ещё слишком молоды, и я не считаю педагогически целесообразным сейчас с вами разбирать поведение взрослого человека. У нас очень много претензий к работе Дмитрия Валентиновича. То, чем он занимается, почти никакого отношения не имеет к нашим потребностям; он фактически работает в качестве избача. Если Дмитрию Валентиновичу нравится это, то пусть он работает где-нибудь в другом месте, и вы можете ходить к нему. Мне не нравится, что Дмитрий Валентинович впутывает вас в дела взрослых.

Пятиклассница Оля заплакала.

— Не надо драматизировать ситуацию, — попытался успокоить директор. — Вам никто не мешает дружить с Дмитрием Валентиновичем. Вы можете ходить к нему в гости, если он вас пригласит, ездить, как и прежде, за город в выходные дни, если родители разрешат. Но мы хотим взять человека, который действительно будет серьёзно работать с вами, а не только смотреть и обсуждать фильмы.

— Он объясняет нам наши права.

— Почему же тогда основная масса детей не стала ходить на его уроки и попросила другого преподавателя? Ведь у нас школа, и мы берём таких учителей, чтобы к ним ходили на уроки. Я вынужден сказать, хотя это само по себе аморально, но Дмитрий Валентинович заставил меня: он требует справедливости, но когда дети не ходят на урок, то разве честно требовать зарплату, если не работаешь. Конечно, тут ещё есть много причин, надо разбираться...

— Но он же не виноват!

— А кто виноват? — спросил директор.

— Он хороший педагог!

— Это кто решил, что он хороший педагог?

— Я, — сказал семиклассник Гоша.

— А я тебе отвечу словами Дмитрия Валентиновича: дети не могут оценивать педагога, они не специалисты. Надеюсь, мы найдём более профессионального учителя. А для того чтобы провести референдум, необходимо чтобы за это высказались больше учащихся, чем здесь присутствует. И если мы поговорим с вашим классом, то очень многие изменят свою позицию. Учителям стыдно за поведение своего коллеги, оно антипедагогично и непорядочно. Родители тоже просят уволить Дмитрия Валентиновича и избавить детей от всяких референдумов.

— Но ведь триста шестьдесят восемь детей подписали требование о проведении референдума!

— В школе тысяча четыреста детей, и треть весьма незначительная часть. Но поскольку Дмитрий Валентинович требует соблюдения законности, то давайте действовать строго по закону. В уставе школы не заложено референдума, тем более для несовершеннолетних детей. Поэтому требовать референдума вы не можете. — Видя, что некоторые дети плачут, директор смягчил тон.— Вы думаете, мы увольняем Дмитрия Валентиновича с удовольствием? Но сегодня на уроке я услышал столько нелестных выражений в его адрес, что мне стало неудобно. Если потребуется, мы соберём здесь тысячу человек. Но это антипедагогично. И если учитель переступил моральный кодекс, позволил себе втягивать малолетних детей во взрослые разборки, то это не только не делает ему чести, но и однозначно не позволяет работать с детьми. Более того, если по закону я обращусь в суд и поставлю вопрос о профессиональном несоответствии Дмитрия Валентиновича, то он будет уволен не по собственному желанию, а по статье. Это всё. Все свободны.

Разочарованные, дети покинули кабинет директора.

— Бог директора накажет. Он несправедливо поступил. Он только о себе думает и больше ни о ком.

— Его надо к суду.

— Как помидор покраснел и глаза выпучил, потому что врал, а врал, потому что нас испугался, бунта нашего.

Дмитрий улыбнулся.

— Если бы директор был на вашем месте, Дмитрий Валентинович, к нему бы никто не ходил. Потому что он всегда занимается только своими делами и с ним неинтересно говорить.

— А я думаю, что если бы он вас не уволил, учителя бы на него обозлились. Это учителя не хотят с вами работать.

— Просто его интересы и ваши не совпадают. Вы защищаете права человека, а он делает наоборот. Вы ему мешаете. Когда он вас уволит, то будет делать всё, что захочет. У вас все приходят, когда хотят, а он хочет всё, что вы проводите, сделать платным. Даже не дал вам слово сказать, потому что боялся, что вы всю правду скажете.

— Когда люди поймут, что он не прав, то ему будет плохо, и он этого боится.

Появилась секретарь и пригласила Дмитрия пройти в кабинет руководителя школы.

— Представьте мне объяснительную записку, какие фильмы вы просматривали с детьми, — грубо потребовал директор. — Кроме того, ваше неадекватное поведение позволяет мне сильно усомнится в вашем здоровье. Поэтому мы вызовем экспертов и установим, здоровы ли вы. И ничья смерть, даже моя, не удержит вас в школе. Единственное, когда я могу попросить вас остаться, если вы пройдёте серьёзное лечение. Но если вы действительно человек не больной, то на вас, извините, клейма ставить негде. И поскольку вы находитесь в оппозиции к администрации, учителя выражают свой протест против вашего поведения и собирают подписи против вашего присутствия в школе.

Директор безуспешно пытался справиться с дрожью рук.

— Я мягкий и добрый человек, но с вами нужно разговаривать жёстко. Возможно, нам придётся расставаться с вами по статье за развратные действия в отношении молодежи. Опросим коллектив, соберём свидетелей и установим все факты. У меня достаточно власти. Но я к этому не приложу руку до тех пор, пока не увижу, что вы вылечились. Мы вам доверяли, а вы оказались непорядочным. — Директор говорил, пряча глаза. — Бог есть. За всё в жизни приходится отвечать. Я человек глубоко верующий, и за всё, что в своей жизни накрутил, быть может, заслужил благодарность или кару. Но и вы ответите за то, что делаете с учителями и детьми; это не простится вам никогда. Говорили неоднократно, что за бога, а недавно утверждали, что неверующий. Вы сатана, Дмитрий Валентинович, а с сатаной нужно разбираться по-божески: жёстко и непреклонно.

— Андрей Алексеевич, к вам инспектор РОНО, — приоткрыв дверь, сказала секретарь.

В кабинет решительным шагом вошла пожилая женщина.

— Здравствуйте Анна Георгиевна, — дрожащим голосом произнёс директор. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Инспектор с хозяйским видом села и начальственно взглянула на присутствующих.

— До меня дошли странные слухи о происходящем в вашей школе, — строгим голосом сказала она. — Объясните Андрей Алексеевич, что у вас за конфликт с учителем правоведения?

Вид у директора был растерянный. Пытаясь справится с собой, он неуверенно начал говорить.

— Дмитрий Валентинович производит очень обманчивое впечатление. Поведение у него трудновоспринимаемое, неэтичное. Я часто говорил о его неадекватном поведении, причём не только я, но и многие отмечают странность его поступков.

— А в чём определённо это выражалось?

— Например, Дмитрий Валентинович проводит диспуты на странные темы: "По закону или по совести?", "Можно ли жить не веря?", "Что такое любовь?", "Почему люди лгут?". Дмитрий Валентинович вообще имеет привычку общаться с детьми, с педагогами и родителями. Я предлагал ему обратиться к психотерапевту, но Дмитрий Валентинович ответил, что у него со здоровьем и психикой всё нормально. Хотя я в этом очень сомневаюсь. Пусть теперь специалисты сделают свои заключения. Речь может даже идти об уголовных нарушениях. И хотя пока это не подтверждено, но если будет необходимо, подтвердим. Мы неоднократно предлагали Дмитрию Валентиновичу написать заявление об уходе по собственному желанию, и я готов был даже в нарушение закона признать его руководителем службы, хотя фактически он не руководитель службы и службы как таковой у нас нет. Вначале он согласился, но предложил всё сделать строго по закону. Я воспринял это как провокацию. Поэтому мне ничего не оставалось, как уволить его на основании решения педагогического коллектива. Теперь Дмитрий Валентинович заявляет, что хочет, и будет работать. Но учащиеся уходят с его уроков. Какой смысл насиловать детей, если у нас есть нормальный преподаватель?

— Он что, применял насилие? — спросила инспектор.

— Да, звонил в одиннадцать вечера родителям учащихся, предупреждал о выставлении двоек в случае неявки их детей на зачёт. Зачёт проводил до позднего вечера, и даже стал на каникулах приглашать детей учиться. Заявляет, что дополнительно работает с теми, кто хочет у него изучать правоведение. Сам сидит в кабинете, а детям даёт литературу, чтобы они могли подготовится в коридоре. Столовая уже не работает, и он угощает их чаем…

— С точки зрения закона, это недостаточные основания, чтобы отстранять учителя от преподавания, — заявила инспектор.

— Что же делать, когда ко мне приходит класс в полном составе и приносит заявление, где указывает на низкий уровень работы Дмитрия Валентиновича, трудовые нарушения и просит снять с него учебную нагрузку. Поскольку учащиеся сумбурно высказывали своё недовольство, то я помог им сформулировать свои требования. Когда же я предупредил Дмитрия Валентиновича о жалобах учащихся, он, тем не менее, пришёл в назначенный день на урок, который уже должна была вести другой преподаватель. Я предложил Дмитрию Валентиновичу вести себя по-мужски и уступить женщине, но он ответил, что будет проводить урок, поскольку это его право и обязанность. Тогда я принёс приказ об отстранении Дмитрия Валентиновича от уроков, но он заявил, что приказ незаконен и отказался подчиниться.

— Как директор вы должны знать, что закон запрещает лишать учителя права преподавания без основательной проверки сделанных им нарушений, — жёстко заявила инспектор.

— Должен признаться, — голос директора дрожал, — что никаких проверок заявлений учащихся я не проводил, к тому же Дмитрий Валентинович не специалист, хотя и имеет университетское образование, но уровень диплома не подтверждается.

— А я слышала, что старшеклассники просили его провести занятия по правоведению. И верно ли, что по вашей просьбе Дмитрий Валентинович подал в суд?

— Да, я предложил ему обратиться в суд, поскольку он предлагал невыполнимые требования: извиниться перед ним за мои незаконные и аморальные действия в присутствии класса и отменить приказ об отстранении от уроков.

— А что скажет Дмитрий Валентинович? — спросила инспектор.

— Представьте, я рассказываю детям о торжестве закона и справедливости, тут врывается директор, хватает меня за руку и требует покинуть класс, хотя урок проводился мною на законном основании. Дошло до того, что дети составляют директору подмётные письма с требованием: "Если вы уволите социолога, школа будет бастовать!". Я повторяю своё предложение решить конфликт мирно: директор отменяет свой приказ об отстранении меня от преподавания и извиняется передо мной в присутствии класса за свои аморальные и незаконные действия.

— Если это действительно так, — с облегчением сказала инспектор, — то составьте соглашение, чтобы не доводить дело до суда.

Ещё колеблясь, директор сказал:

— Пойти на то, чтобы торжествовал закон, я готов. Если так надо, то могу извиниться. За кресло директора я не держусь. Но меня педагоги просят не уходить.

— Надеюсь, вы всё решите мирным порядком, — сказала инспектор и покинула кабинет.

Когда они остались одни, директор миролюбиво сказал:

— На самом деле, я считаю, что всё, что вы делаете, очень хорошо, поскольку теперь у детей не скоро возникнет желание писать анонимки на учителей. По правде говоря, мне с вами работалось неплохо, пока вы не стали преподавать и дети не начали ходить с жалобами. Я всегда говорил, что у вас хорошие замыслы, но реализация недостаточна. Никто не отрицает ваших талантов, только вам не хватает навыков.

— Так ведь я преподаю всего четыре месяца! — сказал Дмитрий. — Когда мы знакомились, я выразил желание научить детей тому, во что сам верю, хотел доказать на собственном примере, что справедливость существует. Поэтому теперь, когда справедливость восторжествовала, я хотел бы уйти по собственному желанию.

— Зачем же теперь? — изумился директор.

— После всего произошедшего я сделал вывод, что вряд ли стану хорошим школьным учителем. Я по натуре исследователь, мне хочется идти дальше, познавать новое, а в школе, к сожалению, господствует заучивание и повторение. Для меня здесь нет более условий дальнейшего саморазвития. Всё что мог, я сделал, и потому ухожу.

— Я лично никогда не имел желания устранить вас. Но раз мы уж вернули ситуации назад, то, может быть, вы попробуете?..

Дмитрий лишь улыбнулся.

— Ваше поведение кажется мне странным, — недоумевал директор. — Я объяснял это тем, что в сложной психологической атмосфере вы просто заболели. Все ваши разговоры о миссии вызывают у меня лёгкое недоверие, а у окружающих просто раздражение. Неужели вы этого не наблюдаете?

— Наблюдаю, и искренне вам за это признателен.

— Мне это непонятно,— пожал плечами директор. — И хотя я читал Библию и много оккультной литературы, однако не считаю вас ни посланцем, ни пророком, ни тем более самим богом. А если я ошибаюсь… Ну что ж...

— Всё, что я делал в школе, я делал не только для детей, но и для вас. Надеюсь, когда-нибудь вы это поймёте.

— Для детей, я согласен, произошедшее хороший урок, чтобы они понимали верховенство и торжество закона. Если бы я хотел, то давно бы мог от вас избавиться. Меня несколько раз толкали на то, чтобы я обратился в соответствующие медицинские инстанции и как руководитель попросил произвести психиатрическую экспертизу. Но я на это не пошёл и не пойду, потому что так низко ещё не пал. Я знаю, что чист и не виноват, а потому веду себя спокойно.

“А руки трясутся”, — подумал Дмитрий, и сказал:

— Я знал, что всё так произойдёт. Всё предопределено, и подчиняется не нами установленным законам. Вы или наивный человек или не понимаете, что происходит. Думаете, всё решаете вы? Нет, вы только исполняете, что от вас требуют.

— Не знаю, может быть, это моя карма. Но я не фаталист, и не полагаю, что мы исполняем те роли, которые нам кто-то установил.

Директор вызвал секретаря и попросил пригласить своих заместителей. Когда те вошли, директор, пряча глаза, сказал:

— Мы решили уладить дело мирно, без участия суда, поскольку происходящее серьёзная моральная травма для детей. Хотя, возможно, у кого-то из моих заместителей иная точка зрения.

— Я подчинённый, и моя задача выполнять, — недовольно пробурчала завуч. — Но как вы объясните классу возвращение Дмитрия Валентиновича после всего что было?

— По мировому соглашению, которое мы заключили, чтобы не усугублять конфликт, я своим приказом восстанавливаю Дмитрия Валентиновича в его правах преподавателя, возвращаю ему уроки, которых он незаконно был лишен, и извиняюсь перед ним за свои незаконные и аморальные действия. Да я пошёл на поводу эмоций, пожалел детей, не проверил заявление и не провёл расследование, чем нарушил закон. И хотя формально закон торжествует, однако не знаю, как поведут себя учащиеся. Я всегда в своих решениях исходил из интересов детей, и, наверное, произошедшее послужит для них хорошим уроком. Но я никогда не поверю, что Крестовский это воплотившийся бог, пришедший в школу.

“Не может быть! Нет, это невозможно!”

— Что ж, перейдём от слов к делу, — сказал Дмитрий. — По расписанию у меня сейчас как раз должен быть урок.

Когда они зашли в класс, директор сказал:

— В своё время вы написали мне заявление по поводу метода преподавания Дмитрия Валентиновича, а ему самому не высказали своих претензий. Я в нарушение закона издал приказ об отстранении его от уроков, хотя должен был провести расследование и устроить проверку ваших заявлений. Поэтому Дмитрий Валентинович обоснованно подал в суд. Но мы решили мирно уладить конфликт. Поэтому, чтобы ситуация приняла законный характер, мною издан приказ, по которому Дмитрий Валентинович отныне снова ваш преподаватель. Надеюсь, вы сумеете наладить взаимоотношения, и мне не придётся устраивать административное расследование. Ну а если взаимоотношения не сложатся, действовать нужно в строгом соответствии с законом. Поскольку в вашем присутствии начались разборки администрации и преподавателя, что недопустимо, я извиняюсь перед вами, и приношу свои извинения Дмитрию Валентиновичу, за то, что мы не сумели с ним договориться в вашем присутствии и нанесли ему моральное оскорбление.

— Дорогие друзья, — обратился Дмитрий к учащимся. — Мы с директором продемонстрировали вам, как с помощью правовых знаний вы сможете законным образом отстоять свои права. Но если вы не желаете учиться у того или иного преподавателя, то внесите в устав школы дополнение о праве учащихся выбирать себе учителя, и я первый поставлю свою кандидатуру на голосование.

Тут же вмешался директор.

— Ни в одном пункте современного законодательства нет права учеников выбирать себе учителя. В устав мы это можем внести, но для администрации это будет носить только рекомендательный характер. Пожалуйста, продолжайте урок.

Директор вышел из класса.

Словно ничего не произошло, Дмитрий стал вести урок.

— Я ещё раз хочу попросить у вас прощение за то, что плохо учил вас добру, справедливости и законности, не смог убедить, что десять заповедей это закон, который исполняется, как и закон всемирного тяготения. "Не судите, да не судимы будете". И потому я не буду давать моральную оценку вашему поступку, но надеюсь, произошедшее станет вам уроком на всю жизнь. Независимых самостоятельных людей нигде не любят, зато любят управляемых. Наверное, завуч права — мне не место в школе. Я не смог стать хорошим учителем для всех, и мне не удалось убедить вас, что первейший и самый главный закон — это наша совесть, а любовь — искусство прощать. И потому я ухожу от вас. Я не хочу учить тех, кто не хочет у меня учиться, а принудить понимать и заставить мыслить невозможно. Я пришёл в школу, чтобы научить вас любить и поступать по совести. Но отказавшись от меня, вы не поняли, что это и был экзамен на совесть. Вся жизнь есть выбор, и написав заявление, вы сделали свой выбор. Оценивая другого, тем самым оцениваешь себя, а всякий выбор — это выбор себя. Простите, я не научил вас жить по правде. Если не защищаешь правду, то вряд ли стоит надеяться, что правда защитит тебя. Всякий не делающий правды, не есть от Бога, равно и не любящий брата своего. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Станем же любить не словом или языком, но делом и истиною. Не воздавайте злом за зло, или ругательством за ругательство. Побеждайте зло добром. Имейте добрую совесть. Будьте не на стороне сильного, а на стороне Истины. Любите ненавидящих вас, благословляйте проклинающих вас. И во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними.

Дмитрий обвёл взглядом класс. Равнодушные лица учеников словно говорили: не нужны нам твои эпические проповеди.

— Меня ждут новые воплощения. Но я обязательно вернусь. И тогда вам будет стыдно смотреть мне в глаза.

Вдруг посреди тишины раздался чей-то голос:

— Простите нас.

Дмитрий улыбнулся.

— Я вас люблю! Спасибо за любовь! За краткие мгновения блаженства. За ощущение душою Совершенства. За счастье, мне открывшееся вновь. И пусть в глазах нормальных сумасшедшим кажусь я — странный, непонятный и чужой. Но без любви себе не вижу места. Ведь счастье — это быть самим собой! Я вас любил, люблю, любить я буду наперекор расчёту и молве. Глаза, уста и лица не забуду. Вы навсегда останетесь во мне. И в трудный час, когда придёт сомненье, я вспомню, как любил вас в эти дни, и сердце переборет искушенье. Воспоминанием меня спасёте вы!

Окончив урок, Дмитрий решил устроить прощальный праздник. Он купил угощения и вернулся в свой кабинет, где его уже ждали любимые ученики и постоянные посетители.

— Прежде чем расстаться с вами, я хотел бы задать всем один вопрос: чему я вас учил?

— Вы учили нас иметь своё мнение.

— Чтобы мы учились не ради оценок, а ради знаний, и всегда говорили правду.

— Чтобы мы не запоминали, а старались сами сообразить, чтобы сами думали.

— Вы учили добру!

И хором все вдруг закричали:

— Добру! Добру!

— Вы учили справедливости.

— Учили прощать друг друга.

— Добру и справедливости!

— Спасибо за столь высокую оценку, — смутился довольный Дмитрий. — А теперь я хотел бы вручить вам на память маленькие подарки.

— Я бы тоже хотел подарить вам на память свою игрушку, — сказал тот самый мальчик, что украл у мамы деньги.

— Можно я тоже подарю вам рисунок, — попросил второклассник Сережа. На рисунке была надпись: "Замечательному человеку!"

— От меня это колечко.

— А я вам на память хочу подарить стихи, — сказал Алёша. — В мире есть один закон. Всем давно известен он: если делаешь добро, то к тебе придёт оно. Социолог школьный наш делает добро, но обратно до сих пор не пришло оно. Социолога увольняют, думают, он нами управляет. А ведь он нас уважает. Только он нас понимает.

— Думаю, директор не прав, что вас уволил.

— А как бы вы посоветовали поступить директору? — спросил Дмитрий.

— Уйти из школы.

— Покончить собой, — неожиданно заявила Марина. — Он нехороший человек. И повесится в конечном итоге.

— Почему он должен повеситься? — удивился Дмитрий.

— Это ему божье наказание.

— Он идёт против правды.

— Заврался.

“Взрослым удобно считать, что дети ничего не понимают. Этим они оправдывают свою ложь и несправедливое отношение к детям”.

Ангелина подошла к Дмитрию и села к нему на колени. Он прижал её к себе и поцеловал, словно это была его дочь.

— Я буду вас вспоминать, — тихо сказала она.

Света заплакала. Дмитрий взял её за руку.

— Если ты сохранишь чувство любви, которое живёт в твоей душе, то всегда будешь счастлива.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошли завуч и завхоз.

— Пора освобождать помещение, — со злорадством сказала завхоз.

— Можно ещё чуть-чуть, — стали просить дети, — пожалуйста.

— Нет уж, хватит. Ваше время истекло, — ухмыльнулась завуч. — Я с тревогой смотрю на детей, которых вы прикормили.

— Разве любовь можно купить? — улыбнулся Дмитрий.

— Да, вы её купили, — зло ответила завуч. — Вас любят желудком. Завтра начну прикармливать я, и сразу же стану у них любимой мамой.

— Я не перестану любить Дмитрия Валентиновича, — сказала Вика громко, и, обращаясь к завучу, спросила: — А вы нас будете кормить?

— Ещё не хватало, — ухмыльнулась завуч, и с укоризной посмотрела на Дмитрия. — Да, нам нужно будет много поработать, чтобы вычистить из сознания детей всё, что вы им внушили. Я удивляюсь, как вы опутали более трехсот детей. Надеюсь, нам всё-таки удастся искоренить ваше пагубное воздействие.

Когда Дмитрий в сопровождении завуча и завхоза вошёл в кабинет руководителя школы, то увидел пьяного директора, кисть правой руки его была перевязана.

— Нужно оформить документы, но я болен, и не в состоянии подписать приказ. Считайте, что я умер.

— Вам ещё рано умирать, — шутя, сказала завуч. — Поживите ещё лет сорок.

— Зачем ему сорок, — усмехнулась завхоз.

“Он умер духовно!”

— Я бы мог уволить вас по статье за прогул или по профессиональному несоответствию, — обращаясь к Дмитрию, сказал директор, при этом нервно дернул головой. — Но я иду вам навстречу. Собрана масса документов по вашему пребыванию в школе, и если вы решите возвратиться, то люди подадут в суд. Педколлектив однозначно высказался против вашего присутствия в школе, а триста подписей детей в вашу поддержку ничего не значат.

— Знаете, чем отличается умный человек от глупого? — улыбнувшись, спросил Дмитрий. — Умный предполагает, что и другие не глупее его.

— Тоже мне, непризнанный Гамлет нашей школы, — усмехнулась завуч.

— Иисус Христос, — скривив рот, добавила завхоз.

“Понимают ли они что говорят?”

Директор оглянулся на своих заместителей.

— Оставьте нас одних.

Когда дверь за вышедшими с недовольным видом завучем и завхозом закрылась, директор нервно произнёс:

— Я не хотел увольнять вас, предупреждал, но вы не оставили мне выбора.

— Выбор есть всегда.

— Я делал всё что мог, но ситуация вышла из-под контроля.

— Выбирайте правду, и жить будет легче. Поверьте, даже дети понимают, почему вы меня уволили.

— Я не люблю общения с непорядочными людьми. А вы абсолютно непорядочный человек. Возможно, я бы и подумал оставить вас в школе, если бы вы прошли психиатрическую экспертизу и принесли справку, что вы нормальный человек. Но вы нездоровы и нуждаетесь в отдыхе. У вас паранойя.

— Слишком соблазнительно всё списать на сумасшествие, — улыбнулся Дмитрий. — Ну а в чём, по-вашему, суть захватившей меня идеи?

— Я не специалист. Но считаю, что вам нужно уйти и не возвращаться в школу, поскольку ваше присутствие вызывает конфликтную обстановку и привело к расколу в коллективе учащихся и учителей. Поверьте, корысти у меня нет никакой. Всё, что я делаю, я делаю прежде всего в интересах педагогов и детей.

— Вспомните, как у вас в кабинете девочка заплакала, когда дети пришли просить провести референдум. Как, по-вашему, стоит ли слеза ребёнка благополучия школы, о котором вы так печётесь?

— Да, стоит. У меня заражение крови. Я даже не в состоянии подписать приказ о вашем увольнении. И вы прекрасно знаете, почему рана на пальце полтора месяца не заживает. И вам придётся за это отвечать! Я не раз видел смерть и отношусь к ней спокойно. А вот вам дьявольские штучки даром не пройдут. Признайтесь, вы от Сатаны. Ваше общение с Дьяволом известно! Каково дружить с Сатаной-то?! А?!

Директор недобро засмеялся.

Дмитрий улыбнулся, стараясь перебороть враждебность.

— Несмотря ни на что, я люблю вас, и потому хочу помочь вам спастись от той роли, которая вас убивает.

Нервная гримаса исказила лицо директора.

— Ваше поведение, по меньшей мере, неадекватно, если не сказать больше. Согласитесь, странно слышать от человека, что у него своя миссия, и что он миссия.

— Я лишь сказал, что миссия моя в школе окончена.

— Не вижу разницы. Даже если бы вы были миссия, я бы не поверил в то, что вы Бог.

— Я не скрываю своих недостатков, и не хочу, чтобы во мне видели Христа.

— Зачем тогда эти намёки, что никто не знает кто вы такой?

— Я знал, на что шёл, и хотел вас предупредить.

Директор только пожал плечами.

— Ваше поведение никто и нигде не поймёт.

— Всё просто: я пришёл в школу любить детей!

— Это трудно. Я по своему опыту понял, что за любовь не всегда воздаётся благодарность.

— Что же это за любовь, если в ответ ждёшь благодарности?

На столе директора лежало помятое Евангелие.

— Если вы верующий, то как же будете жить после содеянного? — спросил Дмитрий.

— Мне ничего не оставалось. Завуч предъявила ультиматум: или вы или она, и я никак не мог от неё отказаться, потому что мне её назначило начальство.

— Вы напоминаете Пилата, — скорбно произнёс Дмитрий. — Знаете, почему люди предпочли Иисуса Варавву Иисусу Назорею?

— Как-то не задумывался над этим.

— Они не Варавву выбрали, они от Христа отказались. Потому что проповеди любви и призыв жить по совести были противны их жизни.

— Поверьте, я не держусь за должность директора и с лёгкостью расстанусь с ней. Стану обычным учителем, каким был все эти годы, буду, как и вы, ходить с детьми в походы... А вообще-то, я хочу бросить всё и уйти в религию. Только пока не могу. Я себе не принадлежу. У меня больная жена, дети. И денег вечно не хватает. Подскажите, как вам удаётся прожить на ваш маленький оклад?

— Деньги для меня не главное.

— Тогда ради чего вы устроили голодовку, требуя выплаты зарплаты?

— Ради торжества справедливости, в которой вы разуверились. Когда я устроил голодовку, учащиеся стали собирать деньги мне на помощь. Одна девочка даже принесла из своей копилки все сбережения, причём втайне от всех.

— Хорошо, что у вас такие дети.

— Главное, что они научились состраданию и справедливости.

— Вы пять человек научили, а полторы тысячи разуверились в какой бы то ни было справедливости.

— Что же такое, по-вашему, справедливость? — спросил Дмитрий.

Директор почесал голову.

— Как-то времени не было задуматься.

— А ведь это вопрос не праздный. На нём, быть может, всё мироздание держится. Существует ли Высшая Справедливость? Справедливо ли устроено мироздание? Что есть добро и что есть зло? И если не всё равно, как поступать, то кто и как оценивает наши поступки?

— Чем меньше знаешь, тем легче жить.

— Поймите, от решения этого вопроса вся жизнь человека зависит! Это ключевой вопрос человеческого существования!

— Субъективно я вам симпатизирую, но объективно вынужден защищать интересы школы, заботясь о детях и выполняя волю учителей. Такова уж моя должность.

— Это самооправдание. Истинная причина в том, что вы никого не любите. А потому боитесь и подчиняетесь, вернее, подчиняете себя той роли, которую играете в глазах всех. На самом деле вы одинокий человек, которого никто не любит и который сам давно не любит никого. Вы хотите казаться правым, оправдываясь, будто вынуждены делать то, что требует ваша должность, но на самом деле эта псевдообъективность всего лишь маскировка отсутствия любви. Так называемая объективная необходимость всего лишь прикрытие вашей несостоятельности, оправдание нежелания или неспособности быть самим собой — то есть любить и творить добро.

Вас должность съела. Вас нет, есть только должность, которой вы принадлежите и без которой вы уже ничто. С одной стороны, вы раб роли, которую исполняете, а с другой, несчастный человек, который уже не способен любить, но без любви существовать не может, и потому душа наполняется ненавистью. А ведь без любви душа иссыхает. И если вы не следуете законам справедливости и добра, то вынуждены жить по законам ненависти и силы. Но, как и всякий человек, вы жаждете понимания и тепла, хотите любить и быть любимым, испытывая потребность помогать и дарить.

Любовь — это самораскрытие. Но вы боитесь сбросить одежды должности, под которыми уже нет ничего, кроме болезненного самолюбия, покрытого язвами неудовлетворённого тщеславия. Любовь не похоть и не страсть, а желание творить добро и жертвовать собой ради торжества справедливости. Но любить вы уже не можете, и оттого неудовлетворённое чувство перерастает в ненависть к самому себе и к окружающим. Незаметно для себя вы начинаете творить зло, вначале в виде несправедливости, затем в откровенном издевательстве над ближними. Поэтому, мой вам совет, пока не поздно, уходите с этой должности.

— Да, я понимаю, и давно уже хочу это сделать: бросить всё и уйти в монастырь. Но сейчас не готов. Каждый год собираюсь отдохнуть, сесть в автомобиль и поехать куда глаза глядят, но каждый раз не могу себе позволить отпуска: то дом надо ремонтировать, то автомобиль, то денег заработать, то ещё что-то. Каждый год жене обещаю, но ничего не получается. Всё дела какие-то. Поверьте, за директорское кресло и служебную квартиру я не держусь, и давно бы ушёл с этой проклятой должности, если бы не дети и больная жена. К тому же педагоги просят остаться. … Чувствую, что умру в этой школе.

Директор обречённо вздохнул. Дмитрий впервые с уважением взглянул на него.

— Я всё понимаю и сочувствую вам, потому что люблю. Вы не меня, вы себя ненавидите за слабость и страх, который сковал вашу волю. Боитесь потерять то, чем на самом деле не дорожите, и даже тяготитесь, от чего хотели бы избавиться. Вы не столько боитесь потерять, что у вас есть, сколько боитесь быть самим собой. Поэтому предпочитаете играть роль, от которой вас тошнит, но избавиться от неё уже не хотите. Так легче. Легче играть роль, чем быть самим собой. Сбросить же обличья должности не в состоянии, потому что роль администратора превратила вас в послушную марионетку, и под чиновничьим костюмом не осталось ничего, что отличало бы вас от других. Личность принесена в жертву Должности. И наедине с собой, сбросив опостылевшие одеяния, ставшие уже второй кожей, вы заполняете пустоту водкой, дабы избавиться от удушающей бессмысленности существования.

Дрожащими пальцами директор вынул сигарету и закурил.

— А вы так и не поняли, кто я такой. — Дмитрий с жалостью и сочувствием смотрел на собеседника. — Помните слова, которые вы произнесли, приглашая меня к себе работать: "Хочу создать школу радости для Чад Божиих".

— Знаю, вас послал мне Бог.

И словно испугавшись собственных слов, директор долго молча курил.

Выходя из кабинета руководителя школы, Дмитрий подумал: “Мне удалось преодолеть ненависть и разрушить стену страха любовью. Я ещё раз доказал, что любовью можно достичь всего. Но ощущения победы над директором нет. Победил не я, победила любовь!”

В коридоре Дмитрия сразу обступили ожидавшие его дети.

— А ученики пошли жаловаться директору на учительницу, которая после вас вела уроки, что не хотят у неё учиться. И сама она жаловалась директору, что дети её не слушают и не хотят у неё учиться.

— Зло, как и добро, возвращается к своему источнику, — заключил Дмитрий.

— А вы к нам вернётесь?

— Обязательно вернусь. Не брошу вас.

“Всё повторяется! Вот опять изгнан. Опять чужой. Закономерный итог. Но разве нельзя иначе? Неужели, оставаясь собой, неизбежно становишься чужим? Но ведь для детей я стал своим, стал!

А ту маленькую девочку я отыскал... Маша-попрошайка. Нагулянная. Без матери, без отца. Она-то и привела меня в школу. Игрушку её я храню до сих пор!”

Праздник кончился, на то он и праздник. Но мне не грустно. Любовь детей я чувствую даже на расстоянии.

Ушёл, но чувствую связь с моими детками. Скучаю по той любви, которую оставил в школе, но которая осталась со мной навсегда в их рисунках, в их подарках, в моей душе.

С детских лет я не испытывал этого чувства сожаления и тоски по утраченной эмоциональной привязанности. Это чувство сейчас не такое острое, но столь же сильное.

Как многому меня научили дети! Детское мировосприятие лишено понимания. Ребёнок смотрит на мир, удивляясь и радуясь.

Хочу вернуться в школу, и чувствую, что вернусь, но уже в ином качестве, словно должен сделать какой-то круг, пройти, чтобы вернуться. Но куда идти? зачем? для чего?

Как же мне жить?

Как творить любовь и зачем, если она никому не нужна?

Никому я оказался не нужен.

Нужен ли кому-то я?

Или, быть может, прав директор, а я заблуждаюсь?

Может быть, действительно, миром правит ложь, в Евангелие лишь иногда заглядывают, предпочитая жить по выгоде?

Кто же прав: мир или я?

Что же правит миром? Ненависть или любовь? правда или ложь? зло или добро?!

А может быть, нужно найти компромисс?

Но возможен ли компромисс между миром лжи и исполнением заповедей?

Или, действительно, к совести людей можно обращаться лишь под угрозой применения силы?

И если миром правит ложь, то стоит ли жить в миру?

Как жить по заповедям и творить любовь, если она никому не нужна, а я в результате подвергаюсь гонениям?

Я любил несмотря ни на что, и всё равно оказался изгнан.

Но я люблю их! А они ненавидят меня, изгоняют.

Я хотел построить монастырь в миру. Но возможно ли, вообще, построить монастырь в миру? монастырь как островок веры, надежды, любви?

Возможен ли в миру оазис, где царит любовь, где нет зла, и доброта самое естественное проявление человека?

Возможно ли возлюбить ближнего, как самого себя?

И что мешает этому: сущность человеческая или обстоятельства жизни?

Возможен ли рай на земле? И что такое рай на земле?

Злоба, ненависть, ложь душат меня, хочется глотка любви, чтобы не умереть, хочется верить, что мир спасёт красота.

Как и где найти приют, где я мог бы жить по совести, соблюдая заповеди? Или в миру это невозможно?

Возможна ли гармония в принципе?

И есть ли смысл в моих поисках?

Но если невозможен монастырь в миру, так может, в монастыре существует тот мир, где царит любовь?

Не могу не верить, что существует на свете место, где правит любовь, где все души настежь всем открыты и все друг к другу там на ты...

Без надежды, без веры в это жить невозможно. Это всё равно что перестать верить, что взойдёт солнце.

Любовь Господа помогает мне верить и любить врагов своих.

Так хочется взглянуть на себя извне, посмотреть на себя из Космоса!”

Придя домой, Дмитрий обнаружил следы очередной пьяной оргии: в кухне на столе лежали недоеденные закуски, валялись пустые бутылки из-под спиртного, ванна была испачкана рвотой, пол истоптан грязными ботинками. Он чуть не выругался, но, вспомнив о заповеди любви, молча собрал пустые бутылки, убрал со стола, вымыл ванну.

Он мыл посуду и думал о том, что пьяница-сестра для него испытание, но какая бы она ни была, он должен любить её несмотря ни на что.

“Наверное, спит после пьянки и не хочет просыпаться, не хочет возвращаться к реальности; не быть легче, чем быть”.

Вдруг прекратила течь вода. Дмитрий покрутил кран, — безрезультатно. Позвонил в домоуправление.

— Слесарей сейчас нет: один болен, другой в отпуске, — ленивым голосом ответила диспетчер. — К тому же запасные трубы кончились.

— Что же мне, так и сидеть без воды?

— Можем только посочувствовать.

— Мне нужна вода, а не ваши сочувствия, — прокричал Дмитрий и бросил трубку.

Он решил пойти в жилконтору, чтобы выяснить, когда устранят аварию. На приём к начальнику толпилось множество людей, из-за двери слышались выкрики. Когда, наконец, Дмитрий прорвался в кабинет, там сидела женщина со слезами на глазах.

— Что же мне делать? — причитала просительница. — Ведь мороз уже. А батареи холодные. Замерзаем.

— Нет сварки, нет! — отвечал ей молодой паренёк.

— В квартире плюс десять. В одежде спим на кухне. Сын с отцом чуть ли не дерутся.

— Не знаю. Смотрите на мир философски. В соседнем доме люди сидят без воды, другие без тепла уже какую неделю — и ничего!

— Они же убьют друг друга. Ведь каждый день до ножей доходит.

— Ничем помочь не можем. Ждите оттепели.

— Если они убьют друг друга, это будет на вашей совести.

— У нас в подвале трубу прорвало, — сказал Дмитрий, — в квартире воды нет. Когда почините?

— У меня заявок восемьдесят штук каждый день, — ответил мастер, — а слесарей почти не осталось, хоть разорвись. Сегодня ещё один уволился.

— Что же мне, самому трубы менять?

— Как хотите. Меня на всех не хватит. Я сделал доброе дело, заменил старушке радиатор, а на меня жалобу подали, что я не тому поставил. А ведь ей тоже холодно.

И молоденький мастер заплакал.

Дмитрий возвратился домой и в отчаянии позвонил в муниципалитет.

— Повлияйте на них, — пожаловался он. — Ведь они должны помогать при авариях.

— Ничем не можем вам помочь, они нам не подчиняются.

— Но по закону они должны…

— Можете обращаться в суд.

“Чёрт! Чёрт! Чёрт! Вот она — правда жизни: всем на всё наплевать! Никому до меня нет дела. Каждый за себя. Такова жизнь! Люди живут не по писаным законам. Но как же тогда? Ведь хаоса нет, всё упорядочено. На чём же основан этот порядок? Это, должно быть, нечто бессознательное, что руководит человеком независимо от условий и обстоятельств, что не требует оплаты, что составляет саму суть человеческую, благодаря которой только и возможно сосуществование людей.

Каждый за себя? Выживает сильнейший?

А ты пытаешься построить свой уголок гармонии в этом мире. Вряд ли это возможно. И почему должно быть так, как ты этого хочешь? Может, тебе это будет во вред?

Придётся сидеть без воды.

Неужели и в этом есть какой-то смысл?

Нужно освободить дух от забот о плоти, высвободить душу из тисков комфорта!”

Дмитрий спустился в подвал. Отвратительно пахло фекалиями. Из проржавевшей трубы хлестала вода.

“Придётся помогать себе самому”. Он принялся куском резины забинтовывать дырку в трубе. Он насквозь промок, но течь удалось остановить. И тут Дмитрий увидел лежащего посреди кучи хлама человека.

— Эй, ты живой?

— Живой покуда.

— Что вы тут делаете?

— Не видишь, сплю.

— Вам что, некуда пойти?

— Глупые вопросы задаёшь.

Лежащий на полу открыл один глаз.

— Слушай, у тебя выпить есть? Надо залить пожар внутри. Мочи нет терпеть.

— Простите, я не пью.

— Может, денег дашь, я сбегаю.

— И денег у меня нет.

Слёзы прочертили полоски на грязном лице бомжа.

— Вам что, жить негде?

— Не могу я там жить. Сын женился, привёл жену в дом, а мы с ней поссорились. Сын дал мне денег и попросил снимать квартиру. Вот я и снимаю. Здесь.

Старик мотнул головой, словно пытаясь избавиться от навязчивых мыслей.

— Я вот всё думаю, зачем я родился? Был ли в моей жизни какой-то смысл? Ведь оглядываясь назад, нечего вспомнить. Была бы моя воля, лучше б не родится. Детей только несчастными сделал.

— А где теперь ваши дети?

— Они самостоятельные. А жена меня бросила, когда я запил. Только пил я не потому, что алкоголик, а потому, что не знал, как жить дальше. Ради чего жить?! Был бы помоложе, искал работу. А так... Даже зубы вставить не на что. Старость — это когда надежд уже никаких нет. А ты молодой, ещё всё можешь.

— А если бы начать жизнь сначала. Смогли бы прожить иначе?

— Смог бы. Если бы помнил все ошибки. Хотя... нет, вряд ли. Такой уж у меня характер.

Бомж вынул спички, собрал вокруг себя бумагу и начал разводить костёр.

— Не стоит, пожар может случиться, — предостерёг Дмитрий.

— А жрать-то мне надо, — ответил бомж, и стал сооружать из кирпичей очаг. — Вот сварю картошечки...

Старик достал из мешка кастрюльку, бутылку с водой и стал чистить картофелины.

— А что спать приходиться в дерьме, так это лучше, чем самому быть дерьмом. Грустно, конечно, доживать так. Мечтал-то я о другом… Только вот как мечты сбываются… Да что мечты, вся жизнь дурной сон. Ставим себе цели, всю жизнь посвящаем их достижению, а потом оказывается, гнались за миражами. Понимаем это, да только поздно, когда уже исправить ничего нельзя, сил нет и помирать пора. И так повторяется из века в век. Глупо? Нет, закономерно. Жизнь — какая-то ошибка. Ошибка того, кто её создал.

— Вы пессимист, — сказал Дмитрий.

— Нет, я реалист. А ты пока ещё мечтатель. Я тоже был когда-то романтиком. Но жизнь отрезвила. Хоть верь, хоть не верь, ничего не сбывается. Вся жизнь — одна большая иллюзия. Мечтаем, надеемся, верим, но ничего не сбывается. Ничего!

— Но если не верить, то как жить тогда?

— Да, если не верить, жить нет никаких сил. Я потому и дожил до своих лет, что верил. Ведь вокруг одно сплошное дерьмо. Все люди — дерьмо! И я тоже. Ты думаешь, почему я здесь сплю? Потому что поверил, поверил людям, дурак! Ну и они, конечно, обманули. Нет, верить нельзя никому. Никому!

— А себе?

— И себе тоже не верь. Потому как ты считаешь себя хорошим, а на самом деле ты дерьмо. Все норовят сожрать друг дружку, чтобы, значит, сделать себе лучше. Только зачем всё это мельтешение, к чему вся эта суета, если нет главного. Семья, дети, жена, заботы, которыми мы заполняем свою жизнь, — а на деле пустота, тошнотворная пустота. Все боятся одиночества, но оно неизбежно, — умирать всё равно приходится одному. Одиночество подобно слепоте, оно позволяет услышать то, что недоступно зрячим. Было время, мне казалось я был счастлив. Но и это мираж. Ели, пили, работали, растили детей. Жизнь прошла, и вроде как бы совершенно бессмысленно.

Вот говорят, жизнь человека зависит от обстоятельств. Нет, каждый по-своему реагирует на обстоятельства, в соответствии со своим характером. Как ни крути, а я бы всё равно женился на своей жене, хоть и ушёл от неё. Так что мне нечего жаловаться.

Разочаровался я в жизни. Умереть бы поскорее. Жизнь — пытка, когда не знаешь, зачем и для чего живёшь. Смерть кажется избавлением. Нет, ада я не боюсь, и в рай попасть не надеюсь. Наверное, и они выдумка. Только когда уже ни на что не надеешься и ничего не ждёшь, тогда-то и становишься по-настоящему свободным. Я ведь умереть могу каждый день, хоть сейчас. И удерживает именно эта свобода в любой момент с собой покончить, потому и оттягиваю, всё ещё на что-то надеюсь. Может, где-то люди и в самом деле счастливо живут? Я и верю, и не верю. Только сегодня опять в который раз думал на этой трубе повесится. Страха давно уже нет. А что удерживает, не знаю. Кажется, всё повидал, во всём разочаровался. А когда уже решился умереть, все неприятности не воспринимаются, жизнь кажется какой-то иной, будто смотришь на происходящее через стекло, наблюдаешь с другой планеты, словно пришелец. А может, так оно и есть? Пришелец я здесь; как пришёл, так и уйду. Только вот зачем приходил, не знаю.

“Прямо Диоген какой-то”, — подумал Дмитрий.

— Говорят, до конца света осталось несколько лет. И слава Богу! Это последнее, что удерживает от желания удавиться. Очень уж хочется увидеть Страшный Суд.

Ты, наверное, думаешь, что мир подчиняется любви? — горько усмехнулся старик. — На самом деле мир стоит на зле, а потребность в добре возникает лишь от усталости творить зло. Процветает вор, а честный человек нищенствует. И никакая вера в посмертное воздаяние не исправит человека.

Я злу не удивляюсь, я удивляюсь добру в людях. Тебе ещё кажется, что мир наполнен добром и движется любовью. Нет, всё гораздо скучнее. Все стремятся выжить, причём за счёт другого, и жить за счёт других. Кто-то наверху, а кто-то внизу, как я, в подвале. Самопожертвование — миф, красивая сказочка. На самом деле жизнь подчиняется тупым инстинктам. Человек примитивен. Любовь лишь иллюзия для размножения. И нет никакой справедливости! Нет её! Вокруг одна ложь! Каждый за себя — вот истина в последней инстанции. Никому я не нужен. Никому! Всем на всех наплевать — вот правда жизни!

Нет, нет, не думать, не думать! Уж лучше повешусь, чем гнить в психушке. Иди к себе, иди.

Дмитрий попрощался и вернулся домой.

Неожиданно в кухню вошла полураздетая сестра с кошкой на руках, вслед за ней появился её девятилетний сын. Опухшая физиономия преждевременно состарившейся молодой женщины свидетельствовала о давнем пристрастии к алкоголю.

— Надо за жильё платить, — как можно спокойнее сказал Дмитрий. — У нас третий месяц не плачено. Предупреждали, что выгонят.

— У меня нет денег, — отрезала сестра.

— На выпивку-то есть.

— Не твоё дело.

— Я хочу, чтобы мы жили дружно, как брат с сестрой, и любили друг друга.

— Пошёл в жопу!

Дмитрий протянул руку и погладил кошку.

— Прости, но я не выношу животных. Ты же знаешь, у меня аллергия. Я начну задыхаться.

— Ну и задыхайся. Насрать мне на тебя и на твою болезнь. Если умрешь, все только вздохнут с облегчением.

— Вспомни золотое правило...

— Иди ты со своими правилами, — перебила сестра. — Тебя давно уже пора упечь в сумасшедший дом.

Кошка соскочила с рук сестры и побежала по коридору. Дмитрий хотел схватить животное, но сестра навалилась на него своим грузным телом и ударила кулаком в лицо.

— Я задушу эту кошку! — прокричал Дмитрий, ощущая желание освободить себя от любви и терпения, чтобы избавиться от накопившейся и долго сдерживаемой злобы. — Обещаю, что задушу, если не уберёшь кошку из квартиры!

Сестра замахнулась, но Дмитрий смог увернуться от удара.

— Гадина! — закричал он в отчаянии. — Неблагодарная тварь! Я к тебе по-хорошему, с любовью, а ты...

Бедная кошка с испугом смотрела на происходящее.

— Ты подонок, сволочь! — кричала сестра. — Тебя все ненавидят и презирают! Даже отец и мать прокляли! Все мечтают, чтобы ты сдох: и жена твоя, и дочь. Сдохни, сволочь, и освободи нас всех от себя!

“А ведь она права, — вдруг подумал Дмитрий, почему-то не испытывая ответной ненависти. — Может, действительно, все мечтают о том, чтобы я освободил их от себя, как и я мечтаю освободиться от них?”

Он вдруг почувствовал, что если не остановится, то всё может кончится плохо.

— Пожалуйста, давай не будем драться, — сказал он дрожащим от возбуждения голосом.

— Тебя похоронят на Мурманском шоссе! — хрипела сестра. — Сама бы тебя убила, только руки марать не хочется.

— Не надо, тебя же за это посадят.

— Лучше сидеть в тюрьме, лишь бы знать, что тебя на этом свете уже нет.

Сестра вновь замахнулась для удара, но Дмитрий перехватил её руку и вывернул за спину.

Племянник заплакал.

— Отпусти маму. Пожалуйста.

Дмитрий отпустил.

— Сволочь! Паскуда! — кричала сестра. — Тебя все ненавидят! Все!

“Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?”

— Я больше не буду с тобой драться, — сказал Дмитрий как можно спокойнее. — Мы брат и сестра, и должны жить дружно.

— Я упеку тебя в тюрьму!

— Бросай пить, ты себя этим губишь.

— Пошёл на хуй!

Дмитрий сдержался, и не ответил на оскорбление.

— Видишь, как плохо пить водку, — обратился он к племяннику. — Хочешь, мы завтра пойдём с тобой в бассейн.

— Хочу, но меня мама не пустит.

— Не слушай его! Я твоя мать, а он тебе никто.

“Надо бороться любовью, — думал Дмитрий, видя, как его миролюбие немного успокоило сестру. — Любовь возбуждает в человеке сочувствие, делает снисходительным, и потому злость ослабевает”.

— Прости, — сказал Дмитрий. — Я виноват.

— Да, ты, ты во всём виноват! — кричала сестра.

— От тебя и дочка ушла, потому что ты злой, — поддержал племянник свою мать. — Ненавижу тебя.

“Как я одинок. Как безмерно одинок! Но прежнего одиночества почему-то не испытываю. Возможно, потому что любовь живёт во мне, не позволяя погибнуть под обломками собственного гнева. Я люблю, а меня ненавидят, проклинают. Вот тебе школа любви: благослови проклинающих тебя и люби ненавидящих. И хотя нет во мне ненависти, однако не удержался и поскандалил. Понимаю, что нужно смириться, но не могу. Если стычка повторится и дойдёт до тяжких последствий, в этом буду виноват я. Вот и голос сорвал. И поделом, не будешь гадости говорить.

Что же делать? Драться не могу, воевать не считаю возможным. Остаётся только любить, смириться и терпеть.

Но ведь любовь не означает глупой уступчивости.

Нет во мне смирения, а значит, и веры нет!

Любовь — школа познания и самосовершенствования.

Я поставлен в условия, когда не остается ничего, кроме как любить, преодолевая ненависть. Я должен или доказать правильность своих принципов на практике, или отказаться от всего, что считаю истинным.

Сестра для меня испытание, возможность проверить истинность своих убеждений. Она ненавидит меня, поскольку я служу укором её жизни. И ненависть её от нелюбви. Всё от нелюбви! И от любви всё!

“Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт…”

Как же мне любить тех, кто не хочет моей любви?

Я не должен расстраиваться и реагировать на злобу; должен принимать всё как есть. Не могу нарушить принцип любви, который для меня есть жизнь. Любое проявление враждебности вызовет ответную злобу и убьёт меня.

Казалось бы, всё понимаю, но почему-то не сдержался. Словно разрешаю себе взорваться и поскандалить, чтобы дать выход неудовлетворённости, будто желаю саморазрушения, видя в этом способ избавления от накопившейся пустоты.

Да, именно неудовлетворённая потребность любить заставляет меня скандалить; я бешусь от невозможности выразить свою любовь. А после чувствую себя безмерно одиноким, потому что отдал своё сердце ненависти, а жить без любви уже не могу. Носить ненависть в себе всё равно что наполненный до краёв чан с дерьмом. Любовь же подобна розе, засыхающей без нежности. Не могу смотреть на умирание равнодушно, и хочется что-то делать, чтобы спасти красоту, доброту и любовь.

Помню эти взрывы ненависти в детстве, когда моя потребность любить отца и мать не находила понимания и удовлетворения, и я мстил матери за невнимание, ненавидя её за то, что она не любила отца и меня не любила, за моё одиночество, за отчуждение, и порой эта ненависть от нелюбви доходила до драки с той, которую я жаждал любить”.

Дмитрий ощутил астматическое посвистывание в груди.

“Опять начинается приступ. Сам виноват! Справедливо за творимое зло получаю в награду болезнь. Каюсь, каюсь в несовершенстве, но вновь поступаю неправильно, и снова каюсь. Наверное, я не выдерживаю испытания. А может быть потому, что не смог отрешится от мира? Но как отказаться от мирского, не уходя в монастырь? И возможно ли, оставаясь в миру, жить по заповедям?

Может, послать всех к чертям и уехать?

Как я хочу жить один! Абсолютно один!

Мои родственники считают меня сумасшедшим. Им не понятна моя жизнь, они просто не знают, что такое жизнь духа. И хотя и я, и они — мы живём одним днём, но как по-разному...

Любить близких оказывается гораздо сложнее, чем любить посторонних.

Но должен ли я любить или я свободен?

Мы связаны. Если они погибнут, то в этом буду виноват и я тоже. А потому я должен сделать всё, что могу. Пусть даже это не спасёт их. Зато спасёт меня.

Но если перевоспитать сестру невозможно, тогда зачем скандалил? — Не зачем, а почему! Боюсь поверить в Любовь настолько, что уже окончательно оторвусь от земли и потеряю рассудок.

Хочу спасти сестру, не могу смириться с её падением. Фактически, это протест против Судьбы! Но можно ли изменить Судьбу? И что есть Судьба?”

Раздался звонок в дверь. Дмитрий открыл и увидел свою мать.

— Мама, прошу тебя, пожалуйста, помоги, — обратился он умоляюще. — Сестра пьёт, губит себя, а все мои обращения не дают результата. Она живёт так, словно у неё в запасе ещё две жизни.

— Что же поделать, — ответила мать смиренно. — У каждого своя судьба. Ничего изменить невозможно.

— Пусть она хотя бы не заводит кошку. У меня ведь аллергия, ты же знаешь.

— Постарайся и её понять. Представь, каково женщине в тридцать лет чувствовать себя никому не нужной. Ей одиноко, тоскливо, хочется хотя бы обмана любви, — вот она и завела кошку.

— Я понимаю. Но нельзя же жить во вред другому. Она не только себя губит, но и сына. Я не могу равнодушно смотреть, как племянник гибнет. Пытаюсь его воспитывать, но она запрещает ему даже общаться со мной.

— Она ещё когда беременной была, пила и курила. Потому и родила преждевременно. Даже выкормить как следует не захотела. Да и я, что греха таить, забеременела ею, когда отец сильно пил. Вот по наследству и передалось. А ребёнок ей и в самом деле не нужен. Ведь она родила его не для того, чтобы воспитывать, а чтобы утвердиться. Как, впрочем, и большинство: рожают или для того, чтобы мужа удержать, или чтоб квартиру получить. И я не исключение: думала, вы станете мне опорой в старости, ведь дети это всегда надежда на лучшее будущее. А оказалось, всё, чем я жила эти годы, потерпело крах, — дети не оправдали моих надежд. Какой же смысл тогда в моей жизни? Вот и старший мой брат на старости лет дерётся с невесткой. От сестры твоей двоюродной недавно муж ушёл, хотя она изо всех сил пыталась сохранить семью. Люди не хотят жить друг с другом, а вынужденно существуют из-за материальных обстоятельств. — Мать горестно вздохнула. — Ничего-то в жизни хорошего нет, одни страдания. Я даже хотела бы умереть, только бы не мучиться и не болеть перед смертью. Одна отрада — пение. Когда пою за подаяние, то люди многие благодарят за радость, которую им доставляю, поклонники даже стихи дарят.

— Так что же будем делать?

— Некогда мне разбирать ваши конфликты, — сказала мать раздражённо. — Я и так опаздываю на концерт, а ты мне ещё настроение испортил.

— Не любишь ты нас, — с горечью констатировал Дмитрий. — Вот только почему?

— Я вам дала всё, что могла, а теперь отстаньте от меня. Живу одна в своей квартирке, и счастлива. Никто мне не нужен. Третий муж мой недавно вот помер. Хотя, так ему и надо, гопсеку! Хорошо, успела вещи забрать, когда уходила от него, а то бы сейчас нищенствовала.

— У тебя какое-то материальное отношение к браку.

— Всякая женщина думает прежде всего как получше устроиться. Да, продаётся за деньги, за еду, идёт к тому, кто лучше содержит. Это естественно для каждой женщины. Вот только, к сожалению, мужики нынче перевелись; все скопидомы, никто женщину содержать не хочет. Сижу одна без средств. Приходится пением подрабатывать на улице, чтобы как-то существовать. Если хочешь, пойдём вместе нищенствовать: я буду петь, а ты мне аккомпанировать.

— Может, потому ты нас не любишь, что мы были для тебя лишь средством устроить свою жизнь? Мне кажется, ты и отца не любила.

— Тяжело мне с тобой, — гневно произнесла мать. — Ты словно вампир. Одним словом, пошёл на хер!

Дмитрий растерялся: любовь его и матери была не нужна!

— На вот, возьми, тебе же надо, — он сунул деньги матери в карман её пальто. — Это от меня и от сестры.

— Спасибо, — как-то сразу оттаяла мать. — Ты наш эталон. Вот смотрю на тебя, ну вылитый Иисус Христос.

Мать усмехнулась, и, глядя на нервное молчание сына, сказала:

— У нас в подъезде две очень милые девушки живут, могу тебя познакомить.

— Нет уж, спасибо.

“Женщины думают, что все проблемы мужчин вызваны лишь половой неудовлетворённостью”.

Из комнаты вышла сестра.

— Чего пришла? — грубо спросила она у матери.

— Внука хочу повидать. Принесла ему бельё чистое и книжки.

— Топай к себе. Как-нибудь без тебя обойдёмся. Тоже мне, родственнички...

Возмущённая, мать развернулась и ушла, хлопнув дверью.

Сестра повернулась к Дмитрию.

— У меня кто-то окно разбил. Помоги стекло вставить.

“Вот прекрасный шанс искупить содеянное зло и исправить отношения”, — подумал Дмитрий. Он с радостью сделал всё, что требовалось, а когда он закончил, сестра сказала:

— Я обед приготовила. Если хочешь, могу угостить.

Дмитрий не стал отказываться, удивившись, как быстро любовь растопила ненависть.

— У меня деньги кончились, — уже совсем миролюбиво сказала сестра. — Может, дашь взаймы?

Он знал, что получить долг будет невозможно, однако с радостью дал.

— Тут ещё тебе повестка из суда пришла. Жена твоя подала на развод.

Известие вызывало у Дмитрия противоречивые чувства. С одной стороны, они не жили с женой уже пять лет, но с другой стороны, это её решение словно перечёркивало прошлую жизнь, ставя жирный крест на его любви.

Он почувствовал как внутри стал разрастаться холод пустоты. Не без волнения Дмитрий набрал номер телефона жены; он уже не помнил, когда звонил ей в последний раз.

— Здравствуй, — произнёс он дрожащим от волнения голосом.

— Лёня, это ты? — спросил недовольный голос.

— Нет, это твой муж.

— Чего тебе надо?

— Я получил повестку. Ответь только: ты любила меня?

— Нет.

— Даже когда выходила замуж?

— В жизни бывают разные ситуации.

— Ты, наверное, очень страдала, когда все годы нашей совместной жизни тебе приходилось лгать и притворяться, что любишь меня. И когда дочь родилась, ты тоже притворялась?

— Я всегда говорила правду.

— Значит, ты всё-таки любила меня?

— Нет, никогда! Я всегда врала тебе!

— А я до сих пор люблю тебя!

— Ты подлец и подонок. Козёл вонючий! Я проклинаю тот день, когда ты меня встретил!

— Не надо так расстраиваться.

— Мне надо было расстраиваться десять лет назад, когда я выходила за тебя замуж.

— Можно хотя бы встретиться с дочерью?

— Она не хочет тебя видеть.

— А поговорить с ней по телефону можно?

— Если она захочет.

“Неужели она ничего не чувствует, неужели ничего не помнит? Неужели ничего не хочет вернуть? Нет, не верю. Не может быть!

Или всё может быть?

Как возвратить время, как стать прежним? Нет, никогда дочь не вернётся в круглый белый животик, и только всё повторится вновь, уже в ней, и кто-то другой будет ласкать тебя, кто-то другой будет целовать неродившееся дитя, и всё повторится, и снова счастье превратится в муку, нежность станет болью, а на место ласки придёт страдание. Всё повторится. Вот только зачем? Неужели нельзя иначе? Неужели невозможно иначе? Господи, ответь!

Неужели всё в прошлом, безжалостном прошлом?

Нет, не могу в это поверить, не хочу!

Господи, верни всё, как было прежде. Я так хочу любить! Я не могу не любить! Ведь для того я и создан — любить несмотря ни на что! Таким я и должен быть! Ты всё можешь. Так сделай, прошу Тебя! Верни мне её, дай мне возможность любить жену и дочь мою. Пожалуйста! Прошу Тебя! Умоляю!

Хотя, нет. Прости меня, неразумного. Да будет воля Твоя, а не моя, потому как Ты благ, и видишь всё наперёд, и знаешь, что мне действительно нужно, а что повредит. А потому смиряюсь, и пусть будет, как будет, ибо Ты делаешь всё во благо!”

— Алло, — раздался тоненький голосок.

— Здравствуй, доченька. — Он чуть не заплакал. — Я очень хочу тебя увидеть.

— А я не хочу. И не звони мне больше. Знаешь кто ты? Козёл!

— Нет, я твой папа, и очень люблю тебя.

— А мне наплевать. Наплевать на тебя!

— Но я люблю тебя, доченька!

— Мне не нужна твоя любовь.

— Ты потому так говоришь, что тебя заколдовала злая волшебница. Ведь ты добрая девочка, я знаю, просто твоё сердце заморожено. А я буду любить тебя, и сердце твоё растает. И мы снова будем вместе, и ты будешь любить меня.

— Это не злая волшебница, а мама. — Голос дочери потеплел. — Папа, я не хочу с тобой разговаривать. У меня есть Миша, мамин друг, и мы с ним поедем к морю.

— Но ведь я люблю тебя.

— Мама сказала, чтобы ты сюда больше не звонил. Не хочу тебя слышать. И вообще, я не твоя дочь...

Раздались телефонные гудки.

Дмитрий почувствовал, что тылов не осталось.

“Дочь меня ненавидит. За что? Или Почему? Дети в школе любили, а собственный ребёнок ненавидит. Какой отец устоит в любви к дочери, которая отреклась от него?”

Он почувствовал, что его ничто более не держит в жизни. Возникло ощущение пустоты, полной свободы, когда ты никому не нужен, и никто уже не нужен тебе. Надежды рассеялись, и он очутился перед пустотой. Перед пустотой, наполненной неожиданностью. Это редкое, но страстно любимое состояние, когда то, чем жил, вдруг исчезает, и открываются невидимые горизонты, точнее отсутствие горизонтов в пустоте.

— И почему ты не можешь спокойно развестись? — сказала сестра с нотками участия в голосе. — Зачем тебе нужен этот скандал? Ну развелись, и всё. Наплевать и забыть.

— Ты не понимаешь. Я чувствую себя обманутым, — попытался объяснить Дмитрий. — А всё потому, что я любил её и верил.

— Ты просто ревнуешь.

— Если ревность это страх предательства, то согласен, ревную. Когда доверяешь человеку самое сокровенное, а он разбрасывает это перед всеми…

— Ты просто не хочешь признать своей ошибки.

— Да, наверное, я ошибся в жене как в человеке, и теперь мне трудно это признать.

— Оставь её. Она тебя ненавидит.

— За что же?

— За то что ты её ошибка.

— Я ошибка?

— Да не мучайся ты, забудь её, вычеркни из памяти и успокойся.

— Это всё равно что лишиться части своей жизни.

— Вот мой бывший, уже со второй женой успел развестись, теперь в третий раз хочет жениться. Хорошо, что хоть не создаёт мне проблем с ребёнком; и алименты не платит, и даже не интересуется, как его сын растёт.

— Мама, можно я пойду погулять, — попросил племянник.

— Иди хоть на все четыре стороны.

— Мне одеть нечего. Штаны и куртка порвались.

— Я же вчера тебе зашивала, паршивец ты этакий. Мне надоело стирать за тобой. Совсем о матери не думаешь. Сволочь!

И сестра с размаху ударила своего сына по лицу. Ребёнок попытался закрыть лицо руками, но мать продолжала безжалостно избивать сына.

— Так нельзя, — попытался вмешаться Дмитрий, однако его слова не остановили уже вошедшую в раж сестру. Она схватила ремень, и что есть сил стала хлестать маленького мальчика, который почти не сопротивлялся.

— Гадина! Подонок! Сволочь! Ты урод, урод по жизни! Чтоб ты сдох, сволочь проклятая! Зачем я только тебя родила, дура?!

— Хватит, остановись! — Дмитрий выхватил ремень из рук сестры.

— А я вот приёмчик знаю, — сквозь слёзы пролепетал племянник. — В следующий раз ...

— Что ты сказал, гадёныш? — спросила в гневе сестра. — Что ты сказал?

— Напьюсь таблеток и умру, — плакал племянник, вытирая с лица кровь.

— Ну и умри! Чёрт с тобой! — прокричала мать сыну.

Дмитрий отвёл избитого ребёнка в ванную комнату и стал смывать кровь с лица.

— Во какие синяки, — сказал племянник, подняв рубашку и показывая кровавые ссадины.

Сняв с плачущего ребёнка залитую кровью рубашку, Дмитрий стал ощупывать хрупкое тельце, и обнаружил одно ребро сломанным.

— Глаза бы мои тебя не видели! — кричала сыну мать. — Иди к бабке. И скажи, что всю неделю у неё пробудешь.

Раздался звонок. Сестра пошла открывать дверь.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — постарался успокоить ребёнка Дмитрий. — А о таблетках забудь. Хорошо?

Мальчик мотнул головой, вытирая кулаком заплаканные глаза.

— Жалко мне тебя, — сказал Дмитрий с горечью. — Да что поделаешь. Надеюсь, ты не повторишь печальный опыт своей матери. И помни золотое правило: как хочешь, чтобы с тобой поступали, так и с другими поступай.

— Проходите, гости дорогие, — раздался из прихожей довольный голос сестры. — Надеюсь, выпивку принести не забыли?

— Ты не против, если мы у тебя всю ночь пробудем? — спросил мужской голос.

— Если вы при деньгах, то всегда рада, — засмеялась сестра.

Квартира быстро заполнилась людьми.

— А это мой братец, — пробурчала сестра, указывая на Дмитрия. — Чего вылез-то. Иди в свою нору, не мешай нам веселиться.

— Сестра представляет меня чудовищем, — обратился Дмитрий к миловидной гостье. — Но я несмотря ни на что люблю её и пытаюсь помочь, чем могу.

— Если хочешь помочь, уезжай куда-нибудь, — ухмыльнулась сестра.

— Сам мечтаю уехать.

— Поскорей бы.

— Прошу только, не пей водку, ты же себя губишь.

— Пошёл ты…

— Убить его надо, и всё тут, — злобно заявил один из гостей. — Чтобы не мешал людям жить своими проповедями.

— Давно пора, — засмеялась сестра.

— Не стоит из-за меня в тюрьму садиться, — миролюбиво сказал Дмитрий.

Незнакомец подошёл вплотную к Дмитрию и руками сдавил его шею.

— Будешь ещё тявкать, убью, и не посмотрю что ты брат.

— Отпусти его, Заза, — смеясь, сказала сестра. — Что с него, инвалида, взять.

— Давайте лучше мирно поговорим, — прохрипел Дмитрий, понимая, что спасти его может только любовь. — Я сестру свою люблю, и вы вроде бы люди неплохие.

— Что, струсил? — смеялась сестра. — Теперь ты понял, что ты трус и говно, а я нормальный человек. Так что вали к себе, сиди тихо и не мешай, пока не схлопотал.

— Чем же я вам мешаю?

— А тем, что жить не даёшь, как хочется, — сказала сестра. — Всё лезешь со своими правилами. Лучше бы дал что-нибудь закусить.

— Пожалуйста, берите, что вам надо. Мне только интересно, в чём вы видите смысл жизни?

— А вот выпьем сейчас, и сразу смысл у жизни появится, — засмеялся Заза.

— Шёл бы ты к себе в комнату, — сказала сестра, — а то от твоих вопросов голова пухнет.

— Я только хочу, чтобы мы жили дружно и любили друг друга.

Сестра подошла и вытолкнула Дмитрия за дверь.

— Брат у меня ненормальный.

— А может быть, гениальный? — спросил кто-то.

— Мне стыдно, что у меня такой брат.

— А я тебе завидую.

Придя к себе в комнату и закрывшись, Дмитрий прилёг на кровать.

“Как жить с теми, кого не любишь, и кто не любит тебя? Самое лучшее, конечно, жить одному. Но раз уйти мне некуда, значит я должен нести ответственность за происходящее. Да, я в ответе за своих ближних. Но что же делать? Сестра спивается, сын для неё — чужой. Наверное, мудрость — это смотреть на происходящее отстранённо и быть безучастным ко всему, и к своим страданиям и чужим. Но я не могу смотреть на племянника без скорби, а о дочери без слёз думать просто не в силах. Неужели ничего изменить невозможно?”

Содом за стеной не прекращался. Музыка гремела на полную мощь. Дмитрий выглянул в коридор и увидел голую сестру, а с ней голого мужчину.

— Ты не могла бы сделать потише, — обратился он к сестре.

— А я не хочу тише. Чем громче, тем меньше мысли в голову лезут.

“Нет, не могу смириться с тем, что ощущаю как неизбежность. Это не гордыня, а нежелание смирится со злом. Однако что я могу поделать? Протестовать глупо. Но и спокойно смотреть, как сестра скатывается в пропасть и тянет за собой сына, тоже не могу. Наверное, потому что люблю их, или потому что чувствую, мы связаны. Я хочу, искренно хочу помочь, но помощь мою отвергают.

Что же остаётся, смириться?

Но что-то же зависит от меня!?

Требовать что-либо бесполезно. Насилие ничего не даст. Остаётся смириться и делать то, что в моих силах. Но что в моих силах? Только любить несмотря ни на что. Другого выхода нет. Странно. С одной стороны, стремлюсь познать, что есть Судьба, а с другой, протестую против того, что считаю Судьбой”.

Вдруг раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросил Дмитрий.

— Откройте, милиция.

— А что случилось? Я никого не вызывал.

— Открывайте, не то мы взломаем дверь.

Пришлось подчиниться. В комнату, держа в руках пистолет, вошёл огромного роста милиционер. За его спиной виднелись смеющиеся лица пьяной сестры и её гостей.

— Нас вызвали, будто бы вы угрожаете убить свою сестру железным ломом, — жёстко сказал милиционер.

— Они, наверное, пошутили, — растерялся Дмитрий.

— С нами не шутят. Показывайте, чем угрожали.

— Вот этим, — сказала сестра, подавая милиционеру кусок железного прута.

— Никому я не угрожал, — попытался возразить Дмитрий.

— А сестра ваша говорит, что вы гонялись за ней, пытаясь убить.

— Неужели я похож на убийцу?

Милиционер оглядел с ног до головы стоящего перед ним полураздетого Дмитрия и обратился к сестре:

— Так вы утверждаете, что он гонялся за вами с железным прутом и угрожал убить?

— Да, угрожал и пытался, — ухмыляясь, заплетающимся языком произнесла сестра.

— Разберёмся, — строго сказал милиционер, пристально посмотрев на сестру. — А свидетели есть?

— Да, мой муж.

— Разве у тебя есть муж? — удивился Дмитрий.

— А мы сейчас решили пожениться. Если тебя жена бросила, то и мне, что ли, с розеткой трахаться?

— Ваши документы, — обратился милиционер к «мужу».

— Я здесь случайно, проездом, — несмело произнёс названный мужем. — Друзья познакомили.

— Давайте-ка выйдем, — строго обратился милиционер к сестре. — Нужно составить протокол о ложном вызове. За такие шутки знаете что бывает?

— А что я сделала, — испуганно пролепетала сестра. — Он и вправду угрожал меня убить.

— Всё ясно, — отрезал милиционер. — Дело семейное, разбирайтесь сами. Но впредь советую так не шутить. Поблагодарите брата, что он сам не заявил на вас.

Милиционер ушёл, хлопнув дверью.

— Я тебя люблю, помогаю, а ты пытаешься упечь меня в тюрьму, — произнёс Дмитрий с укором, обращаясь к сестре.

— И упеку. Непременно.

— Не делай другому того, чего себе не желаешь.

— Да пошёл ты... Идиот! Все тебя за дурака принимают.

Дмитрий закрыл дверь своей комнаты и прилёг на кровать, пытаясь успокоиться.

“Нет, сестра добра не понимает. А может, правильно, что на зло нужно отвечать злом, а на силу силой, и только страх удерживает человека? Нет, ведь в таком случае я становлюсь заложником мести. Я должен на ненависть отвечать любовью, иначе злоба убьёт меня, возвратившись ко мне либо ответной злобой, либо болезнью на нервной почве. Любовь для меня способ самосохранения!

Но как быть, когда ближние не понимают тебя и заставляют жить как они, когда конфликтуют, только потому, что ты не такой как они?

Если завтра вдруг превращусь в паука, тотчас раздавят, и с наслаждением!

Сестра губит себя пьянством, и, в конце концов, я останусь с племянником один.

Стоп! Неужели я желаю ей смерти?”

Дмитрий почувствовал, как от этих мыслей душа потемнела, и его потянуло вниз.

“Нет, я не желаю ей смерти. И это правда. Я хочу, чтобы это было правдой. Но какова она, правда?

Нет у меня ни дома, ни семьи, постепенно отказываюсь от уюта, становлюсь непритязателен в еде и неприхотлив в быту, освобождаясь таким образом от всего, что сковывает мою свободу. Вся совокупность обстоятельств создаёт во мне мироощущение ни к чему не привязанного философа, странствующего по жизни в поисках смысла. Ни за что не держусь, поскольку в любой момент могу всё потерять, и потому свободен. Бороться не считаю допустимым. Остаётся только смириться и все проблемы решать любовью.

Внешне жизнь кажется абсурдной, хотя абсурд тоже, наверное, имеет смысл. Когда воспринимаешь происходящее как неизбежность, как проявление некой закономерности, это позволяет понять суть этой закономерности. Или придумать её. Неприятие же происходящего есть проявление ограниченности. Только смирение и покорность судьбе позволяет увидеть скрытый во всём смысл. Раз не дано знать пути, остается только верить, что всё к лучшему”.

— Отстань, слышишь, ну сколько можно.

— Я только хотела тебе помочь.

— Не надо мне помогать. Оставь меня в покое. Пусть будет как есть.

За стеной ругались сосед с соседкой.

— Никогда ты со мной не соглашаешься. Упрямишься, и всё.

— Да сколько можно. Это просто невыносимо.

— Это ты невыносим!

— Нет, это ты невыносима! Вся жизнь с тобой невыносима. Дурак я, что на тебе женился, дурак!

“Вот и они не ладят. А ведь живут вместе пятьдесят лет”.

Дмитрий пытался заснуть, но шум за стеной не умолкал. Дышать становилось труднее.

“Наверное, начинается приступ астмы. А лекарства нет. Придётся идти гулять, тем более что пьянка продлится до утра, и уснуть всё равно не дадут”.

Неожиданно мелькнула мысль попросить лекарства у соседей. Дмитрий вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь напротив.

— Простите за беспокойство, — сказал он соседке. — Нет ли у вас лекарства от астмы?

— Сейчас посмотрю. Проходите.

Соседка порылась в шкафчике и протянула пузырек с таблетками.

— Ну, как ваши дела?

— Пришлось уйти из школы, — ответил Дмитрий. — Не могу детям лгать.

— Если хотите удержаться, надо приспособиться и быть как все. Вот у меня зять, кандидат наук, сторожит торговую базу. Я бы на вашем месте не сидела дома, а занялась чем-нибудь. Возьмите товар оптом и в розницу продавайте.

— Это не моё призвание.

— Какое может быть призвание, когда есть нечего. В жизни нужно устроиться, жить и работать как все.

— Не получается. Я не хочу никого обманывать.

— Слишком умные нигде не нужны. Нужно учиться не выделяться. — Соседка горестно вздохнула. — А сестра ваша совсем опустилась. Гуляет с мужиком, у которого жена в больнице лежит. Окончательно совесть потеряла. И нам жить спокойно не даёт. А уж как вам, наверное, тяжело с ней?

— Да, нелегко. Но у меня нет выбора. Если я не буду их любить, они попросту меня убьют. Так что остаётся любить несмотря ни на что.

— Каждый по-своему с ума сходит. Один пьёт, другой… Вот вы, молодой интересный интеллигентный мужчина, с образованием, со способностями, и сидите без дела. Я считаю, что в вашем возрасте с вашими возможностями находить удовольствие в том, чтобы сидеть в комнате и только книжки читать может лишь ненормальный по нашему времени человек.

— Разве я похож на сумасшедшего?

— Мне кажется, похож.

— Чем же?

— Своими рассуждениями. Каждому возрасту свойственны определённые потребности, и если человек нарушает их, значит в голове у него что-то нарушено. Что вы бобылём живёте. Разве нет девиц вокруг? В жизни надо находить удовольствия. — Соседка лукаво посмотрела на Дмитрия. — Хотя какой-нибудь философ сказал бы: чудесно, книжки читаю, спокойно летаю, никому не кланяюсь, никто мне не нужен, не нужно мне мяса, хлеба с маслом, достаточно быть сытым и плевал я на всё. Только я бы пожалела такого человека. А вы, часом, не понюхиваете иногда?

— Разве я похож на наркомана? — Дмитрий с изумлением посмотрел на соседку.

— Я посчитала, что вы наркоман, поскольку сейчас такого человека как вы не найдёшь. Жизнь у вас ненормальная. Живёте с сестрой-пьяницей, один, без работы, без семьи, хотя есть у вас образование, молодой, симпатичный, а словно не хотите пристроиться в жизни. Питаться ведь надо. Вы молодой, вам от жизни нужно получать удовольствия, делать карьеру.

— Мне хочется исполнить своё предназначение. Сама по себе работа, добывание куска хлеба и бытовое обустройство не являются для меня смыслом жизни.

— Вы просто лентяй. У вас есть запросы, которые нужно иногда про себя держать и не идти наперекор начальству.

— Я только хочу работать честно, а не пить водку с начальником.

— Нет, у вас определённо что-то с головой не в порядке. Никто как вы честно не борется, чтобы победить. Вот была бы у вас семья, вы бы так не рассуждали.

— Надо прежде о душе заботиться.

Видимо, поняв, что переубедить собеседника не удастся, соседка сказала:

— Я бы на вашем месте пошла в церковь. Может быть, лет через сто вас канонизируют в святого.

Дмитрий улыбнулся и ничего не ответил.

— Я тоже Библию читаю, только там всё не про наше время; там про святых, а мы грешные. Ну да будем надеяться, что Бог нас простит. — Соседка вздохнула. — Я ведь тоже верю в Бога. Но не в обряды священников. Жил рядом с нами священник, так совершенно обычный человек.

На площадку вышел сосед.

— Слышу, ты опять без работы. Могу предложить заработать. У меня один работник — сумасшедший. Так ты проведи исследование, обоснуй научно, что он сумасшедший, чтобы иметь законные основания его уволить, и я плачу тебе за это...

— Простите, не могу.

— Ты что, правильный?

— Не знаю. Деньги не главное в жизни.

— Но ведь надо же на что-то жить.

— Прежде всего надо быть готовым к смерти.

— Я человек неверующий, так что мне готовится не к чему.

— Но ведь душа бессмертна.

— Не знаю, и, по правде говоря, не хочу знать. Надо жить и не думать о смерти, потому как никто не знает, когда его час придёт.

— А у вас, случайно, евреев в роду не было? — неожиданно спросила соседка. — Уж больно странно вы себя ведёте.

Дмитрий поблагодарил за лекарство и распрощался.

Темно, холодно и одиноко на душе. За окном серо, ветер, грязь, моросит противный мелкий дождик. Но почему-то именно такая отвратительная погода непонятным образом вдохновляла. Поздняя осень была его любимым временем года.

“Как же мне вырваться из своего подполья?”

Дмитрий оделся и вышел на улицу. Идти было некуда и незачем. Он чувствовал себя словно в безвоздушном пространстве: никого вокруг, на душе муторно, только далекие звёзды мерцают безжизненным светом.

Куда же идти? И зачем?

Неизвестность манила его. И он пошёл вникуда и низачем.

Он любил такие беспросветные дни, когда время пряталось за плотной завесой облаков, любил мелкий противный дождик, отсутствие людей на улицах, одиночество, чувство покинутости всеми, состояние неприкаянности бездомного пса, когда цель жизни исчезала, и можно идти куда глаза глядят — туда, где никто не ждёт, и куда не знаешь дороги, где можно встретить, чего не искал, а потому всегда близкое и дорогое. Без цели он ощущал себя свободным, абсолютно свободным, — когда нет никаких необходимостей, а есть только одно желание — быть самим собой.

В этом состоянии неприкаянности заброшенного в каменный лабиринт города волка, где всё ему чужое и он всем чужой, возникает совершенно иной взгляд на вещи, будто смотришь на происходящее из потустороннего мира, взглядом пришельца, и видишь всё словно впервые, и не узнаёшь знакомое, когда привычное исчезает, теряются цели, череда повседневности и надежды, наконец, оставляют тебя, уступая тебя всевозможному.

Вздохнув с облегчением, он, наконец, избавился от ожидания желаемого и окунулся в пустоту всевозможного.

Неожиданно он наткнулся на трупик щенка, видимо, недавно появившегося на свет. Возникла мысль похоронить. Но тут появились две бездомные собаки, которые упорно нюхали землю, видимо что-то искали.

— Отрыли, — сказал кто-то за спиной. — У соседей вчера родила, а эти нашли. Вот люди, даже похоронить, как следует, не могут.

Сука осторожно взяла мёртвого щенка в зубы и пошла прочь, спутник её виновато поплёлся следом. Поодаль она легла, положила щенка перед носом, тяжело вздохнула. Подошёл её спутник, хотел понюхать. Она оскалилась.

Дмитрий стоял, не в силах двинуться в места. А сука всё плакала над чужим щенком.

Через силу он заставил себя уйти. Он шёл и думал над безразличием природы и равнодушным законом, единым для всех существ.

Бездомная собака металась странным образом из стороны в сторону, словно не зная куда податься. Дмитрий позвал её. Она подбежала, прижалась, заглянула в глаза. “Я тебе нужна? — Прости. Я сам никому не нужен! Как и ты, не знаю куда деться”.

Возле помойки какие-то люди рылись в мусорных бачках; тут же в отбросах копошились собаки и кошки. При виде хромой собаки сжалось сердце и захотелось плакать. Она жевала какую-то бумагу, наверное, из-под мяса. Напрасно.

— Смотри-ка, ещё не всех собак съели.

— Ничего, скоро и до них доберутся, когда жрать будет нечего.

— А где Ник? — спросил Дмитрий. — Я ему поесть принёс.

— Отмучился Ник. Кончилась собачья жизнь. И слава богу. А то вечно голодный, на холоде. Разве это жизнь?

Дмитрий вынул из сумки пищевые отходы, которые откладывал для бездомных животных и положил перед собакой. Собака понюхала пищу, но есть почему-то не стала.

— Что, сытые? — возмутился Дмитрий.

— Он не может есть, — сказала подошедшая женщина. — Ему какой-то мерзавец по зубам дал, выбил два клыка, так что десна даже воспалилась, и он теперь есть не может, разве только студень жевать. Но ничего, я его мамочке оставлю. Он ей завсегда отдаёт. А у неё десять щенков.

Подошла сука и стала есть, поджав хвост и постоянно оглядываясь, как бы кто не отобрал неожиданно свалившуюся с неба радость.

— Скажи спасибо доброму человеку, — сказала женщина. — Не все такие добрые, так о животных пекутся, чувствуют чужую боль.

К бачкам подбежала маленькая собачка с просящими глазами. Задние лапы у неё были в крови, а из-под хвоста болтались кровавые лохмотья.

— А вот и мамочка, — ласково произнесла женщина. — Дашенька, любовь моя. Она всё понимает, только боится. Все ей подают, кто чем может. Потому что у неё рак. Надо операцию делать.

— А порода какая?

— Нагулянная она, — ответила женщина. — Не могу привыкнуть смотреть в её глаза. Вот решила к себе взять.

Собака легла и скрестила передние лапы. “Совсем как человек, — изумился Дмитрий. — Наверное, самое печальное на земле это умирающая собака”. Псина заглянула в его глаза, и он почувствовал, как ей больно, и как ей хочется умереть, чтобы избавиться, наконец, от невыносимой боли, от этой муки жить.

Собака лежала и выла, подняв голову к небу. Затем встала, хромая, подошла к Дмитрию и посмотрела на него такими печальными глазами, что он чуть не заплакал.

— Она мужчин очень любит, — пояснила женщина.

Дмитрий погладил её по голове, а собака всё смотрела на него своими плачущими глазами.

— Ну, как, все кормушки облазила? — спросил подошедший мужчина, по всей видимости, один из тех, кто искал средства для существования в отбросах чужой жизни.

— Куда! Куда лезешь! — возмутилась женщина. — Не видишь разве, очередь. После меня будешь.

Мужик, сгорбленный, словно придавленный жизнью, уныло присел на землю. Дмитрий взглянул на него и содрогнулся: глаза у мужика, как у бездомной собаки, которая не знает куда бежать.

— Вот у меня, не поверишь, рак желудка. Внутри всё вырезано, а болит. Пришёл к врачу, а он собрал всех своих и стал меня показывать. Смотрите, говорит, этот больной всё ещё жив. Я у доктора спрашиваю: буду я жить? А он отвечает: у тебя болеть нечему; ты должен срать кишками, а не жить. Я супругу привёз издалека, так она меня из квартиры выжила.

— А зачем женился?

— Чего в молодости по глупости не сделаешь! Теперь вот живу как собака. Денег на лекарства нет. Сам не понимаю, как ещё жив.

— Как все мы ещё живы?!

— Слушай, давай выпьем, а? — предложил мужик.

— Я не пью.

— Жаль. А то выпьем, и всё будет нормально.

Мужик достал из кармана шкалик, выпил из горла, и, заглянув в глаза Дмитрию, сказал:

— Пожалей меня.

Из кучи мусора вылез кот. Старый, грязный, обкусанное ухо, разодранный нос.

— Кис-кис-кис, — позвал Дмитрий.

— Вы к нему по-человечески обратитесь, — сказала женщина. — Он только речь понимает.

Кот мяукнул, да так жалобно, что слёзы навернулись на глаза. Пристально посмотрев на человека, кот мяукнул ещё, словно ища понимания и жалуясь на свою жизнь.

— На, поешь, — Дмитрий протянул объедки.

Кот медленно стал кусать куриные потроха.

На душе у Дмитрия потеплело. “Кто бы обо мне позаботился”.

Дмитрий почесал коту за ухом, тот замурлыкал и стал тереться мордочкой о руку.

“Я сам как этот кот. … И почему у старых животных такие невыносимо грустные глаза? Может, они знают ужасно невесёлую правду о жизни?”

— Бедная киса. Тяжело без дома. Вот и я никому не нужен. А ведь так хочется, чтобы тебя приласкали...

— Жалости нет у людей — вот беда. Что кошки, собаки... Недавно я в мусорном бачке младенца новорождённого нашла. На шее обрывок тесьмы. Удушили. Хотя с виду он был здоровенький.

— Зачем же выбрасывать ребёнка на помойку? — спросил Дмитрий в полном смятении. — Ведь его можно в приют подкинуть.

— Бомжовка, наверное, родила.

— Не, — возразил мужчина. — Это, наверно, мафия орудует по импорту органов.

Глядя на питающихся отбросами бездомных собак и кошек, Дмитрий невольно поблагодарил судьбу за дарованную жизнь в человеческом теле, ощутив при этом огромную ответственность за данные ему судьбой возможности. Он смотрел на несчастных животных и находил сочувствие в их глазах, ту же неприкаянность и ту же ненависть к равнодушию окружающих.

— Вот сейчас ты кот, а я человек. А могло быть наоборот. И, наверное, будет. Возможно, и я когда-то был котом, а теперь мы лишь поменялись телами. Чем же мы заслужили такую жизнь — ты свою, а я свою? Наверное, завидуешь мне. Но, поверь, моя жизнь не намного лучше. В чём-то я тебе даже завидую: нет у тебя проблемы смысла существования. Ты, наверно, мечтаешь о том, чтобы кто-то тебя кормил, гладил, согревал своим теплом. Так ведь и я об этом мечтаю. Каждому хочется, чтобы его любили. Вот и я хочу заботиться о ком-то. Я бы даже взял тебя к себе, но прости, не могу — у меня аллергия. Хотя, ты ведь не пойдёшь. Я тоже не желаю жить с кем попало. Свобода дороже, правда? Дело ведь не в сытости и тепле. Я бы мог сидеть дома, но вот брожу в одиночестве, покинутый всеми и никому не нужный. Выходит, мы сами выбираем свою судьбу? Или же смиряемся с ней?

Многим жизнь кажется несправедливым наказанием за грехи, которые он не совершал. Но ведь всё каким-то образом взаимосвязано, и, возможно, наше нынешнее существование является логическим продолжением предыдущего.

Вот ты роешься в чужих объедках, а кто-то получает призы на конкурсах красоты. Несправедливо? Но ведь если несправедливо, значит, нет закона, значит, всё бессмысленно? Тогда зачем мучаемся? И что нас ждёт в будущем? Ведь если будет хуже, чем теперь, то зачем терпеть?

За что тебе и мне такая судьба? Нет, я не жалуюсь, я только хочу понять Почему?! Почему ты роешься в объедках, а кто-то выгуливает на поводке свою ухоженную киску, почему ты живёшь в подвале, а другой кот над тобой в квартире? Чем ты и я заслужили такую жизнь? И как вырваться из этого круга?

Говорят, душа только у человека. Нет, у тебя тоже есть душа, иначе бы мы не понимали друг друга. Все мы в принципе одинаковые, только тела разные. И что хорошего в человечьей шкуре, да и вообще в жизни людской? М?ка одна! Ведь ты всё понимаешь, возможно, даже больше моего, только молчишь. И правильно делаешь. К чему все эти разговоры, если изменить ничего невозможно. Надо смириться с судьбой. Вот только хочется понять, что же такое судьба? Ведь если всё не случайно, то, значит, и наша с тобой встреча, и этот разговор, и вся наша жизнь не случайна. Но тогда как, как всё взаимосвязано? Ведь есть принцип взаимосвязи всего, есть, я чувствую это!

Да, возможностей у меня больше. Но в этом и проклятие моё — ищу, как воплотить себя, каким образом реализовать дарованные возможности. Когда был на костылях, сидел дома, а вот теперь несусь сам не зная куда. В поисках смысла! В поисках ответа на вопрос Зачем? или Почему? кто я такой? и что мне с собой поделать? ради чего и зачем жить? Не дают покоя проклятые вопросы! Эта м?ка толкает в неведомое, и почему-то я счастлив, когда подчиняюсь ей, когда следую за манящим желанием найти ответ на вопрос, почему всё так происходит? отчего у меня такая судьба? и что есть Судьба? как всё устроено? и как жить, когда желаешь любви, а вокруг столько зла? как жить без веры, когда вокруг все врут?

Может быть, ты знаешь, а? Только ведь не скажешь.

Неужели жизнь состоит из забот о хлебе насущном? Хорошо, что есть помойка, здесь всегда можно найти пропитание. Неважно какое. Жизнь ведь дана не для того, чтобы сладко есть и сладко спать.

Но тогда зачем? Зачем?!

Научиться любить? Но кого, если не нужна моя любовь никому, и сам я не нужен? Разве только тебя любить? Но ведь и тебе нужен не я, а лишь еда с моего стола. Но кому нужен я? Кому я нужен?!”

Дмитрий взглянул на кота. В кошачьих глазах была тоска, души, уже намаявшейся жизнью и мечтающей о чём-то более высоком.

“Ладно, пусть всё будет как есть. Каждому своё. Наверное, и в этом заключён какой-то смысл. Если ничего не менять и принимать всё как данность, тогда, возможно, поймёшь. — А что нужно понять? — Ничего не нужно. Поймёшь то, что тебе необходимо, если без этого, действительно, жить станет невмоготу”.

— Вот ещё Муся собралась рожать. Надо бы и её накормить, — сочувственно сказала женщина и погладила неизвестно откуда появившуюся кошку с удивительно красивыми глазами. — Мужикам не понять. Вот ведь сволочи какие, выбросили такую красавицу. Придётся топить котят. Жалко. А что делать?! В прошлый раз, как утопила, два дня есть не могла. А у Васьки глаза слезятся. Надо лекарство закапать. Все деньги на них извела.

— У нас тоже был котёнок, — сказала подошедшая девочка с мусорным ведром. — А потом как вазу разбил, бабушка его выбросила.

Дмитрий махнул рукой на прощание грустно улыбнувшемуся коту и пошёл неизвестно куда неизвестно зачем.

“Кто я? Одинокий волк? Скорее неприкаянный пёс, выброшенный на улицу. Потому, наверное, только бездомные собаки и кошки могут меня понять. — На что ты злишься? — Мне тоже хочется любви!”

Он ощущал себя будто с содранной кожей, и злился, оттого что всем на него наплевать, хотя ещё недавно об этом мечтал и к этому стремился. Он ненавидел всех, а в действительности, жалел себя; он презирал людей за то, что они не чувствовали его боли, за то, что они вообще ничего не чувствовали и чувствовать не хотели!

Навстречу шла женщина с собакой на поводке. Дмитрий узнал её. Ещё недавно это была бездомная собака, которую он часто подкармливал во дворе.

— Альма, — позвал он. Собака узнала его и завиляла хвостом. — Повезло тебе, Альма. Какая ты теперь чистая, ухоженная. — Он погладил псину по голове.

— Должно же когда-то повезти, не всё же в дерьме купаться, — сказала хозяйка. — Она меня всегда тянет в свой старый двор. А ведь как жила: голодная, грязная, под плитой зимой и летом, да ещё со щенками.

Вдруг раздался душераздирающий крик. Дмитрий оглянулся и увидел кошку, которая истошно орала, — несчастная пыталась зубами вытащить из себя уже умершего котенка.

Мука пронзила сердце! Он подошёл, протянул руку, желая помочь, но кошка угрожающе зашипела и отбежала. И вновь истошно завыла.

“Самое ужасное, что я не могу ей ничем помочь. Остается смириться. Значит такова её судьба. Но что, что есть Судьба?”

Кошка скрылась в подвале. Не в силах преодолеть боль сострадания, Дмитрий пошёл, сам не зная куда, находя упоение в скорби и возмущаясь царящей в мире несправедливостью.

Подойдя к набережной, Дмитрий заметил сидящего под деревьями мужчину, в раздумьях смотрящего на реку. Захотелось сесть рядом, — он нуждался в сопереживании, в близком друге, который бы понял, посочувствовал.

— Хочешь поговорить? — неожиданно спросил мужчина.

— Можно, — обрадовался Дмитрий.

— Ну и о чём?

— О судьбе. Вы в судьбу верите?

Мужчина удивлённо поднял брови. С виду ему было лет тридцать. По выражению его глаз можно было заметить, что он сильно пьян.

— Это ты мне задаёшь такие вопросы?

— Нет, себе.

— А почему я должен отвечать на твои вопросы?

— Это общие вопросы, ответы у каждого свои.

— Почему ты задаёшь мне эти вопросы?

— Я себе задаю. Пытаюсь найти ответ. Вот вы верите в предсказание, в Судьбу, в Предопределение?

Собеседник вытаращил глаза.

— Иди отсюда, иди, — он махнул рукой. — Не то грохну тебя.

Дмитрий отошёл. “А то и вправду убьёт”.

Но мужчина сразу замахал рукой.

— Иди, иди сюда.

Дмитрий осторожно подошёл.

— Ты кто, кто такой?

— Человек.

Пьяный долго смотрел мутным взором.

— Плохо мне, понимаешь, плохо.

— Понимаю. Сам в таком положении. А ты постарайся понять, зачем ты появился на свет? Каждый должен познать своё предназначение.

Мужчина вздрогнул. Судя по его виду, слова Дмитрия были для него подобно удару по голове.

— Я не знаю. Не знаю!

— И я не знал. Пока в катастрофу не попал даже не задумывался.

— Жена ушла...

— И у меня.

— Дочку забрала.

— И у меня тоже.

— Я ничего не могу сделать для своей девочки, ничего!

— Я тоже.

— Но я люблю её.

— И я люблю.

— Плохо мне, плохо.

— А ты люби её несмотря ни на что. Ведь счастье — оно в любви. Люби и будь счастлив. Ведь как просто!

— Сложно всё… Так сложно, что не понять.

— По любви жить сложно. Но другого способа быть счастливым просто не существует.

Вид у мужчины был жалкий. Похоже пьянки рано состарили его.

— Ты, ты... ты кто? ... Почему ты... почему так говоришь?

— Потому что сам пережил, сам до этого дошёл, выстрадал.

— Помоги мне, помоги.

— Помочь можно лишь тому, кто сам себе помочь хочет.

— Помоги, помоги!

— Конечно, помогу. Я понимаю. Тебе хочется счастья. А для этого нужно научиться любить, любить несмотря ни на что! Для того мы и рождаемся; в этом цель и смысл нашей жизни на земле. Любить — вот несомненное счастье!

— Кого?

— А всё: и меня, и эти деревья, и реку. Посмотри сколько вокруг счастья! Сколько воды в реке, столько и счастья. А небо! Какое небо, сколько звёзд! Полюби их, и почувствуешь себя счастливым. И пить перестанешь, потому что радости будет невпроворот.

Мужчина встал и, покачнувшись, едва не упал, но Дмитрий успел его подхватить.

— Ты... ты... понимаешь...

— Я понимаю. Ты только люби. Люби меня. А я буду любить тебя. Ты ведь такой хороший, такой добрый, такой замечательный человек. Таких как ты, мало. Больше бы таких добрых людей, мир стал бы прекрасней.

Мужчина вдруг обнял Дмитрия, навалившись всей тяжестью своего неуправляемого тела.

— Помоги мне, помоги.

— Ты сам в силах себе помочь. Но если нужно, пожалуйста, я готов.

Мужчина вдруг, уткнувшись в плечо, заплакал.

— Почему… ну почему?.. — причитал он сквозь слёзы.

— Всё будет хорошо. Ты только люби, и всё будешь хорошо.

Они стояли обнявшись, гладя друг друга по спине, плача и успокаиваясь словами.

— Ты хороший человек. Добрый. Замечательный. Просто запутался, — говорил Дмитрий, по себе зная, что хочет услышать этот отчаявшийся. А тот плакал, щекой касаясь щеки Дмитрия и с силой его обнимая. — Никто тебя не любит, не понимает. А ведь ты такой хороший, добрый, удивительный. И я люблю тебя.

Мужчина вдруг отпрянул, сжал кулаки и замахнулся.

— Как дам больно!

Дмитрий инстинктивно отшатнулся.

— Не надо. Ты ведь хороший, добрый, замечательный человек. И я люблю тебя. Ты мой друг. Я люблю тебя!

— Я тебе не верю.

— А ты верь!

— Не верю, никому не верю!

Друг упал и, уткнувшись лицом в землю, заплакал.

— Ну почему, почему я не верю, почему?!

— Потому что не любишь. Вера с любовью приходит. Ты полюби, тогда и поверишь.

Дмитрий вдруг поймал себя на ощущении, словно видит себя со стороны, как будто смотрит кино, в котором сам же и участвует.

— Это бред, это бред. Этого не может быть, — не переставал повторять пьяный друг, и Дмитрий с ним соглашался. — Ну почему? почему?!..

— Потому что не любишь. Ты полюби, и сразу поймёшь. Первая задача для человека это понять себя. А для этого нужно поверить. Ты в Бога веруешь?

Друг не ответил.

— Он ведь всё видит: и тебя, и меня. И помогает нам. Вот и сейчас помог повстречаться. Ведь это не случайно, не случайно!

Дмитрий удивлялся своим словам и поступкам. Это казалось невероятным, но он не в силах был прервать этого действия и не подчиниться ему.

Они стояли, обнявшись на берегу реки. Река, ускользая, смотрела на них. Звёзды участливо подмигивали. Проходящие мимо с удивлением смотрели на двух обнявшихся мужчин.

“Подумают, что «голубые». Ну и пусть”.

Дмитрий чувствовал, что не может прервать этого таинства, не может поступить своевольно и бросить друга, словно подчинялся неведомой силе, управлявшей происходящим. А друг плакал, уткнувшись в шею Дмитрия, небритая щека касалась его щеки, лба, губ.

— Ты добрый, хороший, замечательный человек. Я люблю тебя.

“Кто бы мне такое сказал, успокоил, обнял так”, — подумал Дмитрий. Если бы ему сказали, что он на такое способен, он бы не поверил.

— Ты добрый, нежный, ласковый, замечательный человек. Я люблю тебя. А ты люби меня. И мы будем счастливы.

— Люби меня, — нежно попросил друг, — люби.

— Я и люблю тебя. Ведь ты такой хороший человек.

Друг плакал. Дмитрий с сочувствием гладил его по спине.

— Всё будет хорошо. Ты такой хороший. — Дмитрий говорил это словно себе; он знал, каких слов тот жаждет, он сам жаждал этих слов, он чувствовал себя в этом пьянице. — Я люблю тебя, люблю!

Друг тоже стал гладить Дмитрия по спине.

— Ты девочка. Ты моя девочка. Я хочу тебя... Люблю тебя, люба моя... Ну давай. Давай... Ну... Девочка моя. Давай же. Я хочу тебя. Ну давай, давай вниз. — Друг стал нежно целовать Дмитрия в шею, касался губами щеки, пытаясь найти губы. — Давай. Я хочу тебя. — Рука стала ощупывать тело, опускаясь всё ниже, и уже коснулась ширинки...

— Не надо, — сказал Дмитрий, осторожно отстраняя руку.

— Я хочу тебя. Давай. Я люблю тебя, люблю.

— А без этого разве нельзя любить? Давай будем друзьями.

— Ты девушка, девушка…

— С бородой? — улыбнулся Дмитрий.

— Люба моя. Девочка моя. Я хочу тебя. Хочу. Ну, давай. Давай вниз. И раз... Ну.. Раз, и раз... Я люблю тебя. Как хорошо... как хорошо...

Дмитрий чувствовал, что должен продолжать говорить и делать то, что делал, что он специально послан для спасения этого несчастного, однако спасителем себя, при этом, не чувствовал. Было странно, необыкновенно, удивительно!

“Завтра он протрезвеет, и что вспомнит? Останется ли что-нибудь в его душе? Будет ли эта встреча поворотной в его жизни?”

— Это бред, бред.

— Нет, просто сон. И надо проснуться. А для этого необходимо заснуть. Пойдём, я доведу тебя до дома, — предложил Дмитрий.

— Ну началось, ну началось...

“Так он, наверное, реагирует на скандалы жены”.

Друг пошатнулся и упал, уткнувшись лицом в землю.

— Ну почему я не верю, почему?!

— Любить надо, тогда и верить будешь.

Друг приподнялся, встал на колени, взял ладонь Дмитрия, коснулся её заплаканным лицом и неожиданно поцеловал.

— Люблю тебя, люблю!

Он плакал и целовал руку Дмитрия.

“Если бы я этого не видел, не поверил!”

— Спасибо. Вот видишь, не так-то это и трудно —любить. Зато счастье какое!

— Как хорошо, как хорошо!

Заплаканное лицо друга было полно счастья.

— Ты помог мне, помог.

“Как приятно помогать людям! Нет радости большей!”

— Это ты помог мне! Спасибо тебе! Со мной такого никогда не было! Ты замечательный человек! Удивительный! Добрый и ласковый! Я никогда не встречал таких как ты!

— Нет, это ты, ты помог мне!

Чувство у Дмитрия было такое, словно они участвуют в каком-то невероятном спектакле, исполняя каждый свою роль. Всё словно воспроизводилось на земле, отражаясь от Небес! И трудно было отделаться от ощущения, что на них смотрят из Космоса. Потому Дмитрий очень остро чувствовал ответственность за каждое своё слово, за каждое движение, словно боясь недовольного отклика строгого режиссёра, извне наблюдающего за происходящим.

— Пойдём, я доведу тебя до дома.

Он не хотел оставлять друга, и не хотел оставаться один.

— Ну началось, ну началось, — недовольно повторял друг.

Мимо проходила женщина с кошёлками, в которых звенели пустые бутылки. Друг встал и, качаясь из стороны в сторону, подошёл к ней.

— Ну что, что? — испуганно спросила женщина.

— Это он ласковый такой, очень добрый, — объяснил Дмитрий.

— А если добрый, то угости пивом. Или нет ничего? всё уже вымели и бросили?

Друг качнулся в сторону проезжей части и чуть не угодил под проезжавший автомобиль.

“Нет, его нельзя оставлять. А то попадёт под колеса. Этого я себе никогда не прощу”.

Дмитрий взял под руку еле державшегося на ногах друга и повёл.

— Саша, не надо, Саша.

“Наверное, он узнал во мне своего приятеля. Но куда его девать? У себя дома спать положить?”

Дмитрий усадил друга у освещённой витрины магазина.

— Подожди меня здесь.

Он зашёл в магазин купить лекарство, но отдел был закрыт. Какие-то типы, стоя у прилавка, распивали бутылку водки. "Не думать, не думать, только не думать!" — говорили их лица.

— Ну, чтоб жизнь раем не казалась.

— За тебя.

— За нас всех. Будем здоровы.

"Напиться и забыться. Не быть! Умереть! Уснуть!" — кричали их души.

Когда Дмитрий вышел из магазина, то друга, к удивлению, не обнаружил. У витрины полулежала женщина с разбитым в кровь лицом. Рядом с ней, сжав кулаки, стоял подвыпивший мужик.

— Деньги, деньги давай, тварь поганая. Не то вообще убью!

Женщина, растерянная, пьяная, сидела, молча утирая кровь.

Дмитрий уже хотел пойти домой, как вдруг увидел лежащую возле магазина на земле старушку с клюкой. Он попытался помочь ей подняться, но она совсем не владела своим телом, — видимо сильно была пьяна. Дмитрий уже решил отойти, но тут старушка еле внятно попросила его позвонить, и назвала телефон, сказав, что там её сестра. Дмитрий позвонил, рассказал о ситуации, ему ответили, что скоро приедут и попросили подождать. Подошёл подвыпивший мужик интеллигентной наружности и стал интересоваться, есть ли у старушки документы, вызвали ли «скорую». Он подозвал своих собутыльников, и один из них равнодушно сказал, что старушка эта из здешних пьянчуг, так что пусть лежит, и они ушли.

— Вот так, — сказал «интеллигент». — Такие люди. Наплевать им на всё. Человек, может быть, умирает, а им наплевать. А вы... Нет, есть ещё люди. Вы молодец! Таких людей не бывает. У вас душа!..

Дмитрий улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь? Большинство равнодушно пройдёт, а вы остановились, посочувствовали, помогли.

— Почему человека так к дерьму тянет, как муху навозную?

— Да потому что он сам дерьмо!

Подъехала машина, из неё вышла женщина, и увидев лежащую на земле, запричитала. Дмитрий помог посадить пьяную старушку в автомобиль.

— Спасибо вам, спасибо что помогли, — поблагодарила женщина. — Есть всё-таки ещё люди!

Когда машина отъехала, Дмитрий вспомнил, что хотел купить лекарство, и зашёл в магазин, где был аптечный киоск. Увидев необходимый препарат, он посчитал имеющиеся деньги, но их для покупки было недостаточно. Он грустно улыбнулся и спросил, нет скидки для инвалидов. Продавщица невозмутимо ответила, что льгот ни для кого нет. Вдруг впереди стоящая красиво одетая женщина неожиданно сунула в карман Дмитрию деньги.

— Возьмите, они у меня всё равно шальные. — И поспешно вышла из магазина. Он даже не успел сказать спасибо.

“Зачем она это сделала? Или Почему? Совесть хотела очистить?”

Купив лекарство, Дмитрий перешёл в продовольственный отдел магазина.

— Чего желаете? — обратилась к нему продавщица.

— У меня денег мало. Не могли бы вы мне взвесить...

— Ничем не могу помочь, — продавщица развела руками, — у нас только фасованный товар.

Глядя, как Дмитрий пересчитывает деньги, продавщица сказала:

— Неужели вы, здоровый мужчина, не можете заработать? Я бы на вашем месте трудилась в нескольких местах.

— Работать, чтобы покупать, а покупать, чтобы работать? На это прикажете потратить свою жизнь? Все только и думают, как продать себя подороже, а о душе мало кто думает.

— Ну так голодайте.

— Наверное, ему поговорить не с кем, — усмехнулась другая продавщица.

— Да он вечно такой — жизнью обиженный.

— Покупать у вас нечего, так хоть посмотрю на красивую женщину, — сказал Дмитрий, сам не зная почему.

Продавщица смутилась.

— Так вы можете мне нарезать колбасы? — вновь спросил он.

— Сколько вам?

Получив товар и взглянув на чек, Дмитрий воскликнул:

— Вы меня обсчитали!

Но продавщица уже разговаривала с подружкой, словно не замечая обращённого к ней вопроса.

— Говорит на диете, а сама целую кастрюлю съела.

— А я худею, когда нервничаю.

— Вчера опять наелись на ночь…

— Позовите заведующую, — попросил Дмитрий.

— Вы уже затрахали всех, — огрызнулась продавщица. А подружка усмехнулась: — Просто ты ему нравишься.

Услышав шум, в зал вышла заведующая.

— Чем вы недовольны?

— Почему меня обсчитывают ваши продавцы? — возмутился Дмитрий.

— Не переживайте вы так, — успокаивающе произнесла заведующая. — Сейчас все воруют, начиная от меня и кончая президентом. А что поделаешь? Иначе не прожить.

— А вот я не ворую.

— Тогда, наверное, вы сумасшедший. Только ненормальный сейчас не ворует. Думаете, нас не обманывают? Сегодня вот опять подсунули фальшивую купюру. Всем нужны только деньги! А вы разве никогда никого не обманывали?

— Я стараюсь жить честно.

— У вас просто плохое настроение, — сказала продавщица, — вот и нам портите.

— Ты что, не знаешь с кем разговариваешь? — прошептала ей заведующая, и, поглядывая на Дмитрия, покрутила пальцем у виска. — Есть люди, которые сами не могут позволить себе дорогие покупки, так стараются и другим не дать купить.

— Ладно, верните деньги, — примиренчески сказал Дмитрий, чувствуя свою вину.

— Не могу. Вы уже купили товар.

— Тогда заберите его к чёртовой матери!

Дмитрий со злостью швырнул свёрток на прилавок.

— Вы давно из диспансера?!

Он кричал, а ему хотелось плакать; он злился от жалости к себе, потому что хотел любви, искал и не находил, жаждал веры, а натыкался на обман, искал сочувствия, а получал равнодушие; он ненавидел всех и вся, мечтая, чтобы кто-то его понял, пожалел и приласкал, но каждый защищал только себя.

Вдруг продавщица заплакала. Дмитрию стало стыдно.

— Извините, я не хотел вас расстроить, — как можно мягче сказал он.

— Такого с утра встретишь, потом весь день как заведёная ходишь, — процедила сквозь зубы продавщица. — Как только с вами супруга живёт?

— Несчастная твоя жена, если только ещё не сбежала, — поддержала заведующая.

Дмитрий зло усмехнулся.

— Наверное, ему жена с утра не дала, вот он и злится.

“Зачем поскандалил? Или продавщица права? Но что делать человеку, когда он сталкивается с несправедливостью? Ведь люди часто творят зло лишь потому, что надеются не получить отпор”.

— Напрасно вы им это говорили, — обращаясь к Дмитрию, сокрушённо сказала пожилая женщина. — Они всё прекрасно понимают. Я проработала в торговле двадцать пять лет, и все их хитрости знаю: и как они срок годности продлевают поддельно, и как с ценами манипулируют, и как кассу снимают, и как уценённый товар продают по прежней цене, и чеки выбивают на заниженную сумму, чтобы левый товар продать. Тут своя мафия. Если не будешь вместе с ними заодно — выживут, как меня выжили. Когда на меня недостачу повесили, я не выдержала, и ушла, потому как воровать не захотела. А они как сидели, так и будут сидеть, и ничего с этим не поделать. Только нервы себе испортите.

— Оскорбили человека в магазине, он пришёл домой и повесился, — сказал стоящий рядом мужчина.

— Дурак.

— А может, он в жизни разочаровался, что правды на земле нет, оттого что Бога нет.

— Всё равно дурак.

Проходя через отделы магазина, Дмитрий вдруг услышал:

— А вот и мой любимый покупатель. Я то думаю, куда подевался всезнающий наш. Скучно уж без тебя.

Дмитрий остановился и равнодушно сказал:

— Здравствуйте.

— Почему вы ничего не покупаете? — кокетливо улыбнулась молоденькая продавщица. — Купите хотя бы конфет своей женщине.

— Я один.

— Неужели вам не скучно жить без женщины?

— Без женщины тяжело, но с ней ещё тяжелее.

— Тогда купите себе.

— Себе жалко. Да и денег лишних нет.

— Как вы себя не любите! Тогда купите мне.

— Да у него снега зимой не выпросишь, — вмешалась кассирша.

— Хорошо, давайте, — сказал Дмитрий. Ему почему-то захотелось сделать ей приятное. — С вашей внешностью нужно работать фотомоделью, а не продавцом.

Девушка смутилась. Видимо, прежде ей таких комплиментов никто не делал.

Дмитрию нравилось совершать необъяснимые, внешне бесцельные, кажущиеся абсурдными поступки, в которых только и проявлялось его истинное я.

Заплатив за конфеты, он обнаружил, что на сдачу кассирша дала лишние деньги. Дмитрий без колебаний вернул их.

— Никто со мной ещё так не поступал, — удивилась кассирша.

— Совесть дороже.

Положив конфеты на прилавок, Дмитрий направился к выходу.

— Это мне? — успел услышать он удивлённый возглас.

Проходя мимо газетного киоска, в глаза бросились заголовки журналов: "Как утолить жажду любви?", "Девушка на одну ночь", "Меня изнасиловали".

“Они что, все с ума посходили?” — зло подумал Дмитрий.

— Чего хотите? — увидев потенциального покупателя, спросила продавщица.

— Кто бы мне сказал, чего я хочу?

— Купите самый популярный сейчас журнал "Вне закона". Интересная подборка: "Я убила своего мужа", "Рабыни любви ", "Я — бывшая мужчина".

— А я бывший женщина, — усмехнулся стоящий рядом мужик.

— Вот интересно ещё: "Женщины насилуют мужчин. Их становится всё больше", — рекламировала свой товар продавщица.

— Где бы таких найти? — зачарованно произнёс тот же мужик.

— Нет любви, нет, — согласилась продавщица. — Полюбишь одного, а у него челюсть вставная.

На автобусной остановке, как обычно, толкались люди, пытаясь влезть в подошедший автобус. Со всех сторон Дмитрия окружали женщины. И вдруг неожиданно для себя он стал пропускать вперед себя женщин, одну, вторую, третью.

— Пропустим представительниц слабого пола, уступим место девушкам.

Женщины, удивлённые, улыбались.

— Ты что, спятил?! — возмутился мужчина средних лет.

Двери уже закрывались, когда кто-то из мужчин протянул Дмитрию руку и помог влезть в салон. Стоя возле женщины, державшей на коленях сетку с пустыми бутылками, Дмитрий подумал:

“Может, напиться? — Но сразу же отверг эту мысль. — Нет, водка не заполнит пустоты, не придаст смысл бессмысленности существования”.

— Посчитай, мил человек, — обратилась к Дмитрию старушка, — а то я совсем слепая стала, не вижу; мне ведь уже девяностый год пошёл. Сама-то я различить не могу монетки, а люди берут с ладони и обманывают меня. Совести у них нет. А у меня на каждый день денежка посчитана. И всё равно чуть-чуть да не хватает. Что ж за жизнь такая! Моченьки моей больше нет терпеть. Вот бы уж машиной лучше задавило. Только чтоб насмерть. А то ведь собьёт, и будешь лежать никому не нужная. Я ведь три инфаркта перенесла. Теперь побираюсь. На хлеб чтобы. Только таких как я нынче много. На всех милостыни не хватит.

Сидевшая напротив дама прятала за воротом пальто кошку, а та высовывала мордочку и с любопытством осматривалась.

— Вот к доктору везу, — объяснила хозяйка. — Хочу вылечить. Нашла её в коробке, кто-то, видать, выбросил: лапы у неё были сломаны, ходила под себя. Уж вторую приютила, хотя самой есть нечего.

— Может, не лечить тогда, раз денег нет?

— Так ведь помрёт. Жалко. Каждый ведь жить хочет.

— Не каждый. Умереть может быть даже лучше, чем мучиться.

Женщина не ответила, и щекой нежно прижалась к своему зверьку.

— О детях столько не заботятся, как вы о кошках, — сказал с укором стоящий рядом мужчина. — Нарожают, а потом выбрасывают, или терзают всю жизнь.

— Да, от детей одни заботы, — согласилась везущая пустые бутылки. — Я даже трудовой стаж потеряла, когда из-за них вынуждена была оставить работу.

— Но ведь дети от любви появляются, — возразила любительница кошек.

— Появятся, а потом не знают, что с ними делать.

— Как же без детей? Так и жизнь остановится.

— Не остановится. А ежели остановится, так и пусть. Зачем она, жизнь, ежели страдать приходится без конца. Нет, дети баловство одно.

— Так ведь и вас мать родила.

— А лучше б не рожала. Лучше вовсе не жить, чем так мучиться.

— Но согласитесь, дети это праздник.

— У меня один праздник — когда напьюсь, чтобы ничего уже не чувствовать и ни о чём не думать.

Рядом на сиденье присела женщина, посадив к себе на колени мальчика лет восьми.

— Ты моя игрушка, ты моя лапушка, ты моя радость, моя забава.

— Мама, перестань, — сказал мальчик, смущаясь.

— Я тебя родила, и теперь могу делать всё, что захочу. Ты моя игрушка. Что хочу, то и делаю.

— Конечная остановка. Станция метро, — объявил водитель.

“Куда теперь? А, всё равно!” И он направился к входу в метрополитен.

“Ноги… ноги… ноги… ботинки… туфли… сапоги… ничего себе ножки… опять этот… и ведь никто, никто... не могу больше их видеть… не могу... холодно… и бок болит… и жрать хочется… и ведь никто не подаст, никто... собачья жизнь... будь она проклята... уснуть... уснуть… и видеть сны, быть может… помереть бы... надоело мучиться... зачем нужна такая жизнь... одни страдания… и ведь как мало для счастья надо… поесть… и спать в тепле… ну и чтобы любил кто-то… заботился о тебе… хотя… хотя бы сосиску съесть… хотя бы одну сосиску… они-то едят… вон жуют как… кто бы мне дал кусочек… а ведь я тоже живое существо... я тоже жрать хочу... их бы в мою шкуру... будь я на их месте, я бы подал… неужели они не чувствуют... впрочем, какое им до меня дело... каждый за себя… каждый прежде о себе думает… такова жизнь… не хочу такой жизни… и зачем я появился на свет… какой смысл в такой жизни… каждый норовит пнуть… под ноги не попадайся… растопчут… никто к себе не пригласит… никому я не нужен… никто меня не любит… никто… бедный я несчастный… никто слёз моих не видит… помру, никто не заметит… я бы на их месте… и почему люди такие бесчувственные… кто бы знал, как мне тяжело… одному… у других есть и дом… и еда… а у меня ничего нет… я вынужден питаться объедками… а чем я хуже их… нет, жизнь несправедлива… несправедлива… ну почему я не человек... был бы я человеком… я бы такое сделал!..”

Дмитрий нагнулся к свернувшемуся в углу возле входа псу. Тот поднял глаза. Удивительно добрые, удивительно человечьи глаза. “Он плачет”.

Дмитрий погладил пса. Тот тяжело вздохнул.

— Что, брат, тяжела жизнь?

Пёс заскулил и завилял хвостом.

— Я бы и рад взять тебя к себе, но прости, не могу — аллергия. Прости.

Пёс отвёл глаза. “Он всё понял”.

В потоке людей на эскалаторе какая-то женщина визгливо кричала, брызгая слюной.

— На дорогах и на колесах психотронное оружие. Ребёнок мой на меня кидается. Это всё психотронное оружие. Разбить, разбить всё, пусть они так сидят, а людей убрать оттуда. В пирожковую войти нельзя. Там сидят душегубы. Убьют они нас ночью, убьют. Меня отравить хотят. Такие пытки творят, каких фашисты не знали. Разбить поганьё! Разбить, разбить...

— Сумасшедшая, — сказал кто-то. — Таких недавно много выпустили из психлечебницы, потому что кормить нечем.

Кричащая продолжала размахивать руками, голова её при этом моталась из стороны в сторону.

— Сволочи, сволочи!.. Сломать это всё, сломать!.. Враги готовятся схватить наш город... Душители!.. Сволочи!.. Сломать всё это, сломать!..

Он и сам был готов ругаться на весь свет, настолько опротивело всё вокруг, особенно люди с их тараканьей суетой, вечным мельтешением и откровенным нежеланием почувствовать чужую боль.

Спустившись в подземный вестибюль, Дмитрий услышал знакомую мелодию, — играл скрипач, зарабатывая себе на жизнь. Душа задрожала, на глаза навернулись слёзы. Он достал оставшиеся деньги и положил в потёртый скрипичный футляр, лежащий возле ног музыканта. И ещё долго стоял и слушал, чувствуя, как всё внутри немеет, как душа резонирует плачущим звукам, и уже был готов заплакать вместе со скрипкой, не зная зачем и почему.

— Здравствуйте.

Дмитрий оглянулся и узнал в двух подростках своих недавних учеников. Рядом стояла взрослая женщина, видимо, мать одного из них.

— А вы в нашу школу вернётесь? — спросили дети.

— Конечно, — улыбнулся Дмитрий. — Если только директор не будет против.

— А мы его попросим.

Женщина улыбнулась.

— С вами здороваются, — сказала она, — значит, помнят и любят.

— Выходит, не зря учил, — не без гордости сказал Дмитрий. — Только почему-то администрация школы не любит тех, кого любят дети.

Женщина только пожала плечами.

— Знаете, а ведь директора сняли с должности. За то, что он пьяный грубо вёл себя с учениками на школьном вечере.

— Что ж, для меня это не неожиданность, — сказал Дмитрий. — К этому всё шло.

Вспомнив, что в сумке лежит шоколадка, Дмитрий вынул и протянул её детям.

— Вот, держите на память.

— Спасибо. Вы как всегда щедры.

Дмитрий почувствовал себя счастливым. Дети попрощались и ушли, а он продолжал стоять, слушая скрипача и думая о том, что музыка это души спасение, а искусство в целом — чудодейственное средство исцеления.

Подошёл поезд. Войдя в вагон, Дмитрий столкнулся с резким запахом давно немытого человеческого тела. Он с удивлением увидев разбросанную пластиковую посуду и сидящего на полу человека. Тот был без ботинок, в одних носках, в руках держал пластиковую тарелку, что-то с неё слизывая. Закончив с едой, мужчина стал жестикулировать руками, давая понять, что глухонемой и просит подаяния. Дмитрий порылся в карманах, — они были пусты.

Кто-то протянул бомжу шоколадку, но тот жестами дал понять, что ему нужны деньги.

“Неужели он живёт в поезде?” — недоумевал Дмитрий, наблюдая, как сорокалетний мужчина обустроился в вагоне метро.

— Недавно амнистированных выпустили из тюрьмы, — сказал кто-то, — чтобы не допустить голодного бунта.

— А вот бы взять у богатых, да нищих-то и накормить.

— Да, кто-то живёт, а кто-то существует.

"Ешь богатых!" — было написано фломастером на стекле. А рядом: "хочу мужа с «мерсом»".

Всё свободное пространство вагона было залеплено рекламными плакатами, — они просили, убеждали, призывали, требовали. "Приговорённый к расстрелу поставлен перед выбором: умереть или убивать", — гласила реклама очередной книжной жвачки. — "Его убили. Он родился заново. Чтобы убивать". — Стоило ли ради этого рождаться заново? — "Самый простой способ изменить себя — это пена для укладки волос". — Неужели так просто? — "Вы хотите отдохнуть на острове Майорка?" — Конечно, хочу. — "Нужно лишь купить женские гигиенические прокладки". — Бред какой-то! — "А главное, сухо!" — Я сойду с ума. — "Живите без боли!" — Без боли, без боли... Но как? — "Нурофен, и боль прошла!" — А если болит душа? Нет, я не хочу лишать себя этой боли, благодаря ей, я чувствую себя живым. — "Счастье в гармонии". — Наверное. Но как добиться гармонии? — "Вам надо в Кайзер!" — Куда? — "Самый большой магазин". — Мне надо не в кайзер, а в туалет! — "Нет, вам всё-таки надо в Кайзер". — Напиться, что ли? — "Не пей у штурвала, дотяни до причала. После нашей водки будет о чём вспомнить".— Напиться и забыться! — "Только у нас вы можете выиграть суперприз. Покупайте газету «Поле чудес»". — Где я? В стране дураков? — "Россия - щедрая душа". — А разве душа может быть иной? Россия это бегство от невыносимого груза рациональности. — "Самый модный стиль этого сезона — голое тело". — Бред, бред, бред! — "Всё что вам нужно, это спальный гарнитур, и тогда, может быть, вас полюбят". — Как просто! — "Мужчина напрокат". — Абсурд! Абсурд? Или, может быть, так и должно быть?

Разглядывая симпатичное лицо сидящей напротив девушки, Дмитрий заметил надпись на её значке: «Интим не предлагать!» «Мой выбор - безопасный секс», — гласила надпись на значке у другой девушки.

“Разве кому-то нужна моя любовь? — подумал он сокрушённо, — моё сокровенное, интимное?!..”

Стоящая рядом девушка читала любовный женский роман.

— И чем могут нравиться такие книги?

— Думать не надо.

Увидев освободившееся место, Дмитрий сел рядом с парнем, читающим книгу. По привычке заглянув в текст, Дмитрий прочитал знакомые мысли.

— Истина не в книгах, а в сердце, — не удержался он. — Чтобы понять написанное, нужно заглянуть в себя самого, прочувствовать, только тогда поймёшь. Но не путём логических умозаключений, а через озарение, через откровение!

Парень ничего не сказал и вышел на остановке. Справа подсели трое мальчишек. От них пахло бензоловым клеем. Взгляд их блуждал. Время от времени они нагибали голову к карману, и, закрыв глаза, что-то вдыхали.

“Вот и они ищут забвения. Несчастные дети. Никому они не нужны! Никто их не любит!”

Вдруг поезд резко затормозил и остановился.

— Что случилось?

— Недавно кто-то бросился под поезд. Может, опять?

— От такой жизни бросишься. Одна моя знакомая легла в клинику на обследование, а врачи ввели ей не то лекарство, у неё, оказывается, аллергия была; так и умерла.

— Видать судьба такая.

— Да. Только как узнать, какая у тебя судьба.

— А может, лучше и не знать вовсе. У меня тоже, подружка, молодая ещё совсем, легла в больницу на вытяжение позвоночника, да и не встала со стола, а написали, якобы, она была неизлечимо больна. И ведь никакой ответственности врачи не понесли.

— От судьбы не убежишь.

— Да. Но вот что такое судьба?

Проталкиваясь среди стоящих пассажиров, по вагону ползла молодая женщина с «ампутированной» ногой. За ней шёл ребёнок четырех лет с протянутой рукой и плакал. Дмитрий порылся в карманах, но ничего не нашёл. А мальчик стоял напротив, крестился и протягивал руку.

— Подайте, люди добрые...

— Если подавать, то они здесь толпами ходить будут, — сказал кто-то сзади.

— Да они зарабатывают больше нашего. Это самые настоящие рабы. На бесправных и искалеченных бизнес делают.

— Подают не потому, что верят в их нищету, а ради себя, чтобы казаться добрым и сострадательным.

Дмитрий еле дождался, когда на остановке откроются двери вагона, и сразу вышел. Женщина с ребёнком тоже покинули вагон. Мать отвязала «ампутированную» ногу, пересчитала мелочь, которую дали сыну, и стала его ругать. Ребёнок заплакал. Тогда мать с ненавистью ударила его по лицу. Мальчик заплакал ещё больше. К ним подошёл мужчина, отобрал у женщины деньги, пересчитал, и стал её ругать. Женщина привязала «ампутированную» ногу и поползла к подходящему поезду.

“Неужели судьба каждого справедлива?" — подумал Дмитрий. И тут его внимание привлёк плакат, который держал сидящий посреди зала мужчина.

— Погадать не желаете? — обратился он к подошедшему Дмитрию. — Или, может, боитесь?

— Может, и боюсь. А вы кто?

— Маг, ясновидящий, шаман, эзотерический психолог, — называйте, как хотите. Одиночество, разлады в семье, неудачи в бизнесе, желание узнать будущее, — всё это моя специальность.

— Зачем знать, что с тобой будет, если будущее изменить невозможно?

— Кто знает, кто знает...

— Если, к примеру, вы действительно предскажете мою судьбу, то у меня появится искушение проверить. А это уже борьба с Предопределением, то есть богоборчество.

— Я вас не искушаю и не призываю бороться с Богом, а просто хочу помочь. Например, кто приходит ко мне за новым жильём, вскоре получает его, кто ищет хорошую работу — её находит.

— Но как вам это удаётся?

— Мне удалось выйти на центр руководства судьбой отдельного человека и описать законы, по которым он работает. Использование этого механизма позволяет привлечь к себе любое желаемое состояние, человека, вещь, отношение, здоровье.

— Как именно?

— Я обучаю приёмам и техникам правильного мышления или мудрости жизни, поясняя смысл Закона: наша жизнь такова, какой её делают наши мысли.

— Но разве можно изменить судьбу?

— Судьба есть, но вот понимают её не совсем правильно. Скажу только, что материализуются не только оперативные мысли, но и стратегические мысли-блоки, хранящиеся в нашем подсознании. Человек перестаёт творить зло, он осознаёт своё вселенское предназначение, беря ответственность за всё, что происходит вокруг него, он сам становится творцом любого желаемого чуда.

— Я бы хотел найти работу по душе.

— Давайте посмотрим, есть ли оккультное воздействие на вас, а потом уже будем принимать решение. По ладони можно многое рассказать о вашей жизни и судьбе.

— А что такое судьба?

— Судьба заложена в человеке, и отражение её можно прочитать на ладони. Ладонь — карта прошлого, настоящего и будущего, которая отчасти предопределена ДНК, отчасти обстоятельствами жизни. Смотрите сами. Здесь чётко видно, что через два года у вас родится мальчик.

— Да я с женой развожусь!

— Ваше личное счастье связано с работой. В январе наиболее благоприятный период. В мае уже новая брачная ситуация. А ещё через год рождение сына. Вы пять лет назад встали не на тот путь. Из четырех возможных выбрали самый бесперспективный. Не повторяйте снова таких ошибок.

— Если вы можете предсказать судьбу, значит вы Господь Бог? Но ответьте, что такое судьба?

— Этого никто не знает.

— Зачем тогда обманывать доверчивых людей?

Маг улыбнулся.

— Я просто хочу заработать.

“Опять всё то же”, — вздохнул Дмитрий и вошёл в вагон подошедшего поезда. Больные ноги ныли, и он присел на свободное место. Справа, забившись в угол и спрятав лицо в колени, сидела полуголая молодая женщина. Она была в одних капроновых колготках и в курточке на голое тело. Пассажиры с укором смотрели на неё и переглядывались.

“Ей стыдно. Стыдно? Но что такое стыд?” Вдруг в памяти всплыло: “Стыд — вот чувство, которое спасёт человечество!”

В вагон вошёл мужчина с палочкой в руке и завёрнутыми по колено штанинами. Голени его были в кровоточащих язвах. Смотреть без содрогания было невозможно. Ничего не говоря, мужчина показывал табличку с надписью: “Подайте на операцию ног. Умираю”.

“Куда же от всего этого деться?! Вот сидит женщина, улыбается, глядя на всех, всему радуется, разговаривает с собой, что-то напевает. Наверное, сумасшедшая. Окружающие смотрят на неё с жалостью. А может, права она: без ума счастье, а от ума только горе? Это нас надо пожалеть, это мы достойны снисхождения! Ведь счастлив человек, по большей части, лишь когда теряет голову. "Сумасшедшая! Совсем голову потеряла!" — говорим с завистью о безумно влюблённой. Она радуется несмотря ни на что, поёт, танцует, улыбается всем; безумная, она счастлива! А я хмурюсь от грустных мыслей, мне тяжко от сознания нависших надо мной проблем. Как сбросить этот груз? Как избавиться от невыносимых мыслей? Каким должен быть ум, чтобы не было от него горя? Каким должно быть отношение к миру, чтобы быть счастливым несмотря ни на что? Сойти с ума? И разве употребление спиртного и наркотиков не есть добровольное безумие? Но употребляем, потому что хотим, пусть на время, отрешиться от этой жизни и почувствовать себя счастливыми. "Оглянись! Вот они стоят рядом с тобой. Им нелегко. Им не до улыбок, смеха, развлечений. Они потеряли вкус к жизни и даже не думают попробовать его поискать. И ты с ними? Ты с ними или с нашим пивом? Вкус к жизни заключён в удовольствиях, во всём радостном и веселящем, что мы можем себе позволить. С пивом вы отрываетесь от всего, что может вас печалить, вы парите на облаках удовольствия, в высшей точке отличного настроения"”.

Выйдя из метро в центре города, Дмитрий пошёл куда глаза глядят. Развешанная повсюду реклама призывала играть и выигрывать ценные призы, но из всех перечисленных приманок ни одна не казалась необходимой. В витрине магазина по телевизору показывали старый, до мелочей знакомый фильм. Дмитрий остановился и вдруг почему-то спросил себя: а может ли не произойти то, что должно случиться? может ли измениться судьба героев? “Нет, каждое их движение, каждое слово, равно как и финал, предопределены. Не такова ли и моя жизнь?”

Ему вдруг показалось, будто он видит фильм, в котором он действующее лицо и исполняет уготованную сценарием роль, а потому не вправе уклониться от предначертанной ему сценарием участи.

“Неужели всё так и есть в действительности? Но тогда всё предопределено, и как ни пытаешься самосовершенствоваться, всё равно останешься собой, в рамках дарованных тебе способностей, где даже сама потребность в самосовершенствовании предопределена. Тогда какой во всём этом смысл?

Откуда, откуда во мне эта неискоренимая потребность в смысле, словно без него жить невозможно? Разве дерево мучается такой проблемой. Но я же не дерево! В моей власти сделать многое. Но что именно я должен сделать?

А может быть, и не нужно ничего делать? Зачем? Для чего? Делать что-либо, пытаться оставить после себя след имеет смысл, если жизнь не имеет конца. А если всё конечно, тогда зачем вообще жить? Ради детей? А если их нет?

Есть, есть смысл в этой жизни, только если жизнь не кончается за порогом смерти. Ведь если я исчезну, зачем тогда что-либо делать? Кому нужно то, что я делаю, если не нужно мне самому? А что мне самому нужно? Зачем все эти усилия, желание соответствовать, откуда эта потребность воплотить себя? Что мне, вообще, нужно? Откуда эта потребность реализовать себя? И что значит реализовать? И зачем? А может быть почему? Почему?! Что, что я должен сделать?!”

Вдруг какой-то молодой человек преградил дорогу.

— Купите. Настоящее качество. В три раза дешевле, чем в среднем по городу.

— Спасибо, мне не нужно, — ответил Дмитрий, и чтобы не обижать торговца, взял посмотреть товар. — Но ведь это низкосортная подделка!

— А где ты найдёшь настоящий за такие деньги, — нисколько не смутившись, понизив голос, сказал торговец.

— Зачем же людей обманывать?

— Иначе не прожить!

— Если вам дать мешок денег, вы бы, наверное, не прекратили торговать?

— Конечно, — согласился парень. — Дело ведь не в деньгах. Надо же чем-то заниматься.

“Надо же чем-то заниматься. Но чем? И для чего? Для прокорма? Жить, чтобы есть?”

— Беспроигрышная лотерея, беспроигрышная лотерея, — кричал в мегафон кто-то. — Только у нас и только сейчас. Играйте и выигрывайте. Если вы не выиграете, то свои деньги получите обратно.

“Чего только не придумают, чтобы людей обмануть, — подумал Дмитрий, ощутив в тоже время желание испытать судьбу. — Вот бы выиграть миллион, тогда бы... И что тогда? Что? Да ничего!”

— Молодой человек, — обратился один из парней с билетами лотереи, — не могли бы вытянуть билетик, а то нам игрока не хватает. Это вам ничего не будет стоить!

— Ну, если ничего не будет стоить!.. — Дмитрий вытянул билет.

— О, поздравляю, вы выиграли миллион!

От неожиданно выпавшей удачи Дмитрий растерялся.

— Но я тоже выиграла, — сказала стоящая рядом женщина.

— Тогда по правилам игры вы оба должны разыгрывать, кто станет тянуть следующий билет; всего их два, один из них выигрышный. Право на игру получает тот, кто внесёт наибольший денежный залог.

— У меня нет денег, — с сожалением сказал Дмитрий.

— Можно занять или съездить домой, мы подождём.

Тут только Дмитрий понял принцип надувательства. Он отошёл и стал издали наблюдать за мошенниками. А те по накатанному сценарию уже заманили сыграть следующую жертву. Дмитрий хотел вмешаться, но дорогу преградил здоровенный верзила и грозно прошипел:

— Не надо мешать...

А между тем, пожилая женщина, как и положено, выиграла, затем ей предложили внести денежный залог, она внесла, потом ещё и ещё, пока, наконец, у неё не кончились деньги и бедная женщина поняла, что стала жертвой мошенничества, но было поздно. Она просила вернуть деньги, пыталась усовестить, ругалась, но игроки только посмеивались. Побледневшая, держась за сердце, она отошла, посылая проклятия мошенникам, а те, довольные, потирали руки, радуясь, что облапошили ещё одного искателя удачи.

— Тут один проиграл всё и повесился, — сказал стоящий рядом мужчина. — Другого инфаркт хватил. Здесь целая мафия работает, под государственным прикрытием. У них даже лицензия есть.

Подошёл милиционер.

— Когда всех жуликов переловите? — с негодованием спросил Дмитрий у стража порядка.

— Никогда, — невозмутимо ответил тот.

— Почему? — Дмитрий предполагал, что услышит ответ типа: "жулики появляются быстрее, чем мы их можем ловить" или что-то в этом роде.

— Где же мне тогда работать? — усмехнулся милиционер. — Мы ведь, понимаешь, работаем не за совесть, а чтоб только не уволили. Необходимость заставляет придумывать себе работу, чтобы отчитаться было чем, зад прикрыть от начальства цифрой. Им ведь вынь да полож каждый месяц раскрытое преступление. А где его взять? Вот и приходится… Да за мою мизерную зарплату вообще работать не стоит.

— А как же справедливость, законность?!

— Необходимость сильнее закона. К тому же законы несовершенны. Я всегда стараюсь поступать целесообразно. Это, кстати, и справедливо!

И ухмыльнувшись, милиционер ушёл. Вдруг рядом у торгового ларька раздались крики.

— Что случилось? В чём дело?

— Да вот, не хочет деньги возвращать! — возмущался пожилой мужчина. — Обманула меня, всучила негодный товар.

— Иди, иди, — парировала продавщица.

— Плюнь, в самом деле, — сказал кто-то.

— Да наплевать мне на деньги! Я несправедливости терпеть не могу! Мне принцип важен!

— Какой ещё принцип? — усмехнулась торговка. — Сам не знает, чего хочет. Сумасшедший!

— Обманула меня, да ещё насмехается. В душу мне плюнула! Чтоб ты сгорела со своим ларьком, сволочь. Убить тебя мало.

— Вы слышали, слышали? — заверещала продавщица. — Он меня ещё и оскорбляет.

— Стоит ли так расстраиваться из-за пустяка?

— Ты не понимаешь! Она же, гнида, в наглую закон нарушает!

— Я по справедливости поступила, а он требует по закону.

— Не всякий закон справедлив. Попросите прощения, и она вернёт деньги. Так будет справедливо.

— Я теперь ради справедливости не прощу, чтоб других не обманывала.

— На, подавись! — Продавщица швырнула деньги и плюнула в сторону мужчины .

— Можно к вам обратиться, — услышал Дмитрий голос и обернулся. Перед ним стоял интеллигентного вида молодой человек.

— Не могли бы вы оказать помощь молодежи в воспитании её нравственности?

— Чем же я могу помочь? — изумился Дмитрий.

— Вы можете сделать материальный взнос на воспитание нравственности.

— Разве для того, чтобы быть нравственным нужны деньги?

— На всё нужны деньги, — разочарованно произнёс молодой человек и отошёл.

К киоску подошли две девушки.

— Скука смертная, — сказала одна из них, задумчиво рассматривая товар. — Купить что ли трусики, лифчик, чулочки, да принарядиться?

Вдруг раздался истошный вопль.

— Я люблю тебя, люблю! — кричала чья-то душа. — Понимаешь ли ты это?!

Удивлённый, Дмитрий оглянулся и увидел на дороге лежащего человека. Прохожие обходили его. Дмитрий подошёл и помог лежащему встать. Тот оказался пьяненьким.

— Жизни нет, нет жизни, — бормотал мужик будто во сне. — Не было и не будет. … Всё. … Конец. … Тупик. ... Прошла жизнь, будто не было вовсе. … Хотел, понимаешь, много хотел сделать, да всё откладывал. … Суетился… а главного так и не сделал. … А теперь уж и не успею. Ну и зачем тогда жить? Просто доживать, потому что смелости умереть не хватает?

Внимательно посмотрев на Дмитрия, мужик сказал:

— Вот ты, профессор, кандидат наук… чего ты здесь сидишь? … Я тебе скажу откровенно... Неудачи, одни неудачи. Вся моя жизнь превратилась в экскремент. Уже просто интересно, чем это кончится. Давай выпьем, а? … У меня есть дочка. Ей двадцать восемь. У неё хорошая фигурка. Я тебе её подарю. Живи с ней, живи. Я люблю тебя и дарю тебе дочку. Пойдём выпьем, а?

— Зачем?

— Затем, что не знаю, куда деться от мыслей этих. Пристали как мухи. Вот и пью. Теперь понял почему. Денег нет, работы нет, семьи нет, дома нет. Хотишь живи, хотишь помирай. … Нет, так нельзя жить, нельзя. Надо думать о будущем.

— И что же такое будущее?

— Ты прости меня. Ладно? Простишь? — бормотал мужик. — А может, это я во всём виноват? … Только зачем всё это? … Мне сорока нет. А здоровья нет. … Жизнь прошла. … Я умереть хочу. … Жить больше невмоготу. … Я говно, комитетчик, сволочь. … Ты меня застрелить хочешь? У тебя есть «макаров»? Надо подставить к груди, вот сюда, в левый желудочек. В правый не поможет. И конец. И будет хорошо.

Подошла пьяная баба.

— Ты сегодня трезвый, а вчерась на ногах еле стоял, — обратилась она к Дмитрию, приняв его за собутыльника. — Лёлика не видел? Он тебя искал, чтобы бутылку на двоих распить.

Не ответив, Дмитрий отошёл от несчастных пьяниц.

Он бродил по каменному лабиринту города, без цели, без желания, задавая себе вопрос зачем, для чего эта жизнь, этот абсурд, борьба, жажда призрачного счастья, свобода… для чего? Ему некуда идти и не к кому. C тоской и завистью смотрел он в окна освещённых квартир, подолгу наблюдая, как мечутся тени в красном свете, и завидовал им, понимая, что стал добровольным пленником одиночества, продолжая желать тепла и уюта, и отчетливо сознавая, что независимость и привязанность несовместимы.

“Никто и ничто не избавит людей от одиночества!”

Ему до боли было знакомо чувство, когда у тебя нет дома и никто нигде тебя не ждёт, никому до тебя нет дела, это горькое ощущение неприкаянности, когда ты никому не нужен и никто не нужен тебе, словно тебя нет, нет для этого мира, никто тебя не замечает, ты свободен от всех и все от тебя, ты словно случайно залетел на эту планету, и никто не видит тебя, словно ты невидимка, идёшь будто в пустоте и смотришь на мир извне, глазами пришельца.

“Совсем как «степной волк». Куда там! Бездомный пес — вот я кто. Никто меня не любит. Никому не нужна моя любовь. Но без любви … без любви я не ощущаю себя, не чувствую мир, словно у меня нет чувств. Никому я не нужен на этом свете. Никому!”

Он присел на скамейку, и вдруг на колени ему прыгнула кошка. Она взглянула на него, и так проникновенно, в зеленых глазах её было столько тоски…

Она свернулась на коленях и заурчала. Приятно было её тепло. Он обнял кошку руками, защищая от холодного ветра, и она заглянула ему в глаза. В них он прочитал благодарность. Он был ей нужен! Нужен! Она хотела к нему. А глаза такие одинокие!..

Он вспомнил, что в сумке остался бутерброд с колбасой. Вынул, разделил пополам и дал кошке. Она с жадностью набросилась и тотчас съела. Тогда Дмитрий отломил ей ещё, потом ещё. Но кошке всё было мало. Она заглядывала в глаза, мурлыкала, тёрлась о ногу. Она хотела есть, и, не стесняясь, просила об этом. Тут только Дмитрий заметил, что кошка беременна.

“Она слушает зов природы. А чей голос слушаю я? Чем я могу помочь бедной беременной девочке? Ничем. А мысли мои ей не нужны. Да и никому не нужны!”.

На скамейку присела женщина.

— Вам нехорошо? — спросил Дмитрий, заметив, какое бледное у неё лицо.

— Муж у меня сегодня умер. Повесился на работе, — сказала женщина отрешённо, и тяжело вздохнула. — Лежит сейчас где-то холодный... А я не знаю, что и делать… Надоел он мне в последние дни. Пил всё. Говорил, жить не хочу, не могу жить. А ведь ему только сорок недавно исполнилось.

Подбежала собака.

— Вот, приютила, — сказала женщина, погладив собаку. — Хотя муж был против. Пёс этот ещё щенком жил в нашем подъезде на площадке пятого этажа, жильцы его подкармливали. А когда стал кровью ходить, решили извести его люди. А дочь у меня собак очень любит. Однажды ночью, как услышала вой, так выбежала в ночной рубашке... А на пса уже шли с палками, хотели выгнать из подъезда. Так она собой заслонила. Так вот и живёт он с нами уже год. Как приду домой, он так радуется, так радуется... Дочка говорит, что люди друг другу так не радуются, как собака, от неё и на душе хорошо. А без собаки скучно, плохо. Надо же о ком-то заботиться. Он ведь под машину попал, так я его выходила, от смерти, считай, спасла. Так жалко было, так жалко... А ведь без жалости человек не человек!

Увидев ползущую по тротуару гусеницу, женщина подняла её и на листке перенесла на траву.

— Куда ты, глупышка. Раздавят же. Жалко!

Дмитрий удивился, встал и пошёл дальше бесцельно бродить по улицам.

— Подайте бедному несчастному бездомному, изнурённому реформами и подорожаниями вечно голодному коту.

В большой бумажной коробке спали вместе несколько котят и щенков, а две взрослые кошки сидели привязанные за шею веревочками, рядом лежал кот.

— Подайте на корм животным, добрые люди.

Дмитрий остановился.

— У нас в приюте сорок животных, — пояснила хозяйка. Кошечки обернули симпатичные мордочки. — Одну мне подбросили, она добрая, а вот вторая злая. Ребята тут хотели пошутить, протянули крупную купюру, так она вцепилась зубами, и не отпускает. Они её по всякому упрашивали, но она так и не выпустила. Пришлось мне челюсти ей разжимать.

Дмитрий погладил "добрую" кошечку.

— Возьмите котёночка. Видите, какой он красивый, и просится к вам, хозяина хочет, чтобы его кто-то погладил, приласкал, накормил. Возьмите.

— Кто бы меня взял, — с грустью сказал Дмитрий. — Наплодили, а теперь мучаются…

— Да что кошки, детей родят, а потом топят в реке как котят слепых.

Двое прохожих бросили в коробку несколько монет. Тут же подошёл в рваной куртке мужик.

— Ну что, набрала на опохмелку? — спросил он.

— Пожрать мне купи чего-нибудь, — ответила женщина, и протянула полученное для животных подаяние.

— Эй, послушай, — окликнул Дмитрия затрапезного вида мужчина. — Купи книгу. Пожалуйста. А то на опохмелку не хватает. Про жизнь королей. Очень интересная. А может, Достоевского хочешь? Ещё есть книга об Истине. Купи. Не дай помереть с голода.

— Прости, нет у меня денег. А до Истины хочется докопаться самому.

Какой-то молодой человек сунул в руки Дмитрию листок. "Ответь себе на вопросы: Сколько мне лет? Сколько я зарабатываю? Чего я достиг? Какие у меня перспективы? Если ответы Вас не устраивают и Вам от 20 до 55 лет, то приходите по указанному ниже адресу".

“Мне сорок лет — критический возраст. Лучшая половина жизни позади. Чего я достиг? Ничего! Какие у меня перспективы? Никаких! Не создал я ничего, чем мог бы жить последующие годы. А если нечем жить, то и незачем. Чем оправдаюсь перед Вечностью? Первую половину жизни я жил, словно готовясь к подвигу. Если сейчас ничего не совершу, то не совершу никогда. Жизнь пошла под уклон. Пока есть силы, нужно что-то сделать. Но что? Что я должен сделать в этой жизни? Воплотить себя? Но в чём? В детях? А сам-то я где?”

"Что происходит?" "Где жена?" "Как с деньгами?" "Сколько можно?" "Чем это кончится?" — кричали рекламные плакаты.

— Да что они, в самом деле, издеваются?! — со злостью прокричал Дмитрий и запустил камнем в рекламный щит.

"Вы хотите денег? — вопрошала симпатичная девушка. — Доверьтесь нам. Думать о деньгах наша профессия".

— Скажите, пожалуйста, является ли ваша жизнь постоянной борьбой за выживание? — Перед Дмитрием возник молодой человек, протягивающий листовку. — Часто ли вы размышляете о смерти, болезни, боли и печали, о неудачах прошлого? Бывает ли так, что у вас появляется одна мысль, которая завладевает вами на несколько дней?

— Да.

— И какая?

— Какой во всём этом смысл.

— Когда человек ищет ответ на вопрос что делать, он должен искать причину вопроса. Признайтесь, вы иногда полностью не в состоянии постичь суть вещей?

— Да, наверное.

— Не ужасает ли Вас мысль о смерти или даже напоминание о ней?

— Нет.

— А бывают ли у вас периоды грусти и подавленности без всякой очевидной причины, ощущение, что вам всё снится, когда всё вокруг кажется нереальным?

— Вот сейчас, например.

— Отлично. Тогда вам просто необходимо купить нашу книгу, в которой вы сможете найти ответы на многие волнующие вас вопросы.

— Вообще-то я ищу работу.

— Если хотите научиться зарабатывать, вам нужно научиться технологиям, которые изложены в этой книге. Самый лёгкий и наиболее дешёвый путь улучшить вашу жизнь, это купить нашу книгу. Благодаря ей, вы узнаете, как повысить коэффициент интеллектуальности, научиться быть счастливым, изменить свою судьбу.

Дмитрий с недоверием посмотрел на молодого человека.

— Но у меня нет денег, я безработный.

— А вот чтобы научиться всегда иметь деньги, нужно купить и прочитать нашу книгу.

— Разве работать нужно для того, чтобы всегда иметь деньги?

— А для чего же ещё? Главный фундаментальный принцип — "выживай"!

— Но если выживание превыше всего, тогда зачем кидаться в ледяную воду спасать ребёнка, если сам можешь утонуть?

— Если вы прочитаете нашу книгу, то вы постигните технологию, которая поможет вам найти оптимальный вариант ответа.

— Когда необходимо спасать утопающего ребёнка, нет времени рассчитывать наиболее оптимальный вариант, и поступаешь, как подсказывает сердце. Вы, если я правильно понял, обращаетесь к разуму. Но ведь бывает, что разум предлагает рациональное решение, а сердце говорит, что это не по совести.

— Когда человек поступает оптимально рационально, он достигает оптимального душевного здоровья.

— Если это так, значит и душа рациональна?

— Душевное здоровье зависит от рациональности.

“Они проповедуют уход от этических проблем в бездну рациональности?”, — подумал Дмитрий, и спросил: — Что же, по-вашему, следует слушать: голос разума или голос сердца?

— Лучшее решение любой проблемы это решение, которое обеспечивает наибольшее благо для наибольшего числа людей. Но достижение наибольшего блага может также потребовать и какого-то разрушения. Например, новое лекарство, которое спасает многие тысячи жизней, но убивает одного человека, можно считать приемлемым лекарством.

“Интересная арифметика”.

— По-вашему, можно замучить одного ребёнка для блага всего человечества? Что же это за весы такие? А может, это новый Христос, а вы его как тварь подопытную истерзаете. Может быть, он один и должен спастись, возможно, он один достоин будущего, а не всё человечество. Не может быть благого убийства, не может!

Нисколько не смутившись, молодой человек ответил:

— Это трудно, научиться поступать рационально и для себя, и для семьи, и для общества, и для человечества. Для этого вам нужно купить нашу книгу. Чтобы быть наиболее успешным, нужно очистить свою память от груза неприятных воспоминаний. Мысли о прошлых потерях и расстройствах только мешают жить. Надо освободится от всех болезненных воспоминаний, и вы перестанете совершать ошибки.

— Но я не хочу забывать! Это всё моя жизнь!

— Воспоминания о боли мешают поступать рационально. Наградой за действие, способствующее выживанию, является удовольствие.

— Но ведь отречение Петра и предательство Иуды не принесло им удовольствия! А как же Христос, который пожертвовал своей жизнью за людей?

— Если хотите, так умирайте. Мыло и верёвка вон там.

Шутка показалась Дмитрию грустной. “Всё ясно: цель этих разговоров продать книгу”.

В глаза бросилось красочное объявление. Агентство недвижимости набирало сотрудников. Когда Дмитрий пришёл по указанному адресу, его принял сам директор агентства.

— А ты чего делать умеешь?

— Вообще-то я по образованию юрист.

— Очень хорошо. Скажу тебе откровенно, мне нужен помощник, который лишил бы меня проблем с судебными претензиями моих клиентов. Я торгую недвижимостью, и нужно так составить договор, чтобы бублик оставался мне, ну а дырка... сам понимаешь.

— Но ведь это мошенничество!

— Так я за это тебе плачу.

— Нет, простите, не могу.

— Ты что, правильный?

— Да, мне принципы дороже денег.

— Я сам начинал как честный, но очень быстро понял, что больших денег законным путем не заработать. Бизнес дело нечестное. А если ты честный, то не лезь в бизнес. Да, я вор, я нечестный человек. А честным бизнесом у нас заниматься невозможно. Вот я хочу быть честным, а не получается. То бандиты наедут, то милиция, и со всеми делись, всем плати. А не поделишься, будут проблемы по полной программе. А где взять? Украсть. Все так делают. Если бы мне подсказали, как можно зарабатывать и при этом не обманывать, я бы сразу этим занялся.

— Неужели нет честных людей?

— Есть, только эти честные очень быстро превращаются в нечестных. Если тебя обманывают, то и сам вынужден обманывать, если не дурак. Таков закон жизни: либо приспособишься, либо умрёшь! Да, я обманываю, но только тех, кто заслуживает быть обманутым, и никогда в жизни не обманывал людей, которых нельзя обманывать, а только тех, кто достоин наказания. Слабый должен погибнуть — таков закон выживания. Естественный отбор. Даже в генах есть ген-господин и есть гены-рабы. В каждом из нас сидит Раскольников. Вот ты не можешь убить, а я могу. Потому что я не тварь дрожащая, а право имеющий. Потому у меня есть всё, а у тебя ничего.

— Мне совесть дороже богатства.

— Если ты такой умный, то почему такой бедный?

— Потому и бедный, что умный.

— Богатый человек — умный человек.

— Мудрый к богатству не стремится.

— Знаю я таких: когда заработать не удаётся, остаётся довольствоваться самооправданием, что, мне, мол, только духовное нужно. Для меня деньги уже не имеют значения, а служат лишь оценкой моих достижений. Я считаю себя человеком исключительно добрым и справедливым. Я никогда не возьму грех на душу и не стану отнимать у человека жизнь… хотя, отбирая у него жильё, вольно или невольно беру на себя решение его судьбы. Но зато я человек верующий!

— Но ведь нельзя быть верующим и совершать преступление!

— Почти каждый преступник глубоко верующий человек. Меня люди много в жизни обижали, но я не озлобился и не совершал таких поступков, чтобы за них потом раскаиваться. Если я верующий человек, то я должен искупить своё воровство. Ибо будет суд, и от суда не уйдёшь. И будет у тебя на правом плече сидеть белый ангел, а на левом чёрный; и чёрный будет свидетельствовать о твоих злых делах, а белый о добрых. Но слово чёрного ангела в сотни раз сильнее. А значит, подавать я должен не по воскресеньям, а каждый день, и ровно столько, сколько украл.

— А другой работы у вас нет?

— Нам нужен ночной сторож.

— Согласен.

— Тогда прямо сейчас и заступай. Но на всякий случай сразу пиши заявление об уходе. У нас все так работают. Если ты на меня работаешь, то должен делать всё, что я тебе прикажу. Раньше как было: ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак. А теперь: я начальник — ты говно. Устраивает?

— Нет.

— Тогда гуляй.

“Везде одно и тоже, — думал Дмитрий, выходя за улицу. — Тошнит от такой жизни. Неужели деньги правят миром? А может, правда жизни в том, чтобы жрать? Нет, лучше уж было вовсе не познать Истину, нежели вновь начать жить заботами тела. Нет, не могу переводить себя в деньги. Сокровище моё в душе! Я располагаю универсальным счастьем — любовью и верой!”

"Работа для тех, кто хочет иметь", — гласила надпись на рекламном плакате.

“Все хотят только иметь, — с грустью подумал Дмитрий. — А я вот хочу быть! Быть! Но кем?”

Он решил всё же зайти. В тесном помещении собралось много людей, и видно было, что люди эти давно без работы.

Появилась миловидная женщина.

— Ваша работа состоит в том, чтобы любыми способами сбыть товар. Нужно убедить человека, что без этого предмета ему не обойтись, даже если ваш товар ему совершенно не нужен. Нужно убеждать, давить на психику, делать всё что угодно, ни перед чем не останавливаться, чтобы сбыть товар. Не давайте клиенту ни секунды на раздумье, безостановочно говорите. Помню, как мы сбывали обыкновенные дипломаты, обтянутые дермантином, и уверяли покупателей, что они сделаны из натурального апофигена. Ни один не задал вопрос, что это за материал такой.

“И тут обман. Как я устал от лжи! Все норовят обмануть друг друга. А я уже не могу жить без правды, она для меня как воздух. Но возможно ли жить честно среди обманщиков? Они просто не поймут твоей правды, примут за слабость. Надо защищать себя, иначе сожрут!”

— Искусство продажи сродни искусству обольщения, — продолжала миловидная женщина. — Ничего страшного, если вы преувеличите значимость продаваемых товаров и наделите их свойствами, которых они не имеют. Главное — продать товар! В нашей практике был случай, когда мужчина вступил в близость с женщиной, настолько проникся её доверием. Да, не смущайтесь, и трахнуть можно, если потребуется! Если хочешь заработать, для этого все средства хороши!

“И здесь то же, что и везде, — разочарованно сказал себе Дмитрий и вышел из зала. — Все заботы о том, как выжить. Надоело! И зачем? Ради того, чтобы все силы и мысли посвящать необходимости выжить? Глупо. Никакого смысла! Да, самая большая Тайна — то, что жизнь бессмысленна! И её надо тщательно скрывать, чтобы у людей не пропало желание жить. Когда был молод, всё виделось в перспективе, я развивался, и со мной развивался весь белый свет. Была цель — подняться на вершину. И вот я на вершине своей жизни. Что же дальше? Не может же быть целью спуск в старость?! Не легче ли броситься с вершины, чем пытаться со страхом мучительно сползать задом вниз? Нет! Только вперёд! Но куда? Передо мной облака. Нет, они подо мной. Впереди только звёзды! Холодные блестящие капельки слёз, застывшие в холоде равнодушного к чужим страданиям космоса.

Всё повторяется. Причём абсолютно бессмысленно. Зачем жить, если изменить ничего невозможно? Мир по сути неизменен, и люди тоже. Они глупы и ленивы, думают исключительно о брюхе, подчиняясь заботам насыщения и опорожнения. Нет, животные лучше. Они хотя бы не мнят из себя совершенства творения, они смиренны и покорны, а главное в них отсутствует самодовольство.

Жизнь чепуха какая-то! Чья-то несусветная глупость!

Продать бы всё что осталось и уехать в кругосветное путешествие, чтобы уже не возвращаться, умереть где-нибудь на необитаемом острове или просто утонуть в океане.

Ради чего жить? Чтобы оставить после себя продолжение? Но зачем оно? В чём смысл бесконечного продолжения и моя роль в нём?

Нет, всё подчинено какой-то цели, во всём есть смысл, всё дано мне зачем-то, для чего-то. Но вот для чего?!

Невозможно без цели, пусть даже иллюзорной, пусть даже придуманной, но без цели в жизни нельзя, никакого счастья и радости, пусть даже цель эфемерна, но без неё жизнь как еда без специй. Зачем что-либо делать, если не знаешь зачем?”

— Эй, Крестовский, как поживаешь?— Какой-то человек, улыбаясь, смотрел на Дмитрия. — Как дела?

Дмитрий узнал своего школьного приятеля.

— У меня нет дел.

— А я, вот, бегаю, суечусь, бабки заколачиваю. Нет покоя. В прошлом году на машину набегал, так украли. Ну а ты чем занят?

— Летаю.

— Ты хотел сказать гуляешь?

— Это другие гуляют, а я летаю. От счастья.

— А сейчас где?

— Между небом и землёй.

— Ну а если серьёзно.

— Везде. До недавнего времени преподавал.

— Да, у тебя всегда с мозгами было лучше. А я вот пашу на двух работах. Утром встаю без будильника ни свет ни заря, бегом на первую работу, затем на вторую, чтобы семье побольше заработать. Домой прихожу в половине двенадцатого, поем и сразу в койку. Крутишься как белка в колесе, жизни не видишь. Дома почти не бываю. Жену свою вижу раз в неделю: прихожу — она уже спит, она приходит — я уже сплю. Так и встречаемся раз в неделю: посидим, посмотрим друг на друга, а говорить не о чем. Прихожу усталый, и уже ничего не хочется, еле на ногах стою, а жена спрашивает, когда я буду выполнять свои супружеские обязанности. Пытался ей объяснить, что или деньги нужно зарабатывать или любовью заниматься, а на то и на другое сил не хватит. Спина вся изболелась. Ну а ты как? Женат?

— Да, но живу один.

— Счастливый человек!

— Почему?

— Потому что свободен.

— Ну а ты чего добился в жизни, кем стал?

— Как кем?.. Отцом семейства своего. А кем ещё?

“Да, каждый стал тем, чем он был!”

— Завидую тебе, можешь жить, как хочешь, работать только на себя.

— Я безработный.

— Ну… я тебе завидую. Только талантливые люди могут позволить себе не работать. А с деньгами как, хватает?

— Нужно научиться довольствоваться малым, тогда будет хватать.

— Тебе легко говорить, ты один. А мне на всю семью надо зарабатывать. Сколько денег не принесу, всё мало — детям нужно и то, и то.

— Деньги и часы — вот что мешает человеку чувствовать себя счастливым.

— Ну про часы, я пожалуй, соглашусь, а вот без денег... без денег я не чувствую себя человеком. Что за жизнь, когда карман пуст?

— Надо жить духовным.

— Ну, ты феномен! Я такого человека ещё не встречал. Впрочем, ты всегда был немножко ненормальным, не как все. Всё мечтаешь, фантазируешь. Пора бы твердо на землю встать.

— А зачем? Мне и так хорошо. Летать интереснее.

— А я, когда работы нет, места себе не нахожу. Стоит только вывалиться из привычного ритма, чувствую себя словно не в своей тарелке. Это же ненормально, когда здоровый мужик сидит без дела.

— А в чём для тебя смысл жизни?

— Летом у меня дача, огород. Когда человек работает, ему некогда размышлять над смыслом жизни. Да и зачем? Вот ты живёшь один и можешь делать всё что захочешь. А я не имею даже возможности выспаться днём, когда дома дети. Времени свободного нет, всё суетишься: то поиграть с детьми надо, то уроки проверить, то зашить, то починить. Тебе меня не понять, ты живёшь сам по себе. А мне работу выбирать не приходится, было бы на что хлеба детям купить, у меня ведь их двое.

— Можно сказать, ты не зря жизнь прожил.

“Он словно оправдывается семьёй и детьми, понимая, что большего сделать не может. Живёт без надежды, без веры, без мечты. А у меня есть мечта — вот что делает меня счастливым! Я сохранил аромат ожиданий юности, ощущение светлого будущего”.

— Значит, ты в семье нашёл смысл своего существования?

— Я предпочитаю такими вопросами не задаваться. Просто живу. Надо быть нормальным как все, иметь семью, детей, тогда некогда будет скучать. А ты рассуждаешь как одинокий или больной человек.

“В сравнении с его жизнью, моя кажется никчёмной, но я ощущаю её наполненной, только иным смыслом”.

— У каждого своё счастье, своя судьба. Помнишь одноклассника Володьку? Живёт один, страдает от одиночества. Я за него переживаю.

— Если будешь за всех переживать, долго не проживёшь.

— Он погибает, и я хочу спасти его.

— Ты что, господь бог?

“Какой я счастливый, что свободен от необходимости жить с нелюбимой женой, свободен от нелюбящей жены! … Хотя всё-таки ревную, что никто меня не любит. И пусть я завидую чужому семейному счастью, однако не желаю его!”

Лицо школьного приятеля вдруг стало серьёзным.

— Знаешь… Не хотел говорить… Ну да что там… Вот всё вроде у меня есть… А радости нет. Нет радости. Понимаешь? … Так вот и живу. Тружусь для семьи. А для себя... — Товарищ по школе совсем помрачнел. — Чувствую, не то что-то, не туда иду, чего-то хочу, а чего — не знаю. Иногда хочется сесть за руль и врезаться в стену на полной скорости...

Минуту они задумчиво молчали.

— Всё, жизнь пошла под гору, — печально заключил одноклассник.

“Да, спускаться тоскливо. Невысокая у него горка. Впрочем, каждый выбирает по себе. Я выбрал трудную вершину, и потому жизнь моя ещё на подъёме, я ещё жду, ещё надеюсь”.

— А я уже ничего не жду от жизни. Жена меня уже не хочет, а с любовницей я жить не могу, это плохо. Нашёл девочку для секса, приплачиваю ей. В религию, вот, ударился. Пытался о смысле жизни думать… да только голова разболелась, бросил. Обидно, старый уже. Эх, начать бы всё сначала, исправить... — Приятель горестно вздохнул. — Всё, пора бежать домой, а то жена заругает. Пока.

“Странно, — думал Дмитрий, оставшись один, — рядом с ним я почувствовал, что завидую себе. В отличии от него, я ничего не хотел бы менять в прожитом. Я счастливый человек! Я свободен! И никогда уже не вернусь в плен суеты! Или никогда не говори никогда? Мелочи суеты липнут как грязь. Заботы, проблемы… Хочется освободить душу от тела!”

Он ещё стоял в раздумьях.

“Самые тяжёлые времена моей жизни, когда я не знал куда идти. Назад пути нет, и остановиться не могу. Попытки устроиться безнадёжны! Жить как прежде уже не смогу, да и не вижу смысла. Позади пропасть. Чтобы продолжать жить любовью, нужно стать сумасшедшим, во всяком случае, в глазах окружающих. Только став сумасшедшим, заметишь то, чего не замечают другие”.

Проходя мимо кафе, он остановился перед зеркальной витриной и смотрел на себя, узнавая и не узнавая.

“Зеркало с укором смотрит на меня, молча наблюдая как старею я, как проходят глупо годы без любви, требуя осмыслить прожитые дни, задавая вечный мне всегда вопрос: для чего живу я, и зачем я рос? в чём предназначенье у моей судьбы? чем я наполняю годы, дни, часы? стану ли достоин счастья бытия, иль умру в запое, тем предав себя? воплощу ли делом давние мечты, или оправдаюсь ленью суеты? Что же ты такое — зеркало моё: отраженье лика или Суть всего? Смотришь беспристрастно вроде бы на всех, заставляя видеть потаённых грех. Почему с волненьем я смотрю в себя, словно это кто-то вроде и не я? Сквозь тончайшей ртути на стекле налёт из другого мира виден мой полёт, или прозябанье в скуке, мелкой лжи, убивая ленью лучшей жизни дни. Не простит никто мне бегства от себя. Нету оправданья пустоте бытия. Час давно мой пробил — так смелей вперёд. Веры стань достоин, не живя уж в долг! Всё сейчас творится, сделать сможешь ты, только лишь поверив делом суть мечты. Не прошу уж боле жизни я в кредит. Кто себе не верит, тот и не свершит!”

Дмитрий вдруг увидел себя извне — с той стороны зеркального стекла — наблюдая за происходящим словно из другого мира. Он видел, как люди радостно уплетали гамбургеры, улыбались, жевали жареную картошку, пили коктейли. Глядя на них, Дмитрий вдруг ощутил, что голоден как бездомный пёс. Денег у него не было, а просить подаяния не хватало смелости. Уставшие ноги ныли. Он зашёл в кафе и присел за свободный столик. Вокруг сидели жующие челюсти, улыбающиеся сытые физиономии. Из динамиков лилась музыка вперемежку с рекламой.

Запах шоколада и ванили не выпускал из своих объятий. В витрине были выставлены самые разнообразные пирожные: любимые корзиночки, безе, трубочки с кремом, наполеон, буше, и много-много других.

— Что бы такое заказать? — За соседним столиком беседовали две дамы. — Есть не хочу, но чего-нибудь вкусненького, необычного попробовать.

— Я никак не могу удержаться от сладенького. Мой говорит, толстая стала как репа.

“Жрут они жрут”.

— Худеть надо. Могу посоветовать тебе прекрасную методику. Всего неделя, и сбросишь пятнадцать кило. И самое главное голодать не надо. Называется: "Ешьте, чтобы худеть".

— Я пыталась, целый день голодала, а потом не выдержала и наелась на ночь блинов с малиновым вареньем. Так, поверишь, всю ночь потом заснуть не могла.

— Тогда купи поглотитель жира. Есть можно что угодно и сколько угодно, и при этом ничуть не толстеешь. Или можно ещё отсосать жир.

— Если не заниматься готовкой и хождением в магазин, целый день ходишь как неприкаянная, не знаешь чем себя занять.

“На что потратить мне остаток жизни: на пьянку, на молитву, на еду? Ищу ответа и не нахожу. Уходят годы, не остановить. Но надо их чему-то посвятить?! Чем вспомнится мне этот год прошедший: любовью, горем или сбывшейся мечтой? И в чём найду душе своей покой?”

— Тут я купила новый крем, так поняла, как много потеряла в жизни.

“Ищу я оправданья — не награды. Весну и лето не вернуть зимой. Цветенью вишни не всегда мы рады. Как грустно наслаждаться красотой, которая исчезнет не со мной. Уходят года, опадает цвет. Увы, не вишня я, мне годы не вернут надежд. Грядущая весна мечтою не обманет. Весна настанет, хоть меня не станет”.

— Я уже устала покупать. Всё надоело! Даже деньги тратить.

“Лишь творчество спасенье от хандры. Когда творим, всегда мы молоды. И пусть иллюзия — надежда и мечта, желанье жить дают они всегда”.

— Может, на Канары полетим отдыхать?

“А что важнее: жить иль умереть? Прошу тебя, о, бабочка, ответь!”

— Не знаю. Мой машину купил новую, обкатать надо.

“Исчезнет всё. К чему тогда старанья, мечтания, страдания, терзанья?”

— А какие я себе классные серёжки купила, лопнешь от зависти.

“Но жизнь зачем-то всё-таки дана?!”

— Недавно я тут опять объелась шоколадом.

“Не для Чего, а Почему она!”

— Плюнь. Хорошего человека должно быть много.

“Пусть опадает вишни белый цвет. В том, может, заключается ответ?”

— Я так переживаю из-за своего веса.

“А может быть, ответа вовсе нет?”

— Живи и радуйся — вот мой тебе совет!

“Я не могу не думать, не искать, как не могу не жить, не сознавать. Пусть буду нищ, и голоден, и гол, но душу не продам за брюха сытость, и не отвергну вдохновенья милость, ведь это всё равно что сесть на кол. Нет выбора у пленницы-судьбы: иль быть собой или не быть уж вовсе. Я не могу предать своей мечты. И жить, чтоб жрать, я не могу уж больше”.

— Пошла я тут в магазин, выбрала себе понравившуюся вещицу. Я ведь не работаю, так надо себя чем-то развлекать... "Ничто не помогает. Одиночество так мучительно. Пустота беспросветная. И зачем живу?! Не знаю" ... Пришла домой, надела, а мне мал?. Я обратно в магазин, обменяйте... "Так любви хочется" ... Это не моё, мне нужно поуже. А он отвечает... "Нет любви!" ... Есть только меньшие размеры… "А без любви и счастья в жизни нет" … Можем вернуть вам деньги... "Не в деньгах счастье!" ... Мне кофточка нужна, а не деньги... "И зачем мне деньги? На них любовь не купишь!" … Ничем не могу, говорит, помочь… " Любовь за деньги не продается!" … Ну и пошла я домой расстроенная. Весь день переживала... "Плакать хочется от одиночества" ... Так вот и маюсь изо дня в день…

“Жизнь без смысла — ужасная мука. А со смыслом — прекраснейший труд. Ведь для счастья немыслима скука. Лишь с любовью мечты оживут!”

"Знаете ли вы, что всю вашу жизнь может изменить... — “И что же?” — ...одна обёртка от бульонного кубика...."

“Жизнь тает, словно снег в ладони. И невозможно прошлое вернуть. И тело всё доступней боли. Душа же просит счастья хоть чуть-чуть!”

"Ты хочешь стать счастливым? — “Конечно!” — Купи три шоколадных батончика, и ты узнаешь вкус счастья".

“Я не знаю, чего мне желать, и не знаю к кому обратиться. Я могу только втайне мечтать и вдали ото всех помолиться. Только Он знает муки мои. Только Он весь меня понимает. Только Он верит: мысли чисты, — и поэтому мне помогает. Не могу ничего попросить, потому что я знаю наверно: дастся то, чтобы мог я любить всех людей на Земле непременно. Очень мудро Он любит меня, просьбы те лишь мои исполняя, что прошу только не для себя, и любовь на Земле умножая. Не постигнуть мне мудрости той, коей Он благодать совершает. И приму потому я любой дар, что Он для меня посылает. Я любовью наполнен Его. В ней мечтаю сполна раствориться. От Него я хочу — ничего! Только верить, любить и молиться! Я всецело послушен Тебе. Дай мне, Господи, силы и веру, чтобы мог различить я в беде благодать как любви Твоей меру. Я любовью наполню житьё, про себя Твой завет повторяя. Посылай только больше её, на Земле без любви нету рая. Я раздатчиком стану Твоим, в доброту и в любовь превращая всё, что Ты мне послал-подарил для людей всех от края до края. Всё что только смогу я принять, став сосудом Твоей благодати, у меня никому не отнять. Жизнь отдам я любви Твоей ради. Знаю, внемлешь моим Ты словам, и мечты все мои Ты исполнишь. Всё что дашь — людям сразу раздам, и тотчас вновь меня Ты наполнишь. Стать посланцем Твоим я хочу. Но по правде ещё не достоин. Испытай! — если надо умру, как Иисус был Тобой удостоен. Всё приму: пораженье, беду, клевету, оскорбленья, изгнанье. Никогда я Тебе не солгу, чтоб найти у Тебя покаянье!”

В кафе зашла старушка, и, извиняясь, стала предлагать какие-то книги.

— Может быть, вы купите? — обратилась она к Дмитрию. — Это книги из моей библиотеки. Всю жизнь собирала. Денег не хватает на лекарство. Больная сестра-дурочка одна дома сидит.

Почему-то Дмитрий испытал стыд от того, что пожилая женщина стоит перед ним, и, унижаясь, пытается продать, быть может, самое дорогое.

— И не жалко вам своих книг?

— Что поделать. Жизнь прожили, так и не узнав счастья. Неужели везде так?

— А что, по-вашему, счастье?

— Это когда делаешь добрые дела. Я верю в то, что Господь посылает всё к лучшему. И если я пойму, что всё дарованное мне есть благо, то сумею и воспользоваться им.

— Не надоела вам такая жизнь?!

— И не такое пережили, и ничего. Я уж восьмой десятой доживаю. И ещё пожить хочу. В жизни ни разу ни болела, у меня даже медкарточки нет.

— Но зачем жить, если приходится страдать, если ничего хорошего в жизни не ждёт?

— А просто так. Кушать, гулять. Ради этого и стоит жить.

Вдруг раздался громкий голос телеведущего:

— Сегодня в аэропорту террорист захватил воздушный лайнер. Террорист сообщил полиции, что к крайним действиям его подтолкнуло безразличие со стороны чиновников, к которым он ранее обращался. Другой террорист, захвативший вчера вечером в заложники семью дипломата, требует освободить из тюрьмы своих осуждённых родственников, которые, как заявляет террорист, невиновны. Террорист обещает, что если они будут освобождены и в дальнейшем не будут преследоваться по закону, то он освободит заложников, после чего покончит с собой.

“Неужели для него торжество справедливости дороже собственной жизни?!”

— Ещё один террорист проник в детский сад и захватил в заложники малолетних детей. После переговоров большая часть детей была отпущена. До сих пор непонятно, почему террорист это сделал. Известно лишь, что в этом детском саду работает его жена и находятся его дети.

“Так в этом-то и разгадка!”

Вдруг возникло ощущение, будто он словно пришелец наблюдает за происходящим, понимая и не понимая что происходит.

“Я смотрю на себя с далёкой Звезды, где когда-то, возможно, поселимся мы. Наблюдаю и втайне мечтаю, что когда-то себя повстречаю. Вот сижу у свечи и грущу, и не знаю чего я хочу. Кто подскажет, куда мне пойти, где назначенный путь мне найти? А свеча — свет далёкой звезды — манит сказкой, где Я живёт с Ты. Так смотрю на себя стороной и мечтаю найти лишь покой. Но ведь жизнь для того нам дана, чтоб любовью создать в ней себя, сотворить то, зачем ты рождён, заслужить жизнь, для коей спасен, и без страха дарить и любить. Для чего же ещё нам здесь жить? Лишь отдав, всё что можешь отдать, ты подобным Христу сможешь стать. Только так сможешь стать ты собой, и тогда каждый ближний тебе станет свой, и тогда космос станет родным, в нём тебя не объявят чужим, и тогда на далёкой звезде, наконец, возвращусь я к себе!”

За столик, напротив Дмитрия, присел пожилой мужчина. Судя по его виду, человек этот был уже давно и безнадёжно одинок.

— Убийства, катастрофы, захват заложников… Кошмар какой-то! А вы видели, какой сегодня ураган в западном полушарии разыгрался?

— Я редко включаю телевизор, — ответил Дмитрий. — Раньше газеты читал, новости смотрел, а теперь перестал. Слишком всё близко к сердцу принимаю.

— А я, знаете ли, только новости и смотрю. Интересно наблюдать, как врут час от часу всё больше и больше. И ведь удивительные вещи открываются, когда начинаешь сопоставлять отдельные факты. В одном месте взяли с поличным взяточника-министра, в другом — война, в третьем — ураган. Если сопоставить различные явления, то приходишь к выводу, что всё между собой связано, и в каждом явлении обнаруживается всеобщая закономерность.

— А мне кажется, нет никакой закономерности. Глупо всё. Люди рождаются, страдают и умирают. Я тоже пытался сопоставлять, анализировать, и пришёл к выводу, что жизнь абсурдна, всё дело случая, нет никакой универсальной причины. Вселенная случайна, бессмысленна и наполнена жестокостью. Куда ни глянь, везде одно и то же: сильные грабят слабых, и нет в жизни никакого смысла. Сплошной абсурд!

— Жизнь только кажется абсурдом. Нет абсурда, есть непонимание происходящего. В любом явлении скрыт Универсум!

Вновь раздался голос телеведущего.

— Вчера известный актёр, поссорившись с женой, выпрыгнул с восьмого этажа, прижав к себе годовалого сына. Мальчик чудом остался жив. Другая необычная новость: торнадо, налетевший на посёлок, убил родителей девочки, а её саму, трехлетнюю, поднял в воздух и неизвестно долго носил в воздухе, пока, наконец, не посадил в лужу с жидкой грязью. Благодаря именно этой грязи девочка осталась цела и невредима.

— Выходит, судьба такая.

— А что такое судьба?

Из динамика донеслись слова известной песенки: "Знаю, это было не зря. Всё на свете было не зря. Не напрасно было!"

— Точно так! Оглядываясь в прошлое, вижу: как бы ни петлял, как бы ни ошибался, в итоге я совершал то, для чего родился. Вот тебя как зовут?

— Неважно.

— Не скажи. Буддисты говорят: "Имя — это судьба!"

— Что же такое судьба?

— Тридцатисемилетний мужчина застрелился из-за неразделённой любви к своей одиннадцатилетней падчерице, — вмешался опять голос телеведущего.

— Нелепая, необъяснимая смерть.

— Всему есть причина, во всём есть смысл.

— А мне кажется, нет в жизни никакого смысла. Ничего по сути не меняется, жизнь идёт по кругу и всё повторяется, — полная бессмыслица!

— Внимание! — раздался голос телеведущего. — Час назад двое мужчин, облив себя бензином, осуществили на главной площади акт самосожжения. Ранее они заявили, что делают это по политическим мотивам.

— Неужели стоит сжигать себя из-за политических требований?

— Во всём есть свой смысл. Смысл этот — целесообразность. Всё сообразуется с целью, каждый наш поступок, и само наше существование. Буквально всё целеположено — подчинено достижению какой-то главной цели, и именно эта цель через потребности, чувства, желания руководит людьми, да и всем и в Космосе и на Земле.

— Ну и какова же, по-вашему, цель всей этой беготни?

— Чтобы получить удовольствие или избегнуть страдания. Если приподняться и взглянуть на город с высоты, то увидим, что все люди бегут в разных направлениях, каждый по своим делам, но по сути в одном — им необходимом! Всё, всё подчиняется необходимости!

— В чём же суть этой необходимости?

— Понять, что тебе необходимо, всё равно что познать судьбу.

— В городе объявился маньяк, — вновь раздался голос с телеэкрана.— Он совершил уже два убийства молодых женщин и подозревается в совершении ещё как минимум десяти. Женщины в панике: неизвестный мужчина выслеживает красивых девушек и плещет в них кислотой, обезображивая лица.

— Интересно, что им движет? — спросил Дмитрий у своего собеседника. — Месть или жажда справедливости?

— Месть тоже своеобразное понимание справедливости.

Вновь раздался голос телеведущего.

— Прошло уже больше года с момента столкновения в воздухе двух самолетов, но причины катастрофы до сих пор не установлены. Авиадиспетчер, подозреваемый в действиях, повлекших за собой авиакатастрофу, продолжает работать, дата начала судебного разбирательства до сих пор не определена. Родственники погибших требуют скорейшего начала суда.

Сидящий за столом напротив мужик вдруг заплакал.

— Что с вами?

— Со мной? Со мной ничего! … Ничего со мной! Совсем ничего! Ничего! А вот с ними!.. Сволочи! Дерьмо! … У меня теперь ничего нет: ни жены, ни детей. … А этот живёт! Живёт как ни в чём ни бывало! Сволочь! … А ведь виновен! Виновен!! … Он живёт, а их нет! И суда нет!.. И справедливости!.. Они мне деньги предлагают! Откупиться хотят. … Могу миллионером стать! … Это, значит, за жену и дочку с сыном… Так они их оценили! Это они мне компенсацию выплатить хотят. … А мне не деньги их вонючие нужны! Мне справедливость нужна! … А они хотят без суда… откупиться, значит. … А зачем мне деньги, когда их нет?.. На кого тратить? … Мне жизни без них нет! … Не хочу, не могу жить! … Но ведь должна же быть справедливость?! Должна быть! … А они не хотят…. им не нужна справедливость! Им деньги нужны! … А мне справедливость нужна! … Плевал я на их деньги! … И я добьюсь справедливости, во что бы то ни стало! … Если они суда не хотят, я сам свершу приговор! Сам! Один! Мне жизни без этого нет! … Зачем мне жить, если их нет? никого нет, ради кого я жил: ни жены! ни дочери! ни сына! … Мне смысла жить без них нет! … Лучше уж умереть! … Только вначале нужно добиться справедливости! Справедливость свершить! И для себя, и для других, таких же как я! Если они не могут, или не хотят, то я один, я сам сделаю это! Если им нужны деньги, пусть подавятся. Я свои им готов отдать. Мне деньги теперь ни к чему! Мне справедливость нужна! Кровь за кровь! Глаз за глаз!

— Спятил мужик! — Сосед покрутил пальцем у виска. — Ладно, брось. Давай лучше выпьем.

— Не могу. … Не хочу. Не берёт меня водка, не берёт!

— Что ж поделать, видать судьба такая. Я вот историю слышал. Не пошла жена с мужем на концерт, а с концерта муж-то и не вернулся, взорвали их там всех. Казалось бы, счастливая у неё судьба, радоваться надо. Так что ж ты думаешь, она через год ехала в вагоне метро, в котором разорвалась бомба. Всё равно погибла. От судьбы не уйдёшь.

— Судьба, судьба… А что такое судьба?

— Судьба это то, что предначертано тебе от рождения, и что ты не волен выбирать. Я человек верующий, а потому фаталист.

— Не правильно ты говоришь. Господь Бог сотворил человека свободным, и человек сам волен выбирать свою судьбу! Судьба и есть выбор. Итог каждого дня это результат множество выборов, которые ежечасно делает человек. Вот я, если бы сел в другой вагон, то не встретил бы свою жену.

— Выбирает-то человек сам, но подталкивают его обстоятельства. Если бы вагон был битком набит людьми, ты бы туда не сел и не встретил свою жену. А даже если бы сел, то если бы жену твою ничто не подтолкнуло, то она бы и не познакомилась с тобой. Так что свободен человек выбирать, но выбор его предопределён!

— Читал я тут газету, так учёный один, который изучал преступников, доказывал, что ежели суждено было зарезать жену, так непременно именно зарежет, а не застрелит и не задушит. Это потому что характер у него такой.

— Значит, должен я его убить, должен! Раз такой у меня характер, что простить не могу!

— Надо простить. Иначе никакой жизни не будет.

— А у меня и так жизни нет. Зачем мне жить? Не хочу! Смысла нет!

— Зло порождает зло. Только никто, почему-то, не хочет этого понимать. Казалось бы, очевидно: не делай другому того, чего себе не желаешь. Однако люди руководствуются эгоистическими мотивами.

Вновь раздался голос телеведущего.

— Террорист захватил в банке заложника и требует вернуть его вклад, который банк отказался выдать, вследствие банкротства.

Показали террориста.

— Я не грабитель, — сказал пожилой человек. — Я лишь хочу вернуть у меня украденное. Я положил деньги в банк, а они отказываются вернуть, говорят, банкроты. Они ограбили меня, так почему я не могу ограбить их? Я не грабитель, я просто вершу справедливость!

— Так, как понимаете справедливость вы? — спросил корреспондент.

— Я хочу жить честно, но не могу, это просто невозможно. Если я заплачу все налоги и платежи, мне не хватит даже на пропитание. Меня просто вынуждают воровать. Государство нас ограбило и продолжает грабить. А если я верну свои деньги, то меня посадят. Почему же я не могу возвратить то, что у меня украли?

Кто-то переключил канал.

— Ложь, ложь, всё ложь! Они только силу понимают! Люди срут друг на друга, каждому на другого наплевать, лишь бы себе было хорошо. Потому в мире и господствует сила, поскольку люди понимают только силу, а над призывами жить по совести смеются.

— Жизнь сложная штука.

— Может быть, потому что приходится врать?!

— Но ведь только правду всё время говорить невозможно.

— Все несчастья от лжи.

По телевизору стали показывать, как самолёты бомбят мирных жителей.

— Куда же смотрит милостивый Бог? Как Он допускает такие ужасы? Почему не вмешивается?!

— Он вмешивается! Агрессор в конце концов оказывается повержен, а завоеватели мира заканчивают жизнь в страданиях. Бог поправляет нас. Он помогает правде, вселяя в сердца людей силу негодования, помогает восстановить справедливость и мир, равновесие добра и зла.

— Но неужели Богу нужны эти жертвы? Или у Него свои планы?

— Всё происходит с неизбежной необходимостью, или с необходимой неизбежностью.

— А вы слышали предсказание Нострадамуса? Может, всё сбывается? Но как, как можно предвидеть то, чего ещё нет? Как можно заглянуть в будущее?

— Только если оно существует.

— Но если будущее существует, значит ничего изменить невозможно, и мы рабы, нет, хуже — марионетки?

— Мир катится в пропасть. Перед приближающейся неминуемой катастрофой невольно задумываешься о том, как прожил и что ещё можно успеть сделать за оставшееся время, что, вообще, целесообразно делать на пороге гибели.

— И что же?

— Ответ напрашивается сам собой: готовить свою душу к переходу в мир иной, очищая её добром и любовью. Делай то, чего тебе действительно хочется, и в этом ты обретёшь свою судьбу и счастье!

— Говорят, лет через сто жить будет лучше, уровень потребления несравнимо увеличится, люди станут одухотвореннее.

— Чушь! Одухотворенность возникает не от потребления, а от созидания.

— А хорошо было бы не думать о хлебе насущном, освободиться от материальных забот.

— Но ведь именно это и создаёт ощущение жизни. Все стремятся к стабильности, хотят быть уверенными в завтрашнем дне, но это иллюзия. Да и почему должно быть так, как мы этого хотим? Может быть, всё должно быть изменчиво, и мы должны меняться постоянно, ни к чему не привыкать и ни за что не держаться, жить мгновением как вечностью, быть свободным от всего и для всего!

— Но всё-таки хочется определённости.

— Однако именно неопределённость дарит ощущение свободы. Но это требует любви и веры, веры и любви, не ждущей ответа. Только в ситуации неопределённости я чувствую себя свободным, только тогда можно постичь скрытый смысл своих желаний и поступков, когда ты свободен от чуждых влечений и принадлежишь лишь себе. Я бы даже не прочь узнать день своей смерти, чтобы успеть подготовиться. Только как узнать, когда Бог тебя приберёт? А может, и не надо знать, чтобы быть каждую минуту готовым умереть. Но для этого нужно каждый день делать главное дело своей жизни, словно это последний час твоей жизни.

Дмитрий смотрел на довольных собой сорокалетних мужчин, потягивающих пиво, которые, по всей видимости, нашли свою синекуру и уже ни о чём не беспокоились, и спрашивал себя: хотел бы и он так устроиться в жизни? Да, он желал обеспеченности, комфорта и покоя, и в то же время — нет! “По мне лучше страдать, но верить, надеяться, жить ожиданием светлого чуда, чем доживать в ожидании пенсии, ждать повышения по службе и прибавки к жалованию. Этому сытому самодовольству, в котором единственными радостями являются выпивка и секс, я предпочитаю странничество со всеми его невзгодами”.

Самодовольные лица вальяжно сидящих толстосумов словно говорили: "Я достиг всего, чего хотел! У меня есть всё: машина, квартира, деньги, жена… всё!" — Но ведь перед смертью ты гол! — "Зачем думать о смерти, если после неё, может, и нет ничего!"

— Всю жизнь я верил и не верил, сомневался и каялся, и понял, что люди делятся на тех, кто верит в жизнь после смерти, и тех, кто не хочет верить, хотя и чувствует, что жизнь эта есть. В зависимости от веры этой, люди выстраивают свою жизнь, совершают поступки. Кто не верит, живут брюхом, удовлетворяя запросы своего бренного тела. Кто выбирает деньги, как правило, их имеет, а тот, кто думает о душе, как правило, страдает от материальных лишений, ибо отказывается от благ материальных, предпочитая благо духовное. Деньги требуют внимания, и чем их больше, тем больше они закабаляют. Чтобы сохранить большие деньги, нужно иметь власть, а чтобы сохранить власть, нужна сила, которая всегда соседствует с ложью. Так что дело надо делать, а не деньги зарабатывать. Закономерно и справедливо, когда тот, кто страдает в этой жизни, в другой наслаждается, ибо тело бренно, а душа вечна.

Когда Дмитрий вышел из кафе, к нему подошёл бомжеватого вида мужчина лет тридцати.

— С просьбой можно к вам обратиться? Очень прошу вас, большая просьба, очень прошу, очень большая просьба. Я только что вышел из тюрьмы. Третий раз был в отсидке. Первый срок за кражу, второй за грабёж. В общей сложности шесть лет отсидел. Очень прошу, помогите домой доехать. Не хватает денег на билет.

— А за что сидели? — поинтересовался Дмитрий.

— Да за грабеж. Выпустили, потому как доказать не смогли.

— Разве не пойманный вор не вор?

— Я хоть формально по закону и преступник, но крал только у богатых.

— Так вы считаете кражу у богатых справедливым делом?

— Их не жалко. У них и так всё есть. А я нищ. Богатые существуют, потому что есть бедные. Я заставлял их делится, поскольку сами они этого делать не хотят, так сказать, осуществлял социальную справедливость. Теперь вот хочу домой вернуться. А денег нет. Не знаю, что делать, как жить? Понимаете, невозможно, просто невозможно жить честно и по закону. Что же это за законы такие, когда человеку жить невмоготу, когда, чтобы выжить, нужно воровать. А я не хочу, не могу больше воровать. А что делать? М?чи нет терпеть! Хотишь — живи, хотишь — помирай! Жрать нечего. Сплю в подвале. На работу не берут. Хоть ложись и помирай, — никому дела нет. Надоело бездомничать. Мне мой знакомый мент прямо сказал: давай мы тебя посадим, в зоне хотя бы кормят регулярно. Вот и думаю. Вернусь в колонию, там постель чистая, накормят, напоят, на работу приведут и отведут. Делай, что прикажут, и ни о чём не задумывайся. Украду что-нибудь по мелочи и сдамся; а иначе не берут.

— А по свободе скучать не будешь?

— А зачем нужна такая свобода, когда человеку в тюрьме лучше живётся, чем на воле.

— Вы, наверное, по личному опыту знаете, что такое справедливость.

Бомж задумался.

— Нет, не знаю. Только нет её, справедливости! У кого-то есть совесть, а у кого-то всё остальное. А законы... Они защищают сильных, но не слабых. Законы служат лишь прикрытием и обоснованием силы. На зоне, по сути, те же законы, что и на воле: их устанавливает победитель для удержания власти. Не правда и любовь, а ложь и сила правят миром. Все несчастья от того, что мы живём по неестественным законам. Я ведь когда-то учился на юридическом факультете. Только всегда помнил народную мудрость: "закон что дышло…". Но изучить законы следовало хотя бы для того, чтобы понять, что они не действуют, а действуют те, что неписаны! Закон — это не запрет, это закономерность. И в беззаконии есть своя закономерность. Законы, которые я преступаю, — дурные, противоестественные. Вообще, преступность — это процесс восстановления естественной справедливости. Все конфликты между людьми происходят из-за различных представлений о справедливости. И по планете люди расселились потому, что не хотели подчиняться чужим установлениям.

— Но разве не справедливо, что за всё в жизни приходится платить?

— А расплачиваться за чужие ошибки справедливо?

— Так что же такое справедливость?

— Наверное, то, что лежит на другой чаше весов, чем измеряется наша душа, чем оценивается наша жизнь, благие поступки и грехи. Справедливость необходима, она и есть необходимость! Ладно, видать ничем вы помочь не можете.

Собеседник, разочарованный, отошёл.

Денег у Дмитрия не было, а чувство голода всё настойчивее заявляло о себе. Увидев две пустые пивные бутылки, оглядываясь по сторонам, и не в силах избавиться от стыда, Дмитрий подошёл, чтобы подобрать их.

— Посудку разрешите забрать, — услышал он позади вкрадчивый голос.

Сгорбленный старик с длинной седой бородой в оборванной одежде, опираясь на клюку, устало держал большой грязный мешок.

“Вот и я таким буду!” — с грустью подумал Дмитрий.

— Одна мне, одна вам. Идёт?

— Благодарствуйте, уважаемый коллега, — тихо проговорил старик, по всей видимости, один из тех, кто жил собиранием пустой тары.

— Я не собираю бутылки, потому как есть более нуждающиеся. А уж когда совсем на мели, как сейчас, то и подберу, не стыдно; а что делать.

— Только не надо расстраиваться. Сердце ведь оно может триста лет работать. Надо спокойно жить. Питаться хорошо. Воду не пить из-под крана. Кушать апельсины.

— Где же их взять? — изумился Дмитрий.

— Надо знать где, уважаемый коллега, где апельсинов дадут, где чай попить можно, а где и пообедать есть возможность. Только необходимо службу отсидеть, чтобы потом на чаепитие пригласили, и попеть вместе со всеми, если надо, и помолиться. Вот только всё быстро меняется: где вчера кормили, сегодня уж нет ничего. … Холодильника у меня давно нет — сгорел, а покупать не на что. За окном ничего не улежится — сожрут. А кушать хочется. Требует, требует тело, будь оно трижды проклято! … Надоело! Надоело все мысли посвящать только тому, как выжить, где найти пропитание, как заплатить за квартиру... А ведь обещали. Обещали! А я, дурак, верил. Почему, не понимаю. Знал ведь, что обманут, и всё-таки верил. И зачем человеку голова дана? … Когда молодой был, не задумывался. Здоровья не замечаешь. А вот болезни... Телевизор у меня не работает, газеты не выписываю, радиоприемник сломался. … Дети умерли, жену недавно похоронил. … Зачем мне жить? … Никому я не нужен. Только место занимаю. Пусть уж лучше государство деньги сэкономит. … А там, на другом свете, говорят, хорошо. Главное, что не будет уж как здесь. Всё мне здесь надоело. Всё! И зачем раньше не помер?! Зачем, вообще, вся эта жизнь?! Нет, надо было умирать раньше. Вместе с женой. Говорят, смерть приятна. Скорей бы уж! Не надо будет ждать пенсии. Найти бы врача, чтобы сделал последний укол. Только где денег взять?

Я смерти не боюсь. Давно уже не боюсь, как только желание жить пропало. А пропало оно давно. Ну зачем, зачем мне жить? Никому от этого ни тепло, ни холодно. А мне лишь одни мучения! Помню, в школе писали сочинение, какой будет жизнь через пятьдесят лет. Мечтали, думали будет что-то необыкновенное! И вот прошло пятьдесят лет — прекрасное будущее превратилось в отвратительное настоящее. Мог ли я представить, что буду желать собственной смерти? Лучше бы мечта так и осталась мечтой. И откуда в человеке такая неискоренимая потребность мечтать?

Всю жизнь я старался жить по совести. А теперь по совести жить никак невозможно. Значит, выходит, надо умереть! Пенсию всё равно потратил, а до следующей далеко. Мне не голод невыносим, и даже не одиночество, а бессмысленность жизни — вот что меня убивает! Неужели жизнь была дана только для того, чтобы понять, что жизнь не имеет смысла?! Сил больше нет терпеть эту тягомотину! Надоело дни считать. Всё надоело! Но какое же сегодня число?

— Кажется, первое марта.

— Первое марта?! Неужели сегодня день моего рождения? Не может быть?!

— Поздравляю, — сказал Дмитрий.

— А лучше бы и не родится! В молодости были надежды, планы, мечты... А теперь нет ничего, кроме ожидания конца. Медленно приближающийся конец — вот настоящий кошмар!

Кряхтя, старик потащил свой мешок.

Свернув в переулок, Дмитрий погрузился в смрад проходных дворов и испоганенных отходами подъездов. Заплёванные тротуары и собачье дерьмо служили естественным украшением разложения, и никакие румяна цветных шаров не могли придать городу здоровый вид. Трупный запах нёсся из подворотен, подъездов, подвалов, испачканных отбросами и фекалиями. Смрад повис над крышами, превратив дома в душегубки. Нутро гнило, а прибранные главные улицы казались косметической маской покойника.

Вдруг Дмитрий увидел нескольких людей, столпившихся возле лежащего на тротуаре человека. Подошёл, желая спросить, может ли чем-нибудь помочь.

— Ничем ему уже не поможешь, — сказал один из мужчин. — Сердце у него прихватило. Мы даже сделать ничего не успели. Прямо на руках умер.

Дмитрий взглянул на умершего. На вид тот был его ровесником. Закололо в сердце.

“А если и я вот также? Готов ли я умереть прямо сейчас? Правильно ли я живу?”

— Отмучился! — сказал кто-то.

“Вот и всё!.. Конец. … Как неожиданно кончилась жизнь! … Не успел я понять чего-то важного в жизни! Не успел сделать главного! Не успел! А мог. Мог!

Чего же не понял я? Чего не сделал?

Думал, смерть ещё далеко. Не думал, не хотел думать. Всё откладывал. А теперь уже поздно.

Всю жизнь жил не так, как хотел. Чувствовал же, чувствовал!.. Но не думал, не хотел думать. Не хотел ничего менять. Всё лень проклятая… Чёрт бы её побрал!

Почему же не делал? Почему не думал? Почему?!

Эх, пожить бы ещё, хотя б немножко, хотя бы годик. Я бы понял, я бы обязательно понял, и сделал, сделал! Хотя бы годик… Я бы успел, я бы сделал, я бы понял, как надо жить!

Нет. Всё! Конец!

Господи! Господи!! Дай мне ещё пожить!

Прости меня, Господи! Прости! Грешен я, каюсь, прости.

Неужели конец? Неужели никогда уже не смогу?.. Господи!?

Я виноват. Я сам во всём виноват! И нет мне прощения. Я мог. Были у меня и силы, были и возможности. Я сам не хотел. Сам! И нет мне прощения!

И если бы не умер, так бы и не понял. А теперь уже поздно!

Нет, не успел бы я ничего. Потому что не думал, не хотел думать. Ленился, откладывал на потом. Нет, вовремя умер. Всё равно бы ничего путного не сделал.

Только сейчас понял. Но поздно уже. Поздно!

Видать, не было проку от моей жизни никому. Зря только небо коптил.

Не достоин я жить, не достоин! Потому и забрал меня Господь. Нечего сожалеть.

Хорошо, что умер. Спасибо, Господи! Спасибо, что забрал меня. Всё равно ничего бы я не сделал, даже если бы прожил год, или два, даже десять. Так мне и надо. Сам виноват!

Заслужил я смерть, заслужил жизнью своей бестолковой, бессмысленной. Не сделал того, что должен был сделать.

Раз жил бестолково, то незачем было и жить. Пил, гулял, жить другим не давал. Пользы мало собой приносил.

Видно, заслужил я смерть, заслужил! Так мне и надо!

Эх, да что теперь!..

Пусть другие живут. Только бы они поняли! Может, они сделают! Может, глядя на меня, поймут, зачем стоит жить, что главное в жизни надо сделать.

Только бы поняли они, только бы поняли!

И ведь не сказать им, не услышат!

Живи главным!

Помни о смерти!

Люби! Люби!!

Эх, как я хочу любить, как я хочу жить!!

Если, если бы только…

Нет, поздно! Всё! Конец!

Слышите ли вы, слышите ли?! Эй, люди! Любите друг друга! Живите главным! Творите любовь!

Если бы только Господь… если бы вернул меня к жизни. Я бы любил! я бы жил главным!! я бы творил любовь!!!

Господи! Господи!!..”

— Вот умер человек. И всё как прежде. И плохо это, и хорошо.

“Абсурд! Бессмыслица! Но и в бессмыслице есть смысл, или, вернее, его отсутствие. Разговор с абсурдом простой: смерть ставит крест на жизни, а вместе с жизнью исчезает и абсурд”.

Подошёл милиционер.

— Вот так ходим и не знаем, где упадём, когда и где смерть нас поджидает.

“Неужели я не знал этого раньше? Знал. И опять забыл. А ведь данный час или день может быть для меня последним, как и для этого несчастного. А что если и я так вот умру, быть может, через минуту, или через час, или через день. Перед непредсказуемостью смерти вся суета, все усилия кажутся глупыми, никчемными, пустыми. Как же тогда жить? — Как будто это твой последний день! — Но ведь так и сестра моя живёт. В чём же разница? Только в степени готовности к смерти. Нужно быть готовым умереть в любую минуту, а для этого иметь подведённый баланс прожитой жизни; жить так, как хочется, как к тому призывает совесть, как подсказывает внутренний голос, в гармонии с собой, и быть готовым к суду. — Что же мешает?”

Он брёл по лабиринту переулков, проходных дворов, без всякой цели, не зная, куда и зачем он идёт, не думая, куда выйдет. Он чувствовал себя загнанным в ловушку. Мучительный лабиринт города удушал отчаянием безвыходности.

Дмитрий уже давно чувствовал, что ему необходимо сходить в туалет. Но как назло, все туалеты были платные. Было стыдно, но нужда заставляла отбросить стыд; необходимость сильнее условностей. Наконец, он нашёл нечто похожее на общественную уборную. За дверью с заветной буквой «М» насрано было повсюду, так что негде было ступить, а на стене красовалась табличка "Убирайте за собой". К удивлению Дмитрия, на толчке сидел человек.

— Заходи, не стесняйся.

Почувствовав, что его сейчас вырвет, Дмитрий поспешно вышел. Однако неодолимая потребность заставила вернуться. Все толчки были забиты калом, воды не было, о туалетной бумаге не приходилось и мечтать. Увидев использованную кем-то бумажку, к удивлению своему Дмитрий обнаружил, что это денежная купюра. Кто-то подтёрся деньгами! Испытывая сильный голод, преодолевая отвращение, он взял испачканную купюру и вышел.

Небо, опустившись, придавило к земле, запутав в липком тумане, и люди медленно ползли по улицам-каналам каменного лабиринта.

Снег с дождём. Жёлтые огни фонарей. Певичка на улице жалостливо поёт. Трубач призывно играет, прося подаяния. Мужчина в тюбетейке сидит на панели, держа на коленях спящего ребёнка. Он протягивает руку, и смотрит на ребёнка так, словно тот умер или должен умереть, словно хочет, чтобы несчастное дитя не мучилось в этой жизни, как мучается он.

Безысходность! Безысходностью пропитан был воздух. Безысходностью было наполнено всё!

“Я как муха, мечусь в поисках выхода, бьюсь о стекло, не понимая, почему мне не вырваться, и не замечаю преграды, хотя и чувствую её!”

Как разлагающийся труп, город был переполнен червями трамваев, троллейбусов, автобусов, люди, словно мошки, облепили его в ненасытном желании удовлетворить свои паразитические потребности. Улицы были перекопаны, словно хоронили кого-то, а разбитые окна заброшенных зданий казались пустыми глазницами полусгнившего черепа. Город гнил. Припудренное лицо и зловонное дыхание, запах смердящего тела, разлагающегося трупа, метастазы злокачественной опухоли на теле природы. Везде преследовала вонь давно немытого тела. Зловоние доносилось отовсюду, и даже украшение города — его каналы — напоминали сточные канавы, выносящие испражнения обитателей человеческого муравейника. Тошноту вызывало зрелище противоестественного скопища, несущего в себе стыд, боль и смрад. Но, странно, тошнотворный запах грязных закоулков очень подходил к его настроению.

Вдруг Дмитрий почувствовал, как стук сердца стал совпадать с каким-то иным, извне идущим стуком. Он пошёл навстречу повелительному зову там-тама, и, свернув несколько раз, неожиданно оказался посреди народного гулянья.

Запах пива, хмельные лица, короткие юбки, старуха с плакатом "вы кусок лакомый попробовали, а мы нет", группы подростков, парочки влюблённых, и ангел, смотрящий с высоты на творящееся внизу, перстом указывающий на крест безнадёжно!

Что это? Зачем?! Почему?!!

Он вдруг увидел происходящее глазами ангела.

Хаос! Бессмыслица! Абсурд!

Творящееся казалось безумием, и это безумие было заразительным. Толпа смеялась, веселилась, опьяненная безмыслием и пивом, прыгала, кричала, визжала от восторга, стонала от рвущегося наружу возбуждения.

Время забылось. Остановилось. Исчезло.

Казалось, ему снится сон, и он участвует в этом карнавальном сумасшествии.

Перемычки мостов соединяли бурлящую от восторга толпу в разных частях города, а угрюмые львы вынуждены были сторожить добровольное массовое безумие. И если бы у них были крылья, они бы... нет, у них есть крылья, но, к сожалению, золотые.

Хмельное веселье как пена выливалось через край. Посреди площади под аккомпанемент туземного ансамбля, лихо отплясывали люди, пытаясь забыться, раствориться в хмельном перевозбуждении, уйти, сбежать от унылой повседневности, чтобы только не думать, ни в коем случае не думать, иначе, и в самом деле, сойдёшь с ума.

Ангел сверху смотрел на творящееся внизу. Львы молчали.

Ритмичная мелодия втягивала в танцевальный транс.

Что это: пир во время чумы? или наступают последние дни?

Страх перед неминуемой катастрофой вгоняет людей в забытиё, заставляя напиться и забыться. От безысходности чего не сделаешь?!

Дмитрий чувствовал себя пришельцем с другой планеты, растворяясь в непостижимом веселье и не понимая происходящего; он не узнавал исхоженных до боли мест, ощущал себя гостем в городе, знакомом до слёз.

Будто с Юпитера наблюдая за происходящим, он удивлялся всему и не мог понять, какой смысл в том, что они делают? откуда эта потребность в добровольном безумии? что заставляет людей желать сумасшествия? зачем эти пьянки, драки, войны, ложь?! Откуда эта потребность в оргии? Что заставляет желать вакханалии?

Сбежать от повседневности? сбросить оковы рациональности? увидеть мир другими глазами, другой мир, привычный мир увидеть по-другому, иначе, заметить то, чего раньше не замечал, вечно спеша куда-то, отрешиться от суеты, от выгоды, впервые, быть может, жить чувством, почувствовать, помечтать, как когда-то в детстве, хотя бы на время стать ребёнком, сбросить груз ответственности, забыть о долгах, о необходимом, отбросить самоконтроль, стать ребёнком, стать собой…

Он испытывал отвращение, и одновременно желание раствориться в безмыслии, во всеобщем добровольном безумии, в этой истерике разума.

“Сумасшествия! Сумасшествия!!”

И уже был готов забыть обо всём и ринуться в пляс.

“Но почему, зачем, откуда эта потребность в безумии? И что есть это желанное сумасшествие? Чего на самом деле хочу я?”

Он разменял найденную банкноту, купив пива. Опьянение позволило застыть в настоящем. Он испытал желание освободиться от диктата разума, вынырнуть из суеты, сбежать от этой постылой действительности, от обыденности, рациональности, чтобы приобщиться к ирреальному, ощутить мир иной, жить сердцем, чувствовать, летать!..

Опьянённые лица улыбались, люди пели, смеялись, обнимались, целовались и ругались, каялись в грехах и признавались в любви. Настроение праздника, быть может, последнего, делало добрее, хотелось любить всех и вся, ни за что! Опьянение расковывало душу, высвобождая от суеты ума, из плена рассудка, освобождая от злобы, стяжательства и страха. Хотелось отдать всё, что имеешь. Все девушки казались красивыми, каждый был братом, все словно влюбились друг в друга.

“Что это со мной? Откуда эта необъяснимая лёгкость бытия? Я пьян? Но почему я счастлив? Отчего все эти незнакомые люди мне кажутся друзьями, почему я люблю их всех?

Я и не подозревал, что во мне столько радости. Куда исчезли ненависть и хандра? Где я? Неужели это всё та же прежняя жизнь? Нет. Я словно вознёсся, вышел в другой, параллельный мир, где царит мир и любовь, где счастье повсюду, где ничего мне не нужно, кроме любви.

Я люблю вас! Люблю! Всех!”

Атмосфера беззаботности и веселья гипнотизировала, втягивала в некое состояние вселенской радости, всемирного счастья, утраченное со времен Адама и Евы, последнее прибежище Рая на Земле. Люди словно хотели вернуться в счастье, давно позабытое, вытесненное расчётом и выгодой, счастье любви ко всему и вся, любви несмотря ни на что! Они жаждали вырваться из этого плана бытия, чтобы нырнуть в другой — в возможность вселенского счастья и вселенской гармонии на Земле. Они просто хотели любить, любить несмотря ни на что, хотели вновь стать детьми, чтобы беззаботно радоваться, беспричинно смеяться, чтобы не думать, а только любить и любить!

“Люди всегда стремились к изменённым формам сознания. Но зачем, почему? Чтобы ощутить состояние Рая, Гармонии, Счастья?

Счастье — оно в нас самих! Никто не может помешать нам быть счастливыми!

Почему же люди несчастливы на Земле?

Почему человек опьянённый становится добрее, чувствует себя счастливым, почему начинает любить всех и вся, причём ни за что? Значит, это возможно? Значит, он сам лишает себя счастья?

Как возвратить человечество в Счастье?

Как вернуть человечеству Любовь?

Мы сами лишили себя Рая!

Мы сами отказываемся от Любви!”

Дмитрий решил покинуть праздник счастья безумия, но музыка ещё долго следовала по пятам, не выпуская из своих сладких объятий.

Как ни давила тошнота городского смрада, как ни удушало зловоние неожиданных закоулков, Дмитрий не мог отделаться от ощущения принадлежности себя этому необыкновенному городу — ужасному и прекрасному, величественному и омерзительному. Он был его дитя, и нигде не чувствовал себя столь вдохновенно, как в этом непостижимом сочетании блистательных першпектив и соединяющих их скользких вонючих переулков с застенками дворов-колодцев. Он проклинал и восхищался этим необыкновенным лабиринтом, способным очаровать кого угодно, где можно было бесконечно плутать в тупиках каменных мешков, но всегда находить спасительную нить Ариадны в одном из многочисленных каналов, пронзающих город насквозь.

Он любил и ненавидел этот самый фантастический город на свете. Но главное — не мог жить без него!

“Петербург — это город мечты, что застыла в разводке мостов, колыбель для поэтов судьбы, пантеон для несбывшихся снов. Это место где грёзы живут обещанием счастья тебе, где мечты воплощения ждут в предвечерней и утренней мгле. Тут Невой вдохновенье живёт. Ну а львы сторожат здесь талант. Только тот тайну града поймёт, кто придёт ночевать в Летний сад. Символ города этого — Сфинкс — гордо тайной застыл над Невой. Сокровенного творчества смысл постижим лишь поэта душой. Здесь всегда я как гость восхищён. Не привыкну к его красоте! В этот город с рожденья влюблён. Им я, в общем-то, и сотворён. Где бы ни был — душой у Невы среди сфинксов и львов мне родных. С этим градом всегда я на Вы. Он отец всех мечтаний моих. Заблужусь в лабиринте домов, чтоб понять в чём каналов секрет, и постигнув творенье без слов, я стихами сведу их на нет. В бесконечность залива уйду, чтоб остаться с собою на ты, и, вкусив сотворенье мечты, только здесь с наслажденьем умру.

Всё дальше и дальше в блистающую бесконечность, чтобы раствориться в сверкающей белизне. Нет ничего прекраснее блистающей ледяной пустыни! Бесконечность моря освобождает от суеты! Снег, солнце и тишина!

Тишина впитала в себя. Солнечный свет пронзил насквозь, обнажив глупые мысли, никчёмные страхи, пустые стремления.

Я пришёл, чтобы очиститься чистотой.

Глядя на чистый снег, становишься чище.

Никого. Только солнце, и небо, такое же чистое, как снег, и снег, такой же голубой, как небо.

Какое счастье! Восхитительная тишина!

Лазурное небо сливается с лазурным снегом, и я между ними, и растворяюсь в них.

Гипнотизирующая беспредельность, вбирающая меня в себя!

Мороз. Но тепло. Благодаря солнцу.

Блистающая пустыня! И никого. Никого! Никого!!

Всё где-то там, позади. А впереди магическая бесконечность, в которой возможно всё!

Еле видна кромка постылого берега.

Вдалеке то появляется, то пропадает сказочный Китеж.

Еле заметны чёрные точки рыболовов — таких же любителей одиночества и тишины.

Пролетела ворона. Откуда? Куда? Вот бы и мне так!

Тишина. Сказочная тишина! Только в тишине можно услышать себя!

Какие красивые буруны. Почему же они красивы?

Люди предпочитают гоняться за блестящими стекляшками, посвящая этому жизнь, вместо того, чтобы любоваться искрящимся на солнце снегом и льдом.

Что я такое? Кусочек пульсирующего тепла посреди ледяного покоя?

Только здесь солнце столь полновластно — посреди снежной пустыни без конца.

Манит, манит бесконечность, притягивая душу, и, кажется, готов поддаться и пойти по снегу в неизвестность, блистательную и очаровывающую, и увлекающую за собой”.

Он испытал страстное желание вылететь из себя навстречу солнцу, пронестись над ледяной равниной и взмыть в небо.

— Не желаете прокатиться?

Пилот дельтаплана испытующе смотрел на Дмитрия. С восхищением Дмитрий представил, как дельтаплан отрывает его от постылой земли.

— Первого прокачу бесплатно.

Радостный, Дмитрий уселся, дельтаплан совершил небольшой разбег и неожиданно круто взмыл навстречу солнцу.

“Вот оно! — воскликнул про себя Дмитрий. — Так душа, наверно, воспаряет после смерти!”

Он парил над пьяным муравейником человеков. Он улетал от них. И от себя — того, что остался на земле. Он хотел лететь всё выше и дальше, навстречу солнцу, в лучах солнца, ослеплённый солнцем, и ничего не видеть, ничего не слышать, и не смотреть вниз.

“Бесконечность создаёт ощущение устремленности, которого нет, когда сознаёшь предел.

Солнце. Одно только солнце! Ничего кроме солнца! Обо всём забываешь, отдаваясь небу и растворяясь в солнечном свете!

Какое счастье — летать!

Я птица, птицей я был когда-то, не потому ли так знакомо мне ощущение полета!

Магическое влечение к солнцу — в нём тайна поклонения светилу, дарящему жизнь, и предчувствие пути, по которому пойдёшь когда-то. Дорога в вечность лежит через солнце, в нём найдёшь очищение и освобождение от всего, что мешает раствориться в вечном свете — том, что породило бытиё и миры, свете жизни и любви.

Там моя родина, там мой дом! А здесь я лишь странник, пришелец. Не потому ли чувствую себя на земле гостем? не потому ли так люблю солнце, особенно восход и закат? — они напоминают мне о рождении мира, о Первосвете!

Я жду появления солнца как праздника, и настроение поднимается с восходом солнца, и грущу почему-то, когда последний луч угасает в наступающих сумерках, и пропадает желание жить, и мечтаю родиться вновь вместе с первыми проблесками света, рассеивающими тьму.

Солнце заставляет жить. Даже когда жить не хочется. Оно дарит надежду, оно дарит тепло, оно дарит негу и свет.

Что мы без солнца?! Мы его дети. Оно и отец и мать — и потому Оно.

Солнце недаром обожествляли. Без него нет жизни. И потому я жажду солнца, стремлюсь к нему, как к символу вечности, как к спасению и награде — единственному пути от жизни к жизни!

Как бы ни были прекрасны звёзды, при свете солнца можно увидеть гораздо больше и увидеть гораздо лучше то, что прячет ночь. Луна восхитительна! Ночь бесподобна! Но солнце, солнце!.. Без него невозможно! Как я люблю его! Я восхищаюсь им!

А внизу… внизу всё те же тараканьи бега, погоня за наслаждением, от страдания к удобству, и никакого полета вдохновения”.

Дмитрий с грустью и жалостью смотрел на людей внизу, на их суетливое мельтешение, на весь этот ненасытный человеческий муравейник. С высоты город казался раковой опухолью на живом теле природы.

“Как я устал от людей! От их тупости и лени, от нежелания размышлять, от их ненасытного желания наслаждаться. Как бы я хотел улететь от них, улететь на другую планету, где не было бы никого — только я и Бог! И не надо никакой женщины, иначе опять будет всё то же: искушение, изгнание, одиночество.

Где же найти мою планету? Как улететь к ней? Неужели это только мечта? Но откуда приходит мечта? И что есть мечта? Почему я мечтаю? отчего? зачем? Невозможно мечтать о невозможном. Как и желать недостижимого. Раз всё в нас — и наши мечты, и желания — значит, они для чего-то. Но для чего я мечтаю? Неужели, чтобы достичь невозможного? А может, мечта есть воспоминание?! Фантазия, мираж — тоже отблеск реального. Возможного! Значит, мечта моя возможна, осуществима, реальна? Да, да, я чувствую это! Нет мечты — нет желания, нет желания — нет устремления, а значит, нет и достижения, осуществления. Значит, надо, надо мечтать!

Откуда, из каких глубин подсознания, а может быть, из космоса, из других измерений проникают в нас мечты, заставляя мучиться, побуждая добиваться их осуществления. Без мечты нет человека! Мечта делает нас сильными, помогает верить в себя. Мечта создаёт человека!

Мечты сбываются. Нет, осуществляются! Самим человеком! И сон становится явью. То, что казалось фантастичным, обретает черты реальности. Мечты творят нас! И себя! Мечты творят нас и себя!! И когда мечта исполняется, кажется, что осуществилось то, что когда-то нам снилось. Мечты — это попытка вспомнить забытое, ориентируясь по запахам, звукам, пустотам памяти. Мы мечтаем, чтобы мечта сбылась, и не является ли это отражением будущего, которое требует осуществления? не есть ли мечта слепок грядущего, проявление ясновидения, наша судьба? Быть может, и наша жизнь есть чья-то мечта?”

— Приехали!

Пилот соскочил на землю, Дмитрий последовал за ним.

— Спасибо! Было великолепно!

Печаль взорвала душу. “Отпали крылья! Вновь топать по земле ногами. Как грустно!..

Не хочется уходить из этого снежного рая! Не хочется уходить из тишины! Хочется остаться здесь навсегда!

А вот и Луна-певица. Она и солнце на одном небосводе. Ночное светило и светило дневное вместе. Как странно”.

Голубая бездна постепенно становится жёлтой—золотой—розовой—красной…

Как зачарованный смотрел он, как утопает в ледяной пустыне огненный шар, теряет правильную форму, сплющивается, вот его уже половина, четверть, и, наконец, лишь огненная полоска на горизонте говорит о погибающем божестве, оставившем нас, чтобы родиться вновь и заставить жить сначала, восхищаясь жизнью и радуясь всему.

Солнце прячется в бесконечность, оставляя в награду волшебство сумерек. Рождаются звёзды, и ночь постепенно прогоняет день.

“Папа, папа!” — раздался тоненький голосок. Дмитрий вздрогнул, ему показалось, что его зовёт дочь. Навстречу бежала девочка. Дыхание замерло, сердце бешено забилось, и он уже готов был раскрыть объятия, принять своё счастье...

Девочка пробежала мимо. Он ошибся. Опять!

Подходя к берегу, Дмитрий заметил женщину, которая, испуганно оглядываясь, несла, прижимая к груди, что-то завернутое в мешок. Увидев Дмитрия, она стала истерично кричать:

— Чего, чего надо! Я всё равно его убью! Нет больше сил, нет!

— А что случилось?

— Себя убить нет сил, так хоть его убью! — бормотала женщина, вытирая рукавом слёзы. — Зачем жить, если только страдать приходится, ежели жизнь одна сплошная мука?! И зачем только я его родила, зачем?! Нужно было аборт делать! А теперь как от него избавиться? как его от такой жизни избавить?! Хотела отдать, так никто не берет! Даже органы не смогла продать!

Женщина бросила мешок и стала колотить руками по льду.

— Не могу больше, не могу! Сама вместе с ним нырну. Нет больше сил, нет! До последней минуты надеялась, что кто-то поможет, спасёт меня! Нет, нет в мире справедливости!

Она в исступлении ударилась головой об лёд.

— Моченьки моей терпеть больше нет! Всю жизнь терпела, надеялась, думала, смилуется надо мной Господь, пошлёт в помощь доброго человека. Но нет, нет никого! Все меня бросили. Все! Даже родная мать отказалась! Даже не знаю, кто она.

Дмитрий стоял рядом, не зная, чем помочь.

— Всё, всё бессмысленно! Вся жизнь бессмысленна! Зачем, зачем терпеть весь этот кошмар?! Живём, надеемся, а жизнь посылает одни страдания. И никакой надежды, никакой!

— Надо верить!

— Верить? Как же верить, если ничего в жизни не было, нет и не будет? На что надеяться?! Во что верить, ежели одни страдания и днём и ночью, и никакой радости, никакой! Пусть я настрадалась, так хоть его избавлю. Незачем ему жить, не для чего! Я всё равно помочь ему не в силах, а видеть, как он мучается, не могу! Могу лишь избавить его от страданий, коих сама натерпелась за свою жизнь без меры.

Дмитрий слушал, не в силах ничего сказать.

— Я ведь по глупости залетела, думала, любит меня. А он, кобель, сунул, плюнул и бежать. Обманул и бросил. А я, дура, верила ему. Верила, потому что любви хотела. Но нет любви, нет! Ничего нет, ни бога, ни чёрта! Одно враньё! Везде враньё, куда ни ткнись. Устала я от такой жизни. Нет ни сил, ни желания жить. Утоплю его, и сама вслед за ним. Там всяко лучше. Хуже этой жизни быть не может!

Дмитрий не знал, как помочь несчастной женщине, как удержать от рокового шага.

— Никакого смысла в этой жизни нет! Ни радости, ни смысла! А ежели мука одна, то какой в этом может быть смысл?

Мешок вдруг закричал!

Дмитрий вздрогнул. Мурашки пробежали по коже.

— Постойте, не надо. Простите. Не надо, прошу вас, не надо. Подождите. Может, всё образуется. Ведь есть Бог, есть! Он видит нас! Видит всю муку вашу!

— А если видит, почему не поможет? Почему?!

— Я помогу! Скажите только, чем вам помочь?

— Чем?

Женщина вдруг обмякла, выпустила из рук мешок и, упав на лёд, зарыдала. Дмитрий опустился рядом с ней на колени рядом и молча глотал слёзы. Перед ним был он сам!

А мешок кричал. Бритвой по сердцу резануло!

Дмитрий раскрыл мешок и вынул завёрнутый в тряпки кричащий комочек. Нагнулся к сморщенному личику младенца и дыханием стал согревать его, поцеловал, краешком носового платка вытер личико.

— Пойдёмте, а то он замёрзнет, — умоляюще произнёс Дмитрий.

— Куда?

— Не знаю. Но пойдёмте, ради бога, куда-нибудь.

Дмитрий думал только о том, как оттащить женщину от берега.

— Зачем?

Он не мог ответить, и только сказал:

— Ему холодно.

Женщина молча поднялась, и, пошатываясь, пошла за Дмитрием.

— Нет у меня ни денег, ни дома, ни родных в этом городе. Никому я не нужна. Никому до меня нет дела!

“Куда же теперь?”— лихорадочно думал Дмитрий.

Вдруг женщина рывком вырвала младенца из рук Дмитрия, и, прижав к груди, с остекленевшим взором пошла вперед. Дмитрий растерянно поплёлся за ней, думая о том, как помочь несчастной матери и её ребёнку. Они вышли на дорогу, и тут же возле них остановился рейсовый автобус. Женщина неожиданно нырнула в салон, двери захлопнулись, автобус тронулся с места. Дмитрий остался один, растерянно глядя вслед уходящему транспорту.

Вдруг откуда-то сверху упал детский крик:

— Мама, не убивай меня, мама!

Дмитрий оглянулся, поднял голову и увидел, как на пятом этаже, уцепившись за оконную раму, висит девочка.

— Не надо, мамочка, не надо!

Стоящая в окне женщина ударила со всей силы кулаком по рукам, вцепившимся в последнюю надежду, и девочка сорвалась вниз.

Дмитрий подбежал. Девочка была без сознания. Голова её лежала в луже крови, ноги и руки были неестественно вывернуты. При виде крови и разбитого тела голова закружилась. Чтобы справиться с собой, он отвёл взгляд вверх и несколько раз глубоко вздохнул. И тут из того же самого окна выпало ещё одно тело ребёнка, а следом за ним, раскинув руки, выбросилась и "мамочка".

Подбежали люди. Подъехала милицейская машина, следом за ней машина скорой помощи. Тела погрузили на носилки и увезли.

“Нет, это невозможно! Невозможно! Так не должно быть! Но так есть! Что же это такое?! Почему? Отчего мать убивает своего ребёнка? Не могу, не могу понять, что-то отказывается понимать!”

— У них часто бывало шумно, особенно когда мать выпивала с приятелями, — услышал Дмитрий разговор двух пожилых женщин. — Но сегодня были совершенно дикие крики. Оказывается, мать несколько раз ударила ножом спящих дочерей. Младшенькая хоть и получила ножом в сердце, но в момент падения была в сознании. У старшей, нож, которым мать пыталась её убить, не задел сердце. А когда мать выбросила её, истекающую кровью, в окно, то она, падая, зацепилась за карниз второго этажа.

— Не понимаю. Мать вроде бы любила девочек, — сказала собеседница. — Наверное, с ума сошла.

— Водка во всём виновата!

“Безумие! Абсурд! Или закономерность? Или, может, это тоже судьба? Неужели невозможно ничего избежать? Выходит, такова судьба этой несчастной девочки — быть убитой собственной матерью? Нет, не могу в это поверить! Ну почему, почему?! Неужели и эта смерть предначертана судьбой, неужели и она нужна Богу?”

Спустившись в метро, Дмитрий в ожидании поезда стоял на перроне, и вдруг в толпе узнал ту самую женщину, которая хотела утопить своего ребёнка. Сейчас она была одна. Лицо её было сосредоточено, взгляд замер, глаза устремлены в одну точку.

Дмитрий решил подойти к ней, но раздался гудок подходящего поезда. Пассажиры стали отходить от края платформы. Только знакомая не двинулась. Раздался ещё один гудок, и вдруг женщина резко бросилась вниз прямо под колеса подходящего поезда. Всё произошло столь стремительно, что никто не смог ничего предпринять. Тормоза пронзительно заскрипели, но было уже поздно. Брызги крови окрасили рельсы. Машинист подал поезд назад, и когда место трагедии освободилось, перед глазами предстала страшная картина. Тело дергалось в конвульсиях, голова лежала рядом, и широко раскрытыми глазами смотрела на столпившихся зевак, — "Не нужна я никому!"

Раздался крик. Кому-то из женщин стало плохо.

“Зачем, зачем она это сделала? Или почему? Да, почему! Потому что не видела смысла жить, и не нашла смысла жить даже в собственном ребёнке!”

— Сумасшедшая, наверно, — сокрушённо сказал кто-то в толпе.

— Просто пьяная.

— Нет, я стоял рядом, она не выпивши была.

— Тогда почему?

— А чёрт её знает. От хорошей жизни не бросится.

— Видать судьба такая.

“Может, и мне так? — спросил себя Дмитрий и тотчас почувствовал ответ. — Нет, я ещё не заслужил право на смерть! А потому должен жить”.

Спускаясь по подземному переходу, Дмитрий услышал знакомый голос. Женщина пела классическую арию. Он подошёл ближе и с удивлением обнаружил, что поющая — его мать!

— Что ты здесь делаешь? — спросил Дмитрий недоумённо.

— Нищенствую, как видишь, — ответила мать. — Вы же мне не помогаете, а на пенсию не проживёшь. Хорошо хоть, что теперь у меня есть поклонник. Дня не может прожить, чтобы не позвонить, говорит, только со мной узнал, что такое любовь, стихи пишет без конца. Одним словом — поэт, что с него взять. А мне ремонт нужно делать. Мужчина без денег не мужчина, без денег он даже не человек! Может, дашь мне на обои?

— У меня сейчас нет.

— Ты молодой, здоровый, не пьёшь, не куришь, значит, у тебя есть деньги. А если не хочешь помогать, то я подам на алименты, и у тебя будут взыскивать через суд.

— Я потерял работу.

Мать тяжело вздохнула.

— Да, лишь теперь я поняла, что у меня только муж был близкий человек. А дети — отрезанный ломоть. Вон брат мой с женой, пятьдесят лет живут вместе, из них тридцать пять ссорятся. Дети, в которых они видели смысл существования, оказались не у дел: старшую муж бросил, средняя сама готова уйти, младшего сына тоже жена бросила. Вот и я давно уже решила, и готова к тому, чтобы изолироваться от вас. Живу в своей светёлке, и никто мне не нужен. Светёлку-то я свою выстрадала. Третий муж мой ведь не хотел меня прописывать, чтоб его квартира мне досталась, так пришлось взять грех на душу. Когда он уже умирал, мы со Светкой его рукой подписывали заявление на прописку.

Мать опять тяжело вздохнула.

— Я вот думаю и прихожу к выводу, что всё зло от Светки. Никогда у меня с ней не было взаимопонимания. Пришла она недавно ко мне на свой день рождения, так я ей дверь не открыла. Чужие мы с ней люди. Не чувствую я к ней нежности, словно она и не дочь мне. Когда её родила, то была счастлива, надеялась, что буду жить с ней, помогать в меру сил. А она меня вчера так обматерила, что знать её больше не хочу. Чего я только не делала, чтобы её спасти, пыталась помочь, только всё напрасно. Видать судьба её такая. Сколько от неё я натерпелась!.. И ведь ещё придётся! Родила, зараза, ребёнка, и не хочет нисколько с ним заниматься, хочет вообще с рук сбыть. Денег у неё сейчас нет, так она мне его на прокорм отправляет. А мне не под силу кормить её ребёнка на свои гроши, к тому же он жрёт больше меня. Когда деньги у неё есть, так она их разбрасывает со своими подружками-пьянчужками, а сыну еды купить не может. Я говорила ей, чтобы она откладывала на чёрный день, так она отвечает, что для неё каждый день чёрный. Диван продала, ещё какие-то вещи... Ну да и хер с ней!

— Зачем тогда ты рожала дочку?

— Вот именно, зачем? Бог меня наказал за то, что я на неё слишком большие надежды возлагала. Думала, в старости буду доживать с доченькой. А она меня дважды, в январе и в феврале, выгоняла из дома. Из моего дома! Теперь живу спокойно одна в своей светёлке, так она и сюда своего высерка подошлёт, чтобы я его кормила. А мне самой есть нечего! Приходила недавно в гости, помылась, так я своё бельё до сих пор найти не могу. Ей ведь ничего не стоит надеть чужое. Сволочь! Она думает, что я завещаю ей квартиру. Вот ей, выкуси!

— Мне её искренне жаль.

— Чего жалеть-то! Человек сам строит свою жизнь. Я с пятнадцати лет сама себя обеспечиваю. Мне никто не помогал. А ей уже тридцать лет. Всю ночь пила, а теперь дрыхнет. Тело как глыба, рожа опухшая, просто какое-то кувшинное рыло. Ужас! Чтоб она сдохла! И зачем жить такому человеку?!

— Нехорошо так говорить, она же твоя дочь.

— А почему она не хочет встать на ноги, стать нормальной матерью? Ребёнок у неё просит на обед, а она отвечает, что денег нет, хотя на пьянку находит. Если не может содержать и воспитывать, то пусть устроит ребёнка в детский дом, тогда хотя бы я буду брать его на выходные. Сбачила мне ребёнка, зараза, и ещё упрекает меня, что мне любовник дороже, чем её сын. Так от любовника хоть какая-то польза! Столько зла я от неё в жизни вытерпела, сволочь такая, и ещё не конец! Если бы она была нормальная, то на биржу труда устроилась. Но она ничего не хочет, всё ей лень. Такой человек должен умереть, незачем ему жить! Мне её нисколько не жалко. Ведь у неё и золото было, и деньги большие, так она всё прокутила. Мне нужно спокойно жить, а я с этой дурой нервничаю. Нет, человека не исправить, пока он сам не захочет. Уж сколько я ей говорила, и по-хорошему и по-плохому, — никакого результата. Не могу я больше, не хочу видеть эту дуру. Когда болею, она даже не позвонит, а когда ей что-то надо — сразу приходит, да ещё и сына своего присылает. Сволочь! Хоть бы она провалилась куда-то. Сдохла бы — нисколько ни жалко!

— Она и так убивает себя водкой.

— Ну и скорей бы убила. Всех бы освободила. Одни только мучения от неё. Родили для развлечения себе доченьку, а теперь мучаемся. Насколько раньше я её любила, настолько теперь ненавижу. … А может, она больная? … И чем я согрешила, что дети у меня такие несуразные? Внук мой весь в отца своего, такой же несуразный. Голова от него у меня болит. Я, вообще, детей ненавижу, хотя всю жизнь с ними проработала.

— Тебя не мучает чувство, что ты не полностью реализовала себя в жизни?

— Мучает, конечно. Вот и голова болит. Давление подскочило. Ходила по врачам, сколько сил потратила, чтобы инвалидность оформить. Уж так намучилась, пока поняла, что без взятки никуда. Пришла как-то домой, и думаю: вымоюсь, оденусь во всё чистое, выпью все таблетки, что есть в аптечке, и умру.

— Хорошо ты поёшь, — попытался сменить тему Дмитрий.

— Да, все говорят. Надо было мне в певицы идти.

— Кто ж мешал?

— Да отец твой. Ему не нужна была жена-артистка. Пришлось бы мне разводиться и вместе с тобой идти в общежитие. Я и хотела развестись. Хотя, он бы тебя мне не отдал. Сколько раз уходила, и каждый раз возвращалась, — некуда было идти. Вместо пения родила дочку. Так обстоятельства сложились. А отец твой был не подарок. Вначале он ко мне хорошо относился, а потом стал оскорблять, унижать. Какая женщина это стерпит? Ну и завела я любовника. Он врач был, анестезиолог. Жил в пригороде. Ты застал его однажды у нас дома, когда отец был в командировке. Мы с ним шесть лет встречались, он мне даже замуж предлагал. Ну а потом мне надоело к нему в пригород таскаться, да и детей у меня двое.

“Выходит, она шесть лет мужу, моему отцу, изменяла, всем нам изменяла, и мы этого не знали! Она жила с нами и не с нами, она шесть лет врала!.. Как же это возможно?!

Теперь я понимаю причину её нелюбви ко мне, к отцу, к сестре, — она любила в другом месте! Её любовь принадлежала другому!

Тогда я не понимал, но чувствовал, бессознательно чувствовал её равнодушие, её холодность, её неискренность, её нелюбовь!

Она жила в семье, и жила на стороне. Её прелюбодейство повлияло на атмосферу в семье, фактически разрушило семью изнутри, сохранив лишь формально.

Так вот в чём причина её нелюбви ко мне, к мужу, к сестре, причина моей нелюбви к ней, — её грех, её ложь, её прелюбодеяние!”

— Значит, ты отцу шесть лет изменяла? — удивился Дмитрий.

— Он сам виноват. Если бы вёл себя хорошо, я бы не изменяла.

— А может, это ты виновата?

— Пошёл ты в жопу! — отмахнулась мать. — Не думай, что ты самый умный. Внушил себе, что ты пуп земли. Носишь православный крест, а служишь дьяволу!

Посмотрев хитро на сына, мать спросила:

— У меня тут пять долларов пропало. Признайся, ведь это ты взял?

— Неужели ты думаешь, что я способен обокрасть собственную мать?! — изумился Дмитрий.

— Когда я болела, ты лекарство мне приносил. Я тогда тебе ключ от квартиры давала, потому что встать с постели не могла. Вот ты и воспользовался…

Дмитрий почувствовал себя оскорблённым до глубины души. Он вынул оставшиеся деньги и протянул матери.

— Что, стыдно стало? — ухмыльнулась мать.

Дмитрий ничего не ответил, ему было противно. “Как ужасно чувствовать, что мать тебя не любит, или что любит не тебя!”

— Мне горько, что, несмотря на своё «второе рождение» после автокатастрофы, ты вольно или невольно делаешь козни своим близким. Всё выгоду ищешь. Хочешь обдурить нас, а потом посмеиваться. И не пытайся загипнотизировать меня своей логикой. У моего внука не только плохая мать, но и наглый, подлый, мерзавец дядя! Хотя, ты от рождения такой! Когда грудью тебя кормила, ни разу не улыбнулся, только смотрел своими голубыми холодными глазами. Опомнись! За всё в жизни приходится расплачиваться. Ты можешь оказаться в полной изоляции от своих родных. Подумай, что ждёт тебя в недалёкой старости?

— Успокойся, пожалуйста. Если будешь так волноваться, можешь умереть раньше времени.

— Не дождёшься! Я ещё вас переживу! Ты, может, ещё раньше меня помрёшь!

— Будь здорова.

— Да пошёл ты на хуй!

“Что-то гложет её. Какая-то червоточина есть в наших отношениях. Что-то изначально было не так в нашем рождении.

Меня она не любит, дочь свою ненавидит. А любила ли она отца? И если нет, то зачем тогда выходила замуж? Из необходимости устроить свою жизнь?

Она никогда не признается в том, что выходила замуж не по любви, а просто устраивала свою жизнь.

А может быть, мать ненавидит меня, потому что чувствует свою вину передо мной?

Почему я не люблю свою мать? Возможно потому, что ребёнок лишь возвращает матери то, что дала ему она?

И тем не менее, несмотря ни на что, я люблю, я хочу любить свою мать!

Но она не хочет.