Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Акупунктура, Аюрведа Ароматерапия и эфирные масла,
Консультации специалистов:
Рэйки; Гомеопатия; Народная медицина; Лекарственные травы; Нетрадиционная медицина; Дыхательные практики; Гороскоп; Цигун и Йога Эзотерика


Владимир Иванович Ходанович
Блокадные будни одного района Ленинграда


Необходимые пояснения и дополнения


Окрестности нынешнего парка «Екатерингофский», как выяснилось по прочтении мной изданной за последние десятилетия литературы о блокаде Ленинграда, упоминаются нечасто. Разве что площадь Стачек и Нарвские триумфальные ворота, и то больше – в аннотациях фотографий военной поры, а уж улицы Калинина, Бумажная, Лифляндская, Промышленная, упраздненная полвека назад Молвинская, Нарвский проспект, набережная Екатерингофки и омываемые ею острова – по сути, обойдены.

Умысла здесь не было. Так сложилось.

Ведь где жили авторы блокадных дневников и воспоминаний, цитировавшихся или использовавшихся в подавляющем большинстве изданий о блокаде? В центре города, на Петроградской стороне, в восточной части Васильевского острова, на Охте… Или где работали в годы войны? На «Кировском заводе», предприятиях Выборгской стороны, в центральных районах города, опять же.

Надеюсь, эта книга восполнит еще не сказанное. И о «забытом» районе, и главное – о людях, в нем живших и живущих.

Будет ли известно нам всё о блокаде? По нынешним временам, очень нескоро. Оптимизма нет.

Незадолго до своей смерти писатель Виктор Астафьев сказал, когда же возможно российские люди узнают всю правду о Великой Отечественной войне. Сказал очень точно. Но непечатно.

Я же вынужден, увы, присоединиться к своим коллегам-историкам, к их уже поднадоевшим массовому читателю абсолютно справедливым сетованиям, что не все архивные дела до сих пор доступны. Не для ознакомления (это, по осуществлении положенной процедуры, возможно), а для последующей открытой печати.

К сказанному доктором исторических наук, профессором Г.Л. Соболевым, что «многие важные документы Государственного Комитета Обороны, Совнаркома СССР, ЦК КПСС, НКВД, имеющие непосредственное отношение к обороне Ленинграда, все еще остаются на секретном хранении»[1], добавлю (также многим известное), что и на таком же хранении остаются, например, в ЦГАИПД СПб переписка ленинградских райкомов с органами НКВД 1941–1944 гг., протоколы заседаний бюро райкомов ВКП(б).

Среди предположений о причинах наличия «секретной информации» в заседаниях бюро райкомов спустя три четверти века после войны на первый план выступает такое. Скажем, в годы блокады на вверенных райкомам партии территориях были найдены залежи урановой руды, началась их разработка, которая продолжается и по сей день.

Или всё происходит, как в известном фильме Э. Кустурицы «Подполье»?..

В ряде описей ЦГАИПД СПб напротив дел протоколов собраний ленинградских первичных организаций ВКП(б) и ВЛКСМ предприятий и учреждений стоит отметка «уничтожено» (по актам 1966, 1977 гг.).

В последние двадцать лет предприняты попытки издания обобщающих трудов по истории Ленинграда периода блокады.

Сам факт попыток можно только приветствовать.

Однако ж…

Более 670 страниц насчитывает издание «Блокада Ленинграда», названное автором и редактором «энциклопедией»[2]. Перечислен не один десяток источников, которые использовались при написании труда. Но на самом деле, по содержанию, это – биографический справочник. Тоже немаловажно, но еще бы указать: какие критерии использовались при отборе материала. В издании мы найдем и Таню (а не Татьяну, с отчеством, как положено для биографических справок), и профессора вуза, и фрезеровщика Кировского завода, и поэта Джамбула. Все бы ничего, но есть справки о лицах, в которых даже не указано, жил ли человек в блокадном Ленинграде вообще, чем он занимался именно в годы блокады, а не в послевоенные годы. А так: «В годы войны – многостаночник», «участник обороны Ленинграда и важных уральских строек»[3]. И не нашлось, например, в «энциклопедии» места Геннадию Степановичу Суворову, с декабря 1941 г. и всю блокаду – директору комбината «Советская Звезда» (на Лифляндской улице), за организацию сохранности своего предприятия в годы войны награжденному медалью «За трудовую доблесть».

Несколько уточнений, пояснений и необходимых дополнений к главам книги.

Мной использованы как опубликованные воспоминания, так и неопубликованные – из числа моих записей и хранящихся в Обществе жителей блокадного Ленинграда Адмиралтейского района муниципального округа «Екатерингофский» подлинников.

Особо о дневниковых записях И.В. Назимова изданных в сборнике «Будни подвига»[4] не отдельным текстом, а выдержками, по выбранной составителем тематике. Примерно до середины июня 1942 г. И.В. Назимов жил у площади Стачек, в доме № 54, кв. 65 по проспекту Газа[5]. В его записях – сведения о тех окрестностях парка имени 1 Мая, которые стали предметом моего рассмотрения.

В своих предыдущих книгах я частично использовал записанные мной в 2011 г. воспоминания Надежды Павловны Лавровой. В 2015 г. по моей просьбе она в письменной форме их дополнила и значительно расширила. В книге воспоминания Н.П. Лавровой публикуются отдельно.

Воспоминания Зинаиды Павловны Кузнецовой частично опубликованы в сборнике в 2011 г.[6], в полном виде – три года спустя[7]. В феврале 2015 г. я встретился с Зинаидой Павловной, неоднократно созванивался, и она в устной форме внесла уточнения и дополнения к своим воспоминаниям.

Среди опубликованных сборников выделяются два, составленных из воспоминаний членов Общества жителей блокадного Ленинграда муниципального округа «Екатерингофский»[8]. Я использовал воспоминания тех авторов, жизнь которых в предвоенные годы и в годы Великой Отечественной войны в той или иной степени была связана с окрестностями парка имени 1 Мая.

Я встретился с двумя авторами вышеназванных сборников.

Юрий Ефимович Давыдов, помимо участия в сборниках, выпустил свои воспоминания отдельной брошюрой[9]. Он в устной форме в 2015 г. дополнил изданное и предоставил мне материалы из своего личного архива.

Татьяна Ивановна Давыдова также дополнила свои воспоминания. Полный текст мной был отредактирован, и после согласия автора в книге помещен отдельно.

Дополнения в воспоминания приводятся с указанием автора в скобках или оговариваются в сносках.

В книге впервые публикуются отрывки из воспоминаний участника Великой Отечественной войны Раисы Сергеевны Фадеевой (Филипенковой), записанные мной при личной встрече в апреле 2015 г.

Впервые публикуются также воспоминания Галины Петровны Гольцовой (Чепиковой), жизнь которой в предвоенные и годы блокады оказалась связанной с окрестностями парка имени 1 Мая. Воспоминания записал ее сын, Н.Н. Гольцов.

Воспоминания двоих жителей блокадного Ленинграда были опубликованы посмертно – Т.Ф. Журавлевой (1915–2007) и В.В. Егорова (1934–2006). С момента выхода сборников до дня, когда я пишу эти строки, несколько авторов воспоминаний уже ушли из жизни – Е.И. Баршенина, В.Д. Купцова, Е.Е. Моржова, М.И. Пантелеева, А.И. Плященко. Некоторые переехали в другие районы или города. Дневниковые записи и воспоминания цитируются в предлагаемой книге разным объемом. И может показаться, что в отдельных случаях можно было бы сократить цитату, пересказать «своими словами». Помимо известных и лежащих на поверхности аргументов против «пересказа», приведу и такой: при всем старании ныне живущих авторов или их умении литературной обработки текстов есть отрывки, которые – не пересказать. Скажем, короткая, всего в три предложения, дневниковая запись главного инженера ленинградской 5-й ГЭС на Охте за 30 августа 1942 г.: «По Неве мимо станции плывут трупы красноармейцев. Весь день плывут трупы. Выше по реке у Ивановского идут бои»[10].

Что касается иллюстративного материала, тут может возникнуть первый вопрос: почему не использованы фотографии собственно парка имени 1 Мая военной поры?

Ответ, возможно, будет подробным. Но это необходимо.

28 июня 1941 г. в «Ленинградской правде» был опубликован приказ № 1 начальника гарнизона города Ленинграда – «Об обеспечении общественного порядка и государственной безопасности в гор. Ленинграде», которым запрещалось производить фото– и киносъемку в пределах Ленинграда без разрешения коменданта гарнизона города.

За несколько дней до начала войны часть парка имени 1 Мая была изъята из ведения Ленинского райсовета и перешла в ведение 2-го корпуса ПВО (об этом пойдет речь далее). И понятно, что ни о какой открытой фотосъемке самого «объекта» ПВО и территории, где бы этот объект попал в кадр («в радиусе 500 метров»), речи не могло уже идти.

16 мая 1941 г. заведующая секретной частью Исполкома Ленгорсовета направила всем заведующим секретными частями райисполкомов и начальникам спецотделов письмо, согласно которому «для получения разрешения на право производства фото-кино-съемок, впредь необходимо обращаться в… 5-й отдел НКГБ с представлением»[11].

Отныне, чтобы иметь право фотографировать на объектах, надо было, для начала, попасть в список, подписываемый руководителем предприятия (организации) и начальником секретной части. Против фамилии, имени и отчества надлежало указать «время и место рождения», «сословие и соц. положение», «профессию или специальность», «партийность и стаж», ответить на вопросы «служили ли Вы или Ваши родственники] в войсках или учреждениях] белых правительственных] чин[овников] (должность), где, когда и проживали ли на территории бел[ых]», «имеете ли за границей или ин. миссиях родств. или бл[изких] знакомых»[12].

Это главные причины (другие – далее), почему, рассматривая историю собственно парка «Екатерингофский» в годы войны, нет возможности проиллюстрировать текст фотографиями, сделанными ленинградскими фотолюбителями. Главным (на данный момент) иллюстративным материалом остаются результаты немецкой аэрофотосъемки 1941–1943 гг.

Г.Л. Соболев подчеркивает, что в условиях военного времени разрешение на фотосъемки имели в первую очередь фотокорреспонденты Ленинградского отделения ТАСС и периодических изданий. Но из 30 тысяч снимков блокадного времени разрешение цензуры на печать получили только чуть более 7 тысяч[13].

Здесь же уточню, что фотографировали в годы блокады в городе не только корреспонденты Ленинградского отделения ТАСС, но и, судя по мемуарным источникам, иные лица. «Муж маминой сестры был туберкулезником, его на фронт не брали. Он был фотографом, ходил на военные корабли и делал фотографии, за что ему платили полстаканчика крупы, которую мы делили на всех»[14].

И еще. Вполне возможно, что фотографии, сделанные в парке имени 1 Мая (или около него) в июле 1941 – январе 1944 гг. и были в фондах Музея обороны Ленинграда, но известно, что в связи с «ленинградским делом» в период 1949–1953 гг. (до приказа от 5 марта 1953 г. о ликвидации музея) были почти полностью уничтожены и его экспонаты, и фонды.

Широко известен ряд фотографий с Нарвскими триумфальными воротами, опубликованных как в военное время[15], так и в послевоенные десятилетия.

Вместе с тем по ряду аннотаций к опубликованным снимкам и к снимкам 1941–1942 гг., содержащимся в фондах Центрального государственного архива кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга (ЦГАКФФД СПб) где на втором плане возвышаются Нарвские триумфальные ворота, есть замечания (которые также будут изложены далее).

Часть иллюстраций к настоящему изданию взята из опубликованных источников, часть – из личных архивов и часть документов для копирования была мне предоставлена Т.И. Давыдовой, председателем Общества жителей блокадного Ленинграда муниципального округа «Екатерингофский».

Вопрос, который, естественно, не мог не возникнуть при написании этой книги: сколько жителей в районе парка имени 1 Мая (на Молвинской улице и в домах нечетной стороны набережной Бумажного канала), окрестных улиц Нарвского проспекта скончалось или погибло в годы блокады Ленинграда?

Скажу сразу. Указать точные цифры по конкретной улице, проспекту, переулку, набережной или конкретному дому возможности нет – и не будет. Об этом пишут и говорят почти все. Причин достаточно много. И о них также известно[16].

И уже неоднократно опубликована выдержка из раздела «Похоронное дело» отчета городского управления предприятиями коммунального обслуживания (УПКО) (от 5 апреля 1943 г.): «По данным кладбищ города, далеко не точным, возможно завышенным, ими за период с 1 июля 1941 г. по 1 июля 1942 г. захоронено 1 093 695 покойников» [17].

В примечании к публикации процитированного документа уточнено, что листы с цифровыми показателями за 1942–1943 гг. были изъяты с пометкой «в 1-й отдел» УПКО, но – констатируется – документы этого отдела за годы войны в Центральный государственный архив Санкт-Петербурга не поступали, «поэтому установить исходные цифры отчетности треста не представляется возможным»[18].

Но все же укажу еще на две причины, которые связаны с местоположением парка имени 1 Мая (достаточно отдаленного от ближайшего официального места массовых захоронений в период блокады), вырытой в июле 1941 г. щели-убежища в самом парке и – в то время – судоходной Екатерингофкой с ее быстрым течением и Обводным каналом.

B. Г. Григорьев, живший в годы блокады напротив парка имени Ленина, в своих воспоминаниях пишет: «У кого были силы, несли труп в парк и клали в одну из щелей-траншей, которые мы летом [1941 г.] готовили для укрытия населения, а теперь они пригодились для захоронения. Была надежда, что потом людей перезахоронят…». По мнению автора, этого не произошло[19].

C. В. Яров приводит факт, что временные захоронения были в Александровском саду [20].

Одна из участниц «трудовой повинности по очистке дворов» весны 1942 г. рассказывала (уже в эвакуации), что «трупы весною свозились в детских колясочках и спускались в реки и каналы»[21].

Я обратился к архивным документам.

В ЦГА СПб, в деле спецчасти исполкома Ленгорсовета «Именные списки на граждан Ленинского района, погибших от артобстрела, бомбежки и голода за период блокады»[22], на обеих сторонах двухсот четырех листов – 17 989 фамилий, почти все – с именами и отчествами и указанием года рождения. Но отсутствует графа «место проживания» или «прописки».

В архивной описи домовых книг самая поздняя (например, по Лифляндской улице) датируется 1931 г.

На сегодняшний день основным опубликованным источником сведений является 35-томное издание «Блокада, 1941–1944, Ленинград: Книга памяти» (далее – «Книга памяти»). В ней приведены данные более чем на 630 тысяч человек. Место их проживания указано на момент смерти.

Но даже это издание не дает возможности получить обобщенные данные, сколько всего жильцов данной улицы или такого-то дома скончалось. Я просмотрел все 35 томов[23].

Во-первых, местом проживания ряда умерших указан только административный район города (что указывалось на лицевой стороне выдававшихся свидетельств о смерти), а самые ранние по времени даты смерти относятся к октябрю (а не сентябрю) 1941 г.

Второе. В конце первого тома «Книги памяти» помещен текст «От редакционной коллегии». В нем указывается, в частности, что сведения, достоверность которых сомнительна, обозначены вопросительным знаком в скобках; разрозненные и обрывочные сведения о месте проживания заключены в угловые скобки.

К сожалению, это исполнено применительно не ко всем лицам, показанным в томах «Книги». Для примера, только по одной Лифляндской улице в четырнадцати случаях указаны номера домов, которые на данной улице ни до войны, ни после войны не существовали[24]. По нескольким номерам домов возможны опечатки[25].

Указать, сколько человек, проживавших на улице Калинина, умерло в годы блокады, объективной возможности также нет. В «Книге памяти» показано 524 человека. Но! До декабря 1956 г. в Ленинграде существовали две улицы Калинина: одна – от Ушаковской улицы до Таракановки, вторая – от Большого проспекта Петроградской стороны до Сытнинской улицы. В издании не приводятся уточнения, к какому району относился тот или иной дом.

Некоторые номера домов обеих улиц Калинина накануне войны совпадали.

Тем не менее, допустимо следующее вычисление. Зная, что конечными номерами домов по улице Калинина в Петроградском районе были (до 1956 г.) пятиэтажный № 20 и четырехэтажный № 17, указанные в «Книге памяти» номера строений с № 19 по 59 и № 24 по 58 можно отнести к улице Калинина в бывшей Волынкиной деревне. И не только по «номерному» признаку. Место проживания умершей 13-летней Нины Михайловой обозначено так: «ул. Калинина, д. 40б, барак 18, комн. 416».

В «Книге памяти» по этому дому показаны 87 человек. Последняя зафиксированная дата смерти жильцов – октябрь 1942 г. Либо корпуса дома сгорели, либо – наиболее вероятно – их разобрали на дрова летом-осенью 1942 г. Оставшиеся жители переселись в центральные и северные районы города. И не исключено, что кто-то на улицу Калинина Петроградской стороны.

На протяжении работы над книгой постоянно всплывал вопрос: можно ли было принять еще меры, чтобы снизить смертность в блокадном городе? Да, можно было – и об этом в книге приводятся факты. Так почему же не принимали?

В этой связи приведу мнение доктора исторических наук, профессора В.А. Иванова. Почти двадцать лет назад была издана его монография, основой которой явился громадный массив ранее недоступных гражданским лицам архивных документов[26]. К этому исследованию я буду неоднократно обращаться в своей книге. Здесь же – об ином. Выводы и обобщения автора вплотную подводят к ответу на «вечный вопрос» отечественных историков: почему это произошло? Как стало это возможным?

По мнению В.А. Иванова, «для ленинградцев и жителей региона война стала очередной драмой в их и без того полной лишений жизни. Спровоцированная политикой недальновидных властей, она аккумулировала в себе всю свирепую практику аппаратного принуждения россиян. <…> Неслыханный голод и гигантская смертность среди ленинградцев выступали, видимо, разменной монетой в идеологической аргументации самой сущности фашизма сталинским режимом: чем больше умрет ленинградцев, тем преступнее будет выглядеть германский фашизм в глазах советского общества и народов Запада» [27].

В книге – в связи с рассмотрением вопросов по избранной теме – приведены примеры слов и дел руководителей Ленинграда, партийных и советских. И читатель, знакомясь с теми или иными фактами, не один раз, верно, задаст вопрос: а они что, настолько были оторваны от реальности? Откуда эти тщеславие, самоуверенность, цинизм, непрофессионализм (а то и просто чиновничья дурь) и т. д.? С каких смольнинских или мариинских потолков они брали те или иные цифры, «итого по плану»?

Известно, что по жизни они были людьми в своем кругу общительными, любящими и заботливыми мужьями и воспитателями своих детей, увлекавшимися (в свободное время) чтением классической литературы и отдыхом на природе, народной музыкой, а одного из них даже называли «вторым Луначарским»[28]

Те, кто уже написал или пишут о руководстве (людях и их делах) Ленинграда блокадной поры, часто не акцентируют внимание на том, что все они были люди тоталитарного государства, системы и, соответственно, носителями тоталитарного сознания [29].

Какие последствия это имело, было, что называется, «разложено по полочкам» (для широкого читателя) почти двадцать лет назад[30].

Напомню, внося краткие уточнения.

Сущность тоталитарных систем – культ власти, мистификация всех властных функций. Без вмешательства, руководства и контроля власти ничто в мире не происходит. Овощи и зелень на блокадных ленинградских огородах, в конечном счете, не выросли бы, если бы не (цитата) «заслуга в этом политорганизаторов, они организовывали массы и сплачивали их»[31].

«В условиях тоталитарного режима власть оказывается сверхценностью – ценностью абсолютного, высшего порядка. Кто имеет власть – имеет все <…> Все, чего может достичь человек, он достигает, получая это от власти и в виде власти. <…>

Заботы власти о собственном могуществе <…> превышают пределы разумного. <…> Носителей власти волнуют не столько результаты их деятельности, сколько доказательство ее вездесущности <…> существование же чего-то неконтролируемого или контролируемого лишь отчасти является само по себе оскорблением власти»[32]. Начали в июле 1941 г. при домохозяйствах организовываться «группы самозащиты» – и появились приставленные райкомами к этим группам и домохозяйствам «политорганизаторы», комиссары, заместители по комсомолу и др. Находившиеся на руководящих партийно-советских должностях не понимали, что достижение абсолютного контроля недостижимо, и расходы органов власти на тотальный контроль с удручающей неизменностью превышали потенциальные выгоды от такого контроля.

Власть для партийно-советской номенклатуры была жизнью, и отстранение от власти было равносильно смерти. Любое перемещение вниз по служебной лестнице означало падение жизненного уровня и самоуважения.

Но представители номенклатуры не были властолюбцами. Они сочетали отсутствие собственного стремления к власти со страстной любовью к ней. Так их подбирали и так их воспитывали. И, сформированные властью, они требовали от властной элиты соответствия тоталитарному канону.

Но и сами – подражали. Или старались быть похожими. Районная власть – на городскую («руководимую нашим любимым тов. ЖДАНОВЫМ» – это цитата из 1942 г.). Городская – на кремлевскую. И все вместе – на хозяина Кремля.

И одновременно боготворили. И, как Жданов, испытывали «патологический страх перед Сталиным»[33].

Уже подчеркивалось, что партийно-советские функционеры были носителями тоталитарного сознании. А оно, в своей сути, с реальностью не связано вовсе. Это первое (и основополагающее). Поэтому, когда читатель встретится с примерами, как, скажем, в декабре 1941 г. городской исполком принял решения об увеличении в городе пунктов индивидуального пошива одежды или об установлении новых розничных цен на девять сортов сыра, поражаться этому не следует.

Будучи оторванным от реальности, тоталитарное со-знание внутри себя не несет возможности к изменению. Однако возникновение элементов реальности возможно – в условиях войны. Только не любой. «Период войны с белофиннами показал, что можно жить рядом с фронтом и не ощущать войны. Именно такое благодушное настроение царило у нашего народа. Пришлось поставить соответствующие доклады, проводить беседы и рассказывать о примерах зверского отношения фашистов к народам оккупированных [ими] стран…», – вспоминал один из районных политорганизаторов в июле 1942 г.[34]. И не на завершающем, победоносном этапе войны.

«Центральной характеристикой тоталитарного сознания представляется вера в простоту мира». И модель его одномерна или двухмерна, не более. «Из всех возможных решений тоталитарная власть с завидным постоянством выбирает наихудшие. <…> Критерием выбора, наряду со стремлением еще раз подтвердить величие власти, была ориентация на простой вариант, не превышающий по степени сложности сложность картины мира тех, кто принимает решения. <…> Иллюзия простоты создает и иллюзию всемогущества – любая проблема может быть решена, достаточно лишь отдать верные приказы» [35].

А если партийный или советский руководитель (кроме «вождя», разумеется) ошибся?

«Партия поправит».

Немецкий философ Э. Блох, исследуя одну из сторон утопического мышления, подробно остановился на сущности воинствующего оптимизма[36]. Для него, считал автор, «не существует иного места, кроме того, которое отрывает категория „фронт“ (курсив Э. Блоха) [37]. В практике носителей утопического мышления воинствующий оптимизм предстает как состояние. От победы к победе на вечном трудовом «фронте», не иначе. («Догоним и перегоним!» – оттуда же.) В мирное время решения принимали, их выполняли, результат был, формы и методы опробованы – не может не сработать и в военное время. Даже самый тяжелый период блокады – вторая половина декабря 1941 г. – первая декада января 1942 г. – не выветрил из голов партийно-советского руководства подобного оптимизма.

Третье. Непозволительно пребывать в иллюзии, что ленинградские руководители (разных рангов) не знали о голоде, высочайшем уровне смертности, фактах людоедства в блокадном городе. Опубликованные спецсводки органов НКВД подтверждают: знали. Здесь дело в ином. Абсолютная власть, пребывая в непоколебимой уверенности в своем всемогуществе, по логике, принимает и абсолютную ответственность. Партия, взяв на себя роль «вдохновителя и организатора» всего и вся, по идее, должна нести и ответственность за провалы – на хозяйственном ли фронте, или на военном. Так как жесточайший голод и катастрофическая смертность не могут быть следствием непрофессионализма, бездарности, тупости власти, надо считать, что таковых явлений в Ленинграде нет или не было. В противном случае ответственность может лечь и на партию. «Поменьше страданий», – указывал Жданов кинорежиссерам на просмотре отснятых материалов к готовящемуся фильму «Ленинград в борьбе».

«…Чем более замкнут мир тоталитарного режима, тем дольше можно морочить людям голову. Главное – лишить их возможности проверить то, что говорит им вождь, – соотнести это с реальностью. Там, где есть тайна, возможно чудо. Делая тайну из всего, власть делает чудо возможным всюду»[38]. Примеры «планирования чудес» приведены и в предлагаемой книге. Как суммировал свою работу за первый военный год заведующий отделом пропаганды и агитации одного из ленинградских райкомов: «Мы работали и делали много, но с каждым днем [от нас] требовали все больше и больше. Но таково ведь правило большевиков: сделал, отметь и иди дальше, неустанно развивая темпы»[39]. Первичные организации «отмечали» в райкоме. Райкомы «отмечали» в горкоме. И так далее. И завышенные цифры проваленных старых планов становились еще более завышенными в новых.

Как известно, в тоталитарных системах уровень обратных связей прямо пропорционален уровню компетентности. В принятии решений, например. Но низкий уровень компетентности (или ее отсутствие) партийно-советских функционеров, в принципе, не волновало. Инструктор райкома, за плечами которого был диплом техникума зеленого строительства, приходил, без сопровождения профессионалов-военных, на «объекты» проверять «состояние боеготовности» всех подразделений МПВО. По итогам «осмотра» составлялся отчет, становившийся основой решений-постановлений. Как выяснилось, достаточно было решений, которые принимались вне всякой связи с реальностью, в спешке или «когда спохватились». Почему? Ответа в документах 1941–1945 гг. не найти. Тоталитарная власть никогда не нуждалась в обсуждении своих действий.

С другой стороны, наличие профессиональных знаний, компетентности для целого ряда должностных лиц в партийном аппарате и не требовались. Этот парадокс можно объяснить тем, что для утвержденных в должностях – от инструктора райкома до секретаря обкома – стержнем, содержанием, сущностью и смыслом их деятельности, именовавшейся «партийное руководство», было – «руководить массами». Должность обязывала. Сегодня он мог быть инспектором Наркомата просвещения отдаленной автономной республики, завтра – заниматься пищевой промышленностью и общественным питанием Ленинграда (как П.Г. Лазутин). Василий Гроссман на страницах своего романа «Жизнь и судьба» вывел подобный тип партийных функционеров: они могли – по очереди или параллельно – заниматься всем: фабриками, детскими садами, кормами, вагонами…

Пытаясь понять логику или мотивацию действий верхнего эшелона городской власти в годы блокады, надо, наконец, иметь в виду и следующее.

Они были «под колпаком». Давно и основательно.

В.А. Иванов пишет, что еще в начале 1930-х гг. между органами госбезопасности и ВКП(б), особенно на региональном уровне, «обозначились откровенные расхождения в оценках характера и методов реализации партийных директив. Тогда многие сотрудники Ленинградского ОГПУ первыми пытались в спецсообщениях, докладных записках и донесениях восстановить реалистичную картину происходящего в регионе, вопреки лицемерной и насквозь лживой холуйской информации местных партийных и советских структур.

Один из главных организаторов террора на Северо-Западе – Киров пытался снять эти расхождения <…> но в новых условиях, когда задумывался погром нахрапистой и агрессивной местной номенклатуры, партийно-советской и хозяйственной бюрократии, выросшей за последние 5–7 лет» принцип партнерства органов госбезопасности и ВКП(б) не годился. «Впереди предстояла невиданная ранее схватка за выживание»[40]. К началу 1937 г. руководство Ленинградского УНКВД уже не считало себя обязанным в полном объеме информировать Смольный о своих планах и намерениях. «Поэтому за сравнительно короткий срок в УГБ НКВД были собраны первичные компрометирующие материалы» на А.А. Кузнецова, П.С. Попкова, Я.Ф. Капустина и ряд других. Данные, собираемые сотрудниками Управления, в Москву не направлялись, ни Жданов, ни сами фигуранты о «материалах» не информировались. «Истребительный психоз нагнетала не только правящая ленинградская номенклатура, но и местные карьеристы в советских учреждениях и партийные функционеры рангом пониже, желающие „порешать“ свои личные проблемы. Активизировались обиженные и не замеченные ранее, малоквалифицированные, но амбициозные личности»[41].

И еще. В книге часто упоминаются партийно-советские руководители города и двух районов. Многие из них были одногодками, и почти все – ровесниками (1905–1907 г. р.). Пришли они на должности своего уровня в основном в 1938–1939 гг. Годах, о которых пишет в своих воспоминаниях Н.С. Хрущев, направленный в 1938 г. на Украину возглавить республиканскую парторганизацию: «Начали мы знакомиться с делом. По Украине будто Мамай прошел. Не было <…> ни секретарей обкомов партии в республике, ни председателей облисполкомов. Даже секретаря Киевского горкома не имелось»[42]. Таков был один из итогов очередной «чистки» в эпоху «большого террора».

«Благодарность» же за свой труд это поколение получит лет через пятнадцать.

15 августа 1952 г. арестованы, а затем осуждены к длительным срокам тюремного заключения одновременно более 50 человек, работавших в годы блокады Ленинграда секретарями райкомов ВКП(б) и районных исполкомов[43].

* * *

Главы книги составлены по тематическому признаку.

При изучении одного архивного дела я обнаружил, что еще в октябре 1943 г. была попытка возвратить топоним «Екатерингофский» на карту города. Этому посвящена предпоследняя глава.

В качестве заключения – небольшая 14-я глава.

Примечания к публикуемым первоисточникам и источникам мои, за исключением оговоренных.

Топонимы (как и адреса) приведены на период 3 августа 1940 г. – 12 января 1944 г. (если только топоним не цитируется по первоисточнику), названия предприятий и учреждений – на период 1941–1944 гг.

* * *

Как автор, приношу прежде всего благодарность жителям блокадного Ленинграда (которых я уже назвал) – Г.П. Гольцовой, Т.И. Давыдовой, Ю.Е. Давыдову, З.П. Кузнецовой, Н.М. Лавровой.

Благодарю жителя блокадного Ленинграда, старшего хранителя Филиала Центрального архива Министерства обороны (военно-медицинских документов, г. Санкт-Петербург) Тамару Алексеевну Маришенко за помощь в ознакомлении с материалами архива.

Мои слова благодарности Антонине Владимировне Рохлиной, с июля 1941 г. по конец марта 1945 г. служившей в Действующей армии, госпитале и войсках

МПВО блокадного Ленинграда. Последние несколько лет А.И. Рохлина является секретарем Совета ветеранов 2-й дивизии народного ополчения – 85-й стрелковой дивизии. И Раисе Сергеевне Филиппенко (Фадеевой), воевавшей в составе указанной дивизии. Воспоминания Раисы Сергеевны записаны мной в 2015 году и приводятся в главе «Медсанбаты».

Приношу благодарность за содействие в сборе материалов по отдельным аспектам книги Н.Н. Гольцову, доктору исторических наук профессору В.А. Иванову (СПбГУ), Е.Ю. Макаровой, Л.А. Старковой (Центральная библиотека имени М.А. Шолохова).

Признателен за помощь в подборе части иллюстративного материала к некоторым главам книги В.С. Алехову и В.Г. Белорусову (Филиал Центрального музея внутренних войск МВД, Военный институт МВД Российской Федерации), Л.П. Дивинской, В.В. Ершовой (Экономико-технологический колледж питания), Д.М. Мудрову.

Выражаю признательность А.О. Шуршеву, сотрудникам библиотеки «Музей книги блокадного гороода» и государственного учреждения «Музей „Нарвская застава“».

Наконец, последнее.

Иной читатель, дочитав книгу до конца, возможно, спросит: а где же всем известные примеры мужества, трудового героизма, стойкости ленинградцев?..

Ответ краткий.

Выжить в аду блокады – вот это – героизм. Всех, кто оказался в нем.


Глава 1
В последние предвоенные недели


Нынешний парк «Екатерингофский» назывался тогда

«Парк культуры и отдыха имени 1 Мая». Территория парка включала жилую Молвинскую улицу[44] длиной в 1200 метров, проезжую часть Лифляндской улицы, делящей парк на две части. На парк выходили улицы Калинина и Сутугина[45].

Огибая парк, от Екатерингофки до Сутугиной улицы, на 1,3 километра тянулась набережная Бумажного канала, с жилыми 1-2-этажными деревянными и несколькими каменными многоэтажными домами.

С парком по Бумажному каналу до одноименного моста граничил прядильно-ниточный комбинат «Советская Звезда». С моста виднелся земляной откос Обводного канала и часть строений пивоваренного завода. Далее по каналу более чем на 100 метров – боковой фасад четырехэтажного дома № 6/8 по Лифляндской улице.

На канал выходили конечные номера деревянных домов Бумажной улицы, на повороте улицы к каналу – новое трехэтажное здание школы. В начале улицы торговал колхозный Бумажный рынок с магазином кондитерских изделий, двумя ларями химико-москательных товаров, пунктами скупочным и заготовки утильсырья, чуть далее – баня.


Карта Ленинграда 1939 г. Фрагмент.

Парк имени 1 Мая и его окрестности


Недалеко от входа в парк, на четной стороне Сутугиной улицы, стоял единственный двухэтажный жилой дом[46]. От него еще метрах в ста и начиналась площадь Стачек, в которую завершались проспекты Нарвский и Газа[47].

Сразу за деревянным Сутугиным мостом, по левому берегу Таракановки, располагались три футбольных поля, теннисные корты, каток и иные сооружения добровольного спортивного общества «Каучук» заводов, входивших (до августа 1939 г.) в комбинат «Красный Треугольник». С огибной аллеи парка и поныне хорошо видно четырехэтажное здание школы в Промышленном переулке [48].

По берегу реки шли жилые и нежилые строения, производственные и вспомогательные корпуса всесоюзной автономной бумагопрядильной фабрики «Равенство», функционировали детский сад № 5, ясли № 24 Кировского района (ул. Калинина, 2) и завод «Красный автоген» № 1.

Соседями парка был целый ряд небольших предприятий по Промышленному переулку: швейно-такелажная фабрика «Красный Водник», завод «Пластмасс» (изготовление пуговиц, бус и домино) и четыре артели, с двумя из которых мы еще встретимся – ткацкой «Ленкооптекстиль» и «Теплохим» (сухие краски и фотореактивы).

У Молвинского моста, на территории парка, находилось трамвайное, диаметром более 30 метров, кольцо маршрута № 8, с остановкой. Трамвайный же маршрут № 31 следовал далее, по улице Калинина.

В юго-западной своей части парк граничил с маленьким Березовым островом. На нем стояло тринадцать жилых и нежилых строений[49]. С острова и из парка просматривалась располагавшаяся на другом берегу

Таракановки железобетонная водонапорная башня лесопильного завода «Пионер».

Напротив западной части парка, по набережной Екатерингофки, на Гутуевском и Большом Резвом островах, функционировали фабрики ткацкая «Резвоостровская» и суконная «Ленсукно», заводы костеобрабатывающий «Клейкость» и лакокрасочный «Красный маляр».

На Малом Резвом острове[50] стояли два двухэтажных каменных здания. Одно – бывших заводов (алебастрового, асфальтового, камне– и деревообрабатывающих), второе – дом «с башнями». А также бывшие службы с жилыми покоями и сараи [51].

Парк имени 1 Мая располагался на территории Ленинского района и находился в ведении районного совета депутатов трудящихся. Граница с соседним Кировским районом проходила по Таракановке, Сутугиной улице, площади Стачек и проспекту Газа.

Сегодня парк «Екатерингофский» занимает более 36 га. На 1941 год площадь всех садов (зеленых насаждений) «общественно-открытого пользования» Ленинского района составляла только 21,8 га[52]. И парк правомерно назывался в то время единственным в районе «островом природы» и «местом культурного отдыха».

Рядом с парком находились четыре средние школы, семь детских садов и шесть яслей.

* * *

В течение недели перед праздником 1 мая 1941 г. Дом культуры ВЦСПС имени Горького запланировал вечера близлежащих предприятий, в том числе фабрик

«Равенство» и «Резвоостровской», а на 1 и 2 мая – «балы-карнавалы». «Они будут продолжаться всю ночь»[53].

Дню открытия летнего сезона в парке культуры и отдыха имени 1 Мая субботний выпуск «Ленинградской правды» посвятил объемную заметку. Помимо объявления «больших народных гуляний» 10–11 мая, в ней сообщалось следующее:

«Трудящиеся Кировского и Ленинского районов встретятся с лауреатами Сталинской премии – деятелями науки и искусства.

В одном из павильонов устраивается весенний бал. В шахматном клубе гроссмейстер СССР Г. Левенфиш[54] выступит с докладом об итогах шахматного матч-турнира и проведет сеанс одновременной игры. В физкультурном городке организуются выступления борцов и фехтовальщиков. В парке открывается выставка „Наша родина в 1941 году“. В течение лета предстоит ряд больших гуляний, посвященных Военно-Морскому Флоту, авиации, физкультуре, специальное гуляние для учащихся ремесленных училищ и школ ФЗО и т. д.

Проводится работа по дальнейшему благоустройству парка. Закончена очистка пруда, на котором открывается гребная станция. В парке будет вновь посажено 10 тысяч кустов и 800 деревьев и высажено 200 тысяч цветов»[55].

Согласно сводному плану капиталовложений на 1941 г. по Ленинскому району[56], на озеленение парка 1-го Мая планировалось выделить из районных бюджетных средств 197 тыс. руб. – меньше, чем в предыдущем году, ибо не все выделенные 238 тыс. руб. оказались освоенными.

План 1940 г. по текущему ремонту был выполнен парком только на 85 %, поэтому сумма вложений на 1941-й была снижена до 65 тыс. руб. Это на треть меньше, чем на все пять общественных туалетов «районного значения», один из которых находился на Сутугиной улице.

На 1941 г. появилась новая статья расходов – «очистка прудов за счет сточных вод», по ней выделялось 110 тыс. руб. На очистку трамвайных путей в парке имени 1 Мая – 5 тыс. руб.

Основные показатели по парку культуры и отдыха имени 1 Мая за 1940 год были таковы: из запланированных 135 дней работы парк функционировал 152. Из установленных планом 1210,3 (до десятых процента!) посещений фактически получилось 992,2. Доходы парка составили 1080,8 тыс. руб., расходы – 994,2.

Планы на 1941 г. по количеству посещений, доходам и расходам парка райисполкомом были снижены. Общая численность работников парка имени 1 Мая на год определялась в 206 человек, с общим фондом заработной платы 220,8 тыс. руб.[57].

Восьмой год пошел, как директором парка имени 1 Мая был И.П. Симановский. Вместе с ним трудился его «управленческий аппарат»: заместитель, заведующие массовым и хозяйственным отделами, бухгалтер, управляющие делами и «Детской базой», всего 11 человек.

Биография Ильи Павловича Симановского была, на фоне биографий советских руководителей районного уровня, в целом типичной.

Родился в 1903 г. в Бобруйске, из мещан. Работал курьером в жлобинской столовой, потом грузчиком дров. В его «Личном листке по учету кадров» отсутствуют сведения об учебе в каком-либо начальном или среднем учебном заведении. Несколько месяцев проучился (скорее – числился) в Ленинградском техникуме точной механики (более, видно, не осилил). Затем – два курса заочного «комвуза им. т. Сталина»[58]. Все остальные свои «университеты» Илья Павлович суммировал в емком слове – «самообразование». Член ВКП(б) с 1929 г. За границей не был. В 1933 г. скрыл от товарищей по партии социальное положение отца («содержал заезжий дом»), за что получил от райкома выговор (снятый через три года). На должность директора парка имени 1 Мая пришел, будучи заведующим райжилотделом Нарвского райсовета. Жена была директором школы № 1 на проспекте Газа [59].

Вообще, работа директора парка имени 1 Мая в последние предвоенные недели была не такой уж и спокойной. В декабре предыдущего года при ликвидации Дома просвещения имени Тимирязева принял он на баланс его имущество[60]. Потом пришлось «вверху» доказывать, что это имущество никогда не принадлежало парку и отдано оно будет пионерскому лагерю.

Или вот, 31 мая 1941 г. «Ленинградская правда» опубликовала заметку ««Гибнут столетние липы». Вызвали в райисполком (хорошо, что им и ограничилось, а не дошло до райкома партии). Вынесли отдельным вопросом на заседание. Отметили, что факты, изложенные в газете, «являются правильными». И.П. Симановскому, лично, было указано в двухнедельный срок произвести очистку территории «бесплатной части» парка. Более того, вывезти с территории парка «весь строительный мусор и материалы (булыжник, щебенка) и убрать булыжник и др. материалы около деревьев, находящихся на территории склада» в парке[61].

На само лето 1941 г. забот у директора парка «заметно приумножилось».

Получил он выписку из решения райисполкома от 30 мая, пункт десятый: «Обслуживание детей остающихся летом в городе по домохозяйствам района возложить на Парк культуры и отдыха им. I Мая». Предстояло заключить типовые договора с каждым домохозяйством, согласно которым «обслуживание» будет проводиться – и это правильно – за счет их средств, «предусмотренных хоз-финпланом на культурно-массовую работу». Прилагались утвержденный план мероприятий и смета расходов.

Этим же решением предлагалось заведующему роно открыть в парке с 1 июля по 1 сентября филиал детской библиотеки, до 5 июня – оборудовать «дошкольную стационарную площадку» и «сосредоточить в парке работу районного школьного Спортклуба»[62].

Забегая вперед, скажем, что 11 августа 1941 г. И.П. Симановский назначен председателем районной эвакуационной комиссии, а 2 октября, с оставлением в должности директора парка, – ответственным по району за организацию приемки лыж от населения, предприятий и общественных организаций для Действующей армии [63].

12 мая 1941 г. исполком Ленинградского городского совета (далее по тексту – Исполком) принял решение «Об охране зеленых насаждений и о правилах содержания и пользования садами (скверами) и парками»[64].

Сады и парки «общественного пользования» отныне должны были быть открыты в летнее время ежедневно с 8 до 24 часов. В жаркое время года главные аллеи, дорожки и площадки – поливаться не менее двух раз в день. Владельцы тентов, киосков, ларьков, «тележек и выкидных столиков» были обязаны производить уборку площади вокруг своих «торговых сооружений» на расстоянии десяти метров.

Так как документ касался охраны и правил, то большая его часть посвящена тому, что нельзя делать посетителям и каковы их обязанности.

Нельзя ходить по газонам и лежать на них (но только в местах, «где имеются об этом специальные надписи»). Запрещалось «сбивать плоды, срывать листья и цветы», подвешивать к деревьям гамаки, качели и веревки для сушки белья, выпускать в сады и парки домашних животных и птиц, разводить костры, ловить и стрелять птиц, сваливать грязный снег и сколки льда и многое другое.

Посетители также обязаны были «не перелезать через устроенные ограждения и заборы».

Ряд положений «Об охране…» напрямую касался парка имени 1 Мая – по его территории проходила жилая Молвинская улица.

Гражданам, проживающим на территориях садов и парков, воспрещалось: содержать домашних животных и птиц, копать огороды без разрешения администрации парков, развешивать в них белье и одежду, загромождать территорию вокруг парковых зданий и сооружений «дровами и всякого рода предметами».

Отныне должностные лица или граждане, оказавшиеся виновными в нарушении установленных правил, могли быть подвергнуты штрафу от 25 до 200 руб. Или наказанию – «исправительным работам до 30 дней», или возмещению «восстановительной стоимости» испорченного или поломанного.

С мая 1941 г. вступали в силу установленные областным исполкомом меры[65] административного взыскания за появление в парках «и прочих местах общественного пользования» «в нетрезвом состоянии» и устройство азартных, картежных «и других игр». Взысканию подлежали также лица, замеченные «в озорных действиях, нарушающих порядок и нормальных отдых трудящихся».

Для «рассмотрения дел о нарушениях решений» городского исполкома, «в которых предусмотрена ответственность в административном порядке», при районных исполкомах образовывались административные комиссии («комиссии по наложению административных взысканий»). Новое «Положение» о них приняли 24 апреля 1941 г.

В типографии массовым тиражом отпечатали бланки решений этих комиссий. Сведения о привлекаемом к ответственности (включая партийность, судимость и семейное положение), формулировка решения и т. д. вписывались от руки. На оборотной стороне бланка: «Административная Комиссия, выслушав нарушителя и свидетелей, признала нарушение доказанным»; «Настоящее решение обжалованию не подлежит и приводится немедленно в исполнение».

В последней строке решения определялось, куда направлялось принятое решение (ненужное вычеркивалось или нужное подчеркивалось): начальнику отделения милиции или заведующему районным финансовым отделом.

О компетенции и содержании деятельности этих комиссий следует сказать чуть подробнее. Ибо с ними, вновь созданными в самом начале войны, пришлось иметь дело всю блокаду достаточному количеству жителей Ленинграда.

В «Приложении» к новому «Положению» об адмкомиссиях было перечислено 51 решение городского исполкома, нарушения которых подлежали административным взысканиям[66]. Среди них: «Об ответственности за нарушение общественного порядка», «Об охране зеленых насаждений», «О мерах охраны городского водопровода», «О регистрации венерических заболеваний», «Правила перевозки пищевых продуктов», «Санитарные правила по устройству и оборудованию пивных лавок», «Об обязательной очистке дымоходов и регистрации трубочистов», «О порядке пользования и содержания лестниц в жилых домах», «О мероприятиях по борьбе с бешенством собак»[67].

В перечень также входили правила пользования трамваем, троллейбусом и автобусом и решения об устройстве и содержании купален, катков, лодочных станций и стрелковых тиров и о правилах для их посетителей.

В связи с тематикой книги отдельно выделим два решения Исполкома 1939–1941 гг.: «Об усилении противопожарных мероприятий в жилых домах, общежитиях, учреждениях, учебных заведениях и предприятиях» и «Правила поведения населения и обязанности администрации во время воздушного нападения противника». Срок действия первого решения истекал 1 июля, второго – 18 сентября 1941 г.

С января 1941 г. решением Исполкома «Об изменении порядка утверждения проектов и о контроле за установкой и сооружением некоторых малых архитектурных форм»[68] райисполкомам поручалось «утверждение проектов нижеследующих сооружений, а также контроль за установкой их в натуре»: «лотков и тележек для летней сезонной торговли» и «газонных ограждений и урн».

На 1941 г. в Ленинском районе работали 17 парикмахерских, один «душевой павильон», одна прачечная и четыре бани на 2216 «банных мест». В предыдущем, 1940 г., бани района работали в среднем 300 дней в году, с нагрузкой 13–14 часов в сутки.

Доходы бань от «основной деятельности» превышали расходы. (Среди статей расходов района на 1941 г. – бани, парикмахерские, прачечная, имевшая интригующее название – «Ремонт на сторону»[69].)


Одна из бань, № 4, находилась на Бумажной улице.

«Шикарная была баня. По два мужских и женских зала, отдельный детский, за тридцать копеек. В каждом зале по четыре душевые кабины, небольшая парилка, раковины, латунные краны, полки и лавки. Мылись на одной человека по четыре.

Баня была единственной на округу. Стояли очереди, пропускали внутрь по мере выхода тех, кто помылся. „Освободились две шайки, идите!“. „Вы с ребенком? Ждите!“» (Т.И. Давыдова).


Посетители бань, наверное, и не догадывались, что «ремонт на сторону» в бане № 4 порой брал вверх над ее «основной деятельностью».

10 мая 1941 г. вопрос о бане № 4 заслушивался на заседании райисполкома. Было отмечено, что «работа бани страдает рядом существенных недостатков»: перерасход по топливу, хранение его «поставлено неудовлетворительно», «двор бани содержится в антисанитарном состоянии», а сама баня недостаточно обеспечена тазами и бельем. Ко всему, «имели место грубые нарушения трудовой дисциплины» среди обслуживающего персонала [70].

Номенклатура изделий «ширпотреба» по Промкомбинату Ленинского райисполкома в 1941 г. составляла десять наименований: велопедали, кровельные ножницы, ложки чайные посеребренные, дамские туфли и хлопчатобумажные жакеты, костюмы, плоская и круглая резина, рейтузы и «спецобувь»[71].

Управление предприятиями коммунального обслуживания Исполкома составило перечень «городских проездов, подлежащих механизированной поливке Трестом уличной очистки в летнем сезоне 1941 года»[72]. Предписывалось поливать: лицу Калинина от Молвинского моста до железнодорожной ветки, всю Лифляндскую улицу, Промышленный переулок, Нарвский проспект, площадь Стачек, а набережную Обводного канала – от Лиговской улицы до набережной Екатерингофки.

Судя по документам первой половины 1941 г. (да и позднее), жители бывшей Нарвской заставы медленно привыкали к новым названиям бывших переулков и улиц. Промышленный переулок (а не Болдырев), площадь Стачек (а не Нарвская), проспект Стачек.

Впрочем, не только жители Нарвской заставы. Решением Исполкома от 26 декабря 1940 г. в городе появилось целое «созвездие» новых улиц: Крамского, Высоцкого, Плодовая, Пропаганды, Сочинская и Чеченский переулок[73]. А с 27 февраля 1941 г. исчезли с карты города Бироновская дорога, Инвалидная аллея, Красно-Кабацкое шоссе, Мертвая аллея, Гусарская улица, дорога в Медвежий стан и другие[74].

Коснулись жителей как самого парка имени 1 Мая, так и его окрестностей нововведения 1941 года.[75].

13 марта 1941 г. Исполком своим решением запретил «содержание крупного и мелкого рогатого скота и свиней» в том числе и на территории Ленинского района и определил условия содержания домашних животных. Утвердил расписание часов разводки мостов – Екатерингофского и Гутуевского, с приостановкой движения по последнему на два часа с 2 часов 40 минут. Вступили в действие новые правила уличного движения: «Для трамвая, следующего слева от милиционера, разрешается только левый поворот, а со стороны груди милиционера только правый поворот»; «Милиционер регулирует движение изменением положения корпуса и движениями рук» – «При выходе из трамвая посмотреть направо, убедиться в полной безопасности и идти на тротуар прямо, а не наискось».

Немногим ранее Исполком утвердил новые правила пользования в городе трамваем. Вход через переднюю площадку вагона «без права нахождения на ней» разрешался, помимо Героев Социалистического Труда, школьникам до пятого класса по школьным проездным билетам и пассажирам «с малолетними детьми (ростом до 1 метра)». Не допускались к проезду в трамвае пассажиры «с громоздким багажом», «с предметами, издающими зловоние», «с винтовками, если штыки не примкнуты». Пассажирам запрещалось «курить, шуметь, петь, играть на инструментах»[76].

До 15 мая 1941 г. должна была завершиться обязательная перерегистрация (и регистрация вновь) всех ручных тележек, находящихся в Ленинграде и принадлежащих организациям, учреждениям «и отдельным частным лицам». «Стоимость номерного знака на тележку – 2 рубля».

В период 14–24 апреля 1941 г. введены единый прейскурант на стирку белья («портянки разные» – 30 коп., «толстовки бумажные» – 1 руб.), «Положение об управляющем домом», «Положение о работе дворников», об организации общегородских фотовыставок в 1941 г. и о закупке старых учебников.

В первой половине 1941 г. управляющие домохозяйствами утверждались на заседании райисполкомов, при этом каждому присваивалась категория – от первой до третьей.

На 1941 г. Ленинский райисполком поставил задачу – привести район «в образцовое состояние». И – это прослеживается по ряду документов – особо следил за состоянием фасадов зданий. Даже чересчур «особо».

29 мая 1941 г. вынес, например, такое решение: «За неисполнение решения Ленгорисполкома и Райисполкома о ремонте и окраске фасадов здания по Лифляндской ул. д. № 6/8, надстройка которого произведена ф-кой „Советская Звезда“ еще в 1936 г. и до сих пор не оштукатурена – передать дело прокурору района для привлечения к судебной ответственности, как за разрушение жилфонда архитектора ф-ки т. КОЖЕВНИКОВА»[77].

Или «дело» передавали «медленно», а тут началась война, или у прокурора возникли, возможно, сомнения по существу вопроса, но Николай Васильевич Кожевников продолжал работать и в годы блокады. Он являлся председателем «чрезвычайной комиссии по выявлению убытков, потерь и разрушений от военных действий» на «Советской звезде».

Занялись Бумажным каналом. Причина крылась в следующем.

Одним из правительственных решений было строительство в Ленинграде Кировской ТЭЦ. По проекту, Бумажному каналу уготовано было «служить трассой водоснабжения» новой электростанции. Старший инженер будущего сооружения осмотрела канал и свои впечатления изложила 12 июня 1941 г. на заседании райисполкома. Участники заседания были поражены: «…состояние Бумажного канала, вследствие накопившейся в нем за многие годы грязи и нечистот, является угрожаемым для здоровья трудящихся, проживающих в прилегающих к каналу домах…». По сему Исполком предложил строителям ТЭЦ в двухнедельный срок «произвести очистку берегов Бумажного канала от строительного мусора, щебня и грязи, оставшихся после сноса строений». И примерно к концу лета 1941 г. приступить к работам по расширению Бумажного канала[78].

Два миллиона рублей (на миллион больше, чем в 1940 г.) выделял Ленинский райисполком на «ремонт домов памятников старины»[79]. «Важнейших объектов капремонта жилфонда на 1941 г…» было двенадцать. В частности, планировалось восстановление трех квартир в «доме Державина» на Фонтанке; «общестроительные работы» по дому № 27 и проведение центрального отопления в дом № 24 по Нарвскому проспекту. Больше всего средств – 300 тыс. руб. – было предусмотрено на «общестроительные работы – восстановление шести квартир в б. даче Сутугина», по адресу Бумажная улица, 20[80].

Летом 1941 г. планировала вернуться в Ленинград после пятилетней куйбышевской ссылки Вера Александровна Сутугина. Дочь статского советника А.П. Сутугина (18671941), многие годы работавшего в Санкт-Петербургском университете и десять лет преподававшего в 1-й классической гимназии, члена Русских антропологического и географического обществ. О Сутугиных, чьим именем была названа улица и продолжает именоваться мост, я подробно рассказал в предыдущей своей книге, «Екатерингоф», доведя повествование до 1917 г.

Выпускница столичных Высших женских (Бестужевских) курсов и Императорского Археологического института В.А. Сутугина ушла добровольцем на Первую мировую, служила медсестрой в санитарном поезде. С 1918 г. и на протяжении шести лет была секретарем Коллегии экспертов издательства «Всемирная литература», личным секретарем заведующего издательством и некоторое время – М. Горького. У Веры Александровны сложились доверительные отношения с А. Ахматовой, Ф. Сологубом, Н. Тихоновым, К. Чуковским, сохранившиеся на десятилетия. Корней Иванович позднее писал Сутугиной, что все «всемирные литераторы» с глубочайшим почтением относились к ее энциклопедическим знаниям, ее «своеобразную духовную личность» любили и Е. Замятин, и М. Лозинский, и академик С.Ф. Ольденбург[81]. Работала в редколлегиях журналов «Восток» и «Современный Запад». В 1931 г. после нескольких месяцев тюремного заключения была – в первый раз – выслана в Ярославскую область. Вернулась Вера Александровна в Ленинград спустя 26 лет.

В конце апреля 1941 г. Управление наркомата государственной безопасности (НКГБ) по Ленинградской области и городу Ленинграду расследовало факт «рассылки управхозами Ленинского района г. Ленинграда приказа РЖУ[82] о порядке проведения мобилизации военнообязанных». Итоги расследования вылились в решение № 74 Исполкома («Совершенно секретно») «О нарушении правительственной инструкции по ведению секретных и мобилизационных работ и делопроизводства» от 6 мая 1941 г. Документ, в частности, констатировал, что «в рассылке указанного приказа управхозами, которыми приказ, хотя и не имевший грифа „Секретно“, был воспринят, как факт предстоящей мобилизации и вызвал нежелательные толки вокруг намеченных мобилизационных мероприятий»[83].

К 9-10 июня 1941 г. в Ленинграде в целом завершилась подписка на заем 3-й пятилетки (выпуск 4-го года). Среди предприятий, завершивших подписку в три-четыре дня, то есть досрочно (на партийном языке тех лет – «выполнение контрольного задания»), Ленинский райком ВКП(б) назвал пивоваренный завод имени Степана Разина, фабрику дамского и детского платья, завод № 8, комбинат «Советская Звезда»[84]. Вместе с тем отмечалось, что во время проведения подписки «в Типографии им. Е. Соколовой имели место прямые антисоветские выпады [85] <…>. Отсталые, нездоровые настроения отдельных рабочих, служащих, в том числе даже коммунистов и комсомольцев, проявлялись и на других предприятиях»[86].

В ряде мест города, в том числе в парке имени 1 Мая, были организованы выставки под названием «Куда идут средства от займов»[87].

Куда шли многомиллионные денежные средства от займов, сейчас, наверное, знает каждый.

Гораздо менее известным является то, насколько эффективно они использовались. Еще меньше известным – были бы готовы «спецобъекты», начнись война. И почти неизвестными (для широкого читателя) остаются конкретные адреса «спецстроек». В нашем случае – в окрестностях парка и отдыха имени 1 Мая.

* * *

5 марта 1941 г. заместитель председателя исполкома Ленгорсовета Е.С. Лагуткин издал, под грифом «Секретно», распоряжение № 10, в котором указывалось, что приспособление подвальных помещений для укрытия населения «в период ПВО» «производить, руководствуясь нижеследующим»: в 2-3-4-этажных каменных зданиях «перекрытия над подвалом должны быть огнестойкими или полуогнестойкими», «высота помещений, намечаемых под укрытие, от уровня пола до выступающих частей перекрытия должна быть не менее 1,65 м», а «толщина ограждающих укрытие стен» – не менее двух с половиной кирпичей. «Укрытия устраиваются, как правило, вместимостью не свыше 150 человек каждое, по норме 0,7 кв. метр. площади на 1 человека», «каждое укрытие должно иметь не менее двух взаимно-отдаленных входов-выходов, один из которых может быть устроен в виде лаза»[88].

22 мая 1941 г. спецчасть исполкома Ленинского райсовета получила копию решения № 01 Исполкома городского совета по вопросу «О проектировании убежищ 2-й категории», проходившего под грифом «Секретно»[89].

Через восемь дней начальник районного жилуправления С.М. Гостеев[90] и инженер по газоубежищам Лебедев направили в военный отдел райкома ВКП(б) докладную записку о ходе выполнения программы спецстроительства на 1941 г. по домохозяйствам Ленинского района[91].

Из документа узнаем следующее.

В 1936–1940 гг. построены газоубежища по пяти адресам района, из них два – на Сутугиной улице, в домах № 5 и № 7. В 1941 г. в этих убежищах заменили деревянные двери на металлические. Однако не указывалось, насколько эти газоубежища были обеспечены необходимым инвентарем, связью, сигнализацией, гидроизоляцией и запасным резервуаром воды.

Строительство убежищ 1-й категории в 1941 г. предусматривалось по девяти адресам, в том числе – Нарвский пр., 9, убежищ 2-й категории – по 25 адресам («точкам»). Из намеченных 183 точек под строительство убежищ 3-й категории («простейшего типа») комиссия райисполкома признала пригодными только – 76.

А далее на нескольких страницах излагались факты, по которым у читателя, даже не знакомого с особенностями оборонительных работ, создается впечатление, что условия «мирного» социалистического строительства в общем-то не отличались от «спецстроительства» (в отдельно взятом Ленинском районе, подчеркиваю), что проблемы в подготовке и ходе строительства были теми же: что 1931-й на дворе, что 1941-й, что при возведении бомбоубежища, что силосной ямы.

«Часть этих помещений уже обмерена, [но] технические условия[92] для строительства этих убежищ до сего времени не получены из Ленжилуправления, что не позволяет приступить к составлению проектно-сметной документации. Строительство убежищ 3-й категории совершенно не обеспечивается строительными материалами, что безусловно создает угрозу в проведении работ»[93].

«Строительными материалами спецстроительство снабжается весьма плохо». На 1941 г. было получено только 35 т цемента, 20 рулонов толя, 15 рулонов рубероида и 6 унитазов. Материалов на производство сантехнических работ не опущено. «В результате неоднократных требований» района Ленжилуправление выделило «всего» 15 кубометров бревен, четыре задвижки марки «Лудло», 1 т фанины и 800 кг газовых труб. Но РЖУ[94] не может это получить «из-за отсутствия материалов в Ленжилснабе».

«На протяжении всех предыдущих лет спецстроительство обеспечивалось материалами несвоевременно и некомплектно, что привело к нарушению сроков сдачи объектов, а также несвоевременному проведению необходимого ремонта в существующих убежищах, что не обеспечивает их полной пригодности к эксплуатации. <…>

В 1941 г. совершенно не получали бетонные изделия (колодцы, трубы для канализации и др.) и не известны перспективы снабжения этими материалами. Нет также бревен для установки креплений, кирпича доброкачественного, пригодного для спецстроительства (отпускаемый кирпич 3-го сорта не пригоден), нет провода для электропроводки, не разрешен до сих пор вопрос об установке счетчиков в г/убежищах, что приводит к недоразумениям и отключению ряда убежищ от сети. Отсутствуют материалы для гидроизоляционных работ (битум, рубероид). Не обеспечено спецстроительство водопроводными трубами и фитингами.

Не ясен до сих пор вопрос обеспечения материалами убежищ простейшего типа, которые должны быть построены к 1-му июля. По заявлению Нач. Ленжилуправления т. ХАНУТИНА[95] рассчитывать на получение фондовых материалов не приходится. Между тем, рекомендовано производство работ частично вести хозспособом управхозами, которые без выделения материалов по фондам не смогут справиться с такой сложной работой, такое же положение создается и в Ремконторах» [96].

10 июня 1941 г. последовало решение исполкома Ленинского райсовета об изменении списка объектов под строительство убежищ 1-й категории. Строительство убежища на Нарвском пр., 9 было отнесено на 3-й квартал, к 1 августа 1941 г.

В списке подвальных помещений, отводимых под строительство убежищ 2-й категории, значились дома № 16 по Бумажной и № 2/4 по Лифляндской улицам.

Дом № 2/4 был построен в 1875 г. по проекту архитектора Н.В. Трусова. По чертежам двухэтажный деревянный дом имел длину 25 м по лицевому фасаду, выходившему на Лифляндскую улицу. Два входа имелись с задней стороны строения. Внутренняя планировка дома была коридорно-гостиничного типа. Комнаты – одинаковых размеров, с одним окном и круглой печью в каждой.

За этим домом по одной линии располагался точно такой же. Оба строения имели каменный фундамент и «надлежащую вентиляцию» «при отхожих местах» на первом этаже[97].

По обмеру и оценке подвального помещения в качестве предполагаемого бомбоубежища в доме № 2/4 его внутренняя высота составляла 2 м 40 см, площадь 100 кв. м. Подвал «не затопляется», имеет кирпичные своды, общее состояние подвала – «хорошее» [98].

Подвал в доме на Бумажной ул., 16 имел высоту 2 м и площадь 100 кв. м, но при его осмотре было отмечено, что при подъеме грунтовых вод подвал «затопляется».

Строительство обоих убежищ определялось сроком с 5–6 сентября по 1 ноября 1941 г.[99].

Запланировано было (но, судя по документам, не оформлено решением) также строительство бомбоубежищ и по другим адресам: в трехэтажном доме № 12 по набережной Бумажного канала[100], где подвал имел высоту 2,2 м, перекрывался металлическими балками; в шести домах по Нарвскому проспекту, в которых подвалы были разной высоты, наивысшая составляла 2,25 м. Во всех подвалах хранились дрова. Ориентировочная стоимость одного убежища оценивалась в 12 тыс. руб.[101].

Знали ли жильцы вышеперечисленных домов в начале лета 1941 г. (и ранее), для каких целей начали очищать их подвальные помещения, обмерять их, завозить строительные материалы и т. д., гадать не будем. Но некоторые должностные лица выражали озабоченность.

2 июня 1941 г. директор 2-й оптово-торговой плодоовощной базы «Лензаготплодоовощторга» направил письмо председателю Ленинского райсовета (выдержки):

«Арендуем мы в Вашем районе следующие подвальные помещения». В числе перечисленных: Обводный канал, 156 и 154, Лифляндская улица, 2/4 и 6/8, Бумажная улица, 1, Сутугина улица, 5 и Нарвский проспект, 11. «Просим сообщить, какие из занимаемых нами под овощехранилища подвалы Райсовет намерен отнять для специальных целей».

«Вместе с тем сообщите, какие из перечисленных подвальных помещений, Вы предлагаете нам оборудовать под Тамбоубежище[102] с оставлением их за нами» – «в текущем году ожидается большой план завоза, а у нас площадь не только не увеличилась, а наоборот уменьшается»[103].

* * *

Представим, что июль месяц 1941 г. остался по-прежнему «мирным». Многочисленные посетители парка имени 1 Мая (и «гости нашего города») были бы, без сомнения, удивлены, что в северо-западную, тем более, что «бесплатную», часть парка их перестали пускать, а в самом парке что-то не появляются анонсированные «Ленинградской правдой» новые сооружения «для больших народных гуляний».

Секретом не было, что не так далеко от парка, на 8-й и 10-й Красноармейских улицах, «жили военные». Действительно, там располагались казармы, полковая школа и столовая 2-го зенитно-пулеметного полка 2-го корпуса ПВО. «Задачей полка и еще нескольких частей МЗА[104] было не допустить бомбежек города с небольших высот»[105].

Из приказа по полку № 14 от 17 января 1941 г.: «…Проведена проверка готовности 1-й и 2-й рот к стрельбе по конусу. Личный состав подготовлен к стрельбе неудовлетворительно. <…> К 21 января изжить недостатки»[106]. 8 февраля обе роты участвовали в лыжных соревнованиях в рамках Всеармейского лыжного кросса имени маршала Тимошенко.

С 14 по 26 апреля 1941 г. начальник Главного управления ПВО РККА генерал-полковник Г.М. Штерн с группой офицеров проверил состояние дел в большинстве частей 2-го корпуса ПВО. Результаты проверки оказались малоутешительны[107]. Акт проверки был направлен командующему Ленинградским военным округом в начале мая.

11 июня 1941 г. Архитектурно-планировочное управление исполкома Ленгорсовета (далее – АПУ) за подписью начальника М.В. Морозова[108] и заведующего Отделом регулирования строительства направило под грифом «Совершенно секретно» письмо председателю Ленинского райсовета, копия направлялась в Управление 2-го корпуса ПВО.

Письмо уведомляло, что во исполнение решения № 102 Исполкома Ленгорсовета от 3 июня 1941 г. АПУ закрепляет за Управлением 2-го корпуса ПВО земельные участки в районе. Прилагался их список и выкопировки из плана Ленинграда, на них литерой «А» обозначались участки для расположения огневых точек.

Список состоял из пяти участков: на Ново-Сивковской улице, сквер перед Балтийским вокзалом, комендантский склад на Варшавском вокзале, один из дворов на заводе имени Степана Разина и северо-западная часть парка имени 1 Мая.

Площадь закрепляемого участка в парке определили размером в 200 х 300 м[109]. На выкопировке границы участка таковы: Бумажный канал – берег Екатерингофки – Петровский канал в парке – Лифляндская улица.

Этим же письмом все закрепленные за 2-м корпусом ПВО участки, «по первому требованию и в назначенный срок», должны быть ему переданы. Для чего Ленинскому райисполкому надлежало «немедленно разрешить все имущественно-правовые вопросы с организациями, занимающими участки в границах, указанных на выкопировках из плана», и «не допускать застройки отведенных районов огневых позиций и прилегающих к ним районов в радиусе 500 метров»[110].

19 июня 1941 г. составлен акт в том, что заместитель председателя Ленинского райисполкома В.И. Предкель передал, а представители 2-го корпуса ПВО подполковник Торопов и капитан Гирейко приняли все участки[111].

22 июня (время отправки не указано) 1941 г. АПУ направило в Ленинский райсовет дополнение к своему письму от 11 июня. Оно представляло собой материалы по строительству площадок под установку огневых точек МЗА: расчет конструкций под открытую площадку для установки огневой точки (на пяти страницах) и чертеж технического проекта площадки[112].

Днем ранее начальник инженерной службы 2-го корпуса ПВО полковник Михайлов 21 июня 1941 г. внес в документацию исправления. Такие, например: «За рейку заложить обойму снарядов толщиной 0,07 м», «в стенах сделать карманы для обойм из 5 снарядов», «всю площадку сдвинуть влево» [113].

Входящий номер полученного дополнения АПУ датирован в Ленинском райисполкоме 23 июня 1941 г.

В обоймы по 5 штук снаряжались патроны одноствольной малокалиберной, на 4-станинном лафете, 37-мм автоматической зенитной пушки.

Согласно «Руководству службы» орудия[114], главной его задачей определялась борьба с целями на высотах до трех километров и на дальностях до четырех километров. Орудие могло быть также использовано для стрельбы по наземным целям.

Серийное производство пушки началось в 1939 г. в Ленинграде. Открывание затвора после выстрела, подача патронов в патронник, закрывание затвора и ряд других действий осуществлялись автоматически. Ножная педаль увеличивала скорость подъемного механизма. Вручную осуществлялось наведение орудия, прицеливание, подача 8-килограммовых обойм с патронами в магазин. 732-граммовый снаряд (бронебойный или осколочный) мог поразить цель, движущуюся со скоростью до 500 км/час. Темп стрельбы равнялся 180 выстрелов в минуту. Почти все параметры движения цели определялись на глаз. Для перевода орудия из походного положения в боевое требовались усилия расчета орудия. Расчет состоял из семи человек, из них пятеро (от наводчика по азимуту до заряжающего) во время стрельбы должны находиться на платформе станка, 37-мм пушка до 1943 г. была без щитового прикрытия.

* * *

19 мая 1941 г. у учащихся 1-3-х классов ленинградских школ начались каникулы. Учащиеся других классов готовились к переходным и выпускным экзаменам.

Но никто из них не знал, что еще 11 апреля 1941 г. начальник 1-го сектора Военного отдела Ленгорздравотдела составил сводные сведения «о помещениях, предназначенных для развертывания госпиталей» по Ленинграду, Пушкину и Кронштадту. В документе перечислены 22 школы постройки 1936–1940 гг. и номера госпиталей.

И учащиеся также не знали, что уже в течение года, с весны 1940-го, составлялись и подписывались «Акты на отвод помещений» школ и детских садов. На какой срок? – «На все время войны»[115].

Какой войны – не уточнялось: наступательной или оборонительной.

Из групповых фотоснимков, сделанных незадолго до начала войны, я выбрал этот. Я знаю номер дома и улицу, где его сделали. Но не называю сознательно. Это снимок – своего рода обобщение. Я его назвал «Дети предвоенного ленинградского двора». Лица, взгляды, прически. Одежда, шапочки, бескозырки, кепки. Дворовый мяч и домашние кошки. Стена дома.

Уходя на каникулы, ученики получали задания готовиться к предстоящим лермонтовским дням в школах, приуроченным к столетию со дня гибели поэта…


Дети предвоенного ленинградского двора.

Публикуется впервые


Жили в окрестностях парка имени 1 Мая по-разному. В одиночку, «бригадами», семьями. В основном большими.

Многодетным семьям решением районного исполкома назначалось «единовременное государственное пособие».

Например, у уборщицы домохозяйства № 176, проживавшей по Нарвскому проспекту, в доме № 10, Таисии Георгиевны Костюниной (1900 г. р.), было восемь человек детей – от двух месяцев до двадцати одного года. 10 мая 1941 г. ей назначили пособие – 2 тыс. руб., до достижения восьмым по счету ребенком пятилетнего возраста[116].

Все дети Т.Г. Костюниной проживали с матерью, за исключением Владимира Павловича, находившегося в рядах РККА, и Николая Павловича, «находящегося в гор. Ирбит Свердловской области – лагерь НКВД»[117]. В качестве кого, в решении райисполкома не указано. По аналогичным «адресам» в материалах уже военного времени, он был заключенным[118].

Жили в коммунальных квартирах, общежитиях, на съемных «квадратных метрах». Возьмем, для примера, два двухэтажных бревенчатых жилых дома, располагавшихся по адресам: Промышленный пер., 18 и ул. Калинина, 48. На начало декабря 1941 г. состояние этих домов райисполкомом оценивалось так.

Первый адрес. Строение «ветхое с износом до 70 %, стены деформированы, нижние венцы сгнили дымовые стояки имеют отклонение от вертикали, полы I этажа гнилые, перекрытие имеет перегиб…». Дом признан непригодным «к использованию [в] дальнейшем под жилье».

Второй адрес. «Строение с изношенностью до 62 % [венцы сгнили, стены имеют неравномерную осадку и продухи, полы первого этажа гнилые], под жилье в дальнейшем дом не пригоден, восстановление нецелесообразно»[119].


Кто-то жил еще с предыдущего века, кто-то поселился «за Нарвской заставой» за несколько лет до войны.


Старший политрук Е.И. Давыдов. Фото 1937 г.

Публикуется впервые


Юрий Ефимович Давыдов вспоминает:

«Всю свою жизнь, включая годы блокады, до дня сегодняшнего я прожил на Нарвском проспекте, в доме № 9.

В 1903 году мой дед, Николай Григорьевич Мойкин, кассир Русско-Азиатского торгового пароходства в Хабаровске, переехал в Санкт-Петербург[120]. Купил три комнаты в только что построенном доме – № 9 по Нарвскому проспекту[121]. Женился на петербурженке Е.М. Трифоновой.

У Николая Григорьевича и Евдокии Максимовны родились сын Борис и три дочери – Серафима, Анна и Надежда.

Серафима Николаевна вышла замуж за кадрового военного Ефима Ивановича Давыдова.

Он участвовал в советско-финской войне.

Родился я 29 октября 1932 года, в родильном доме на проспекте Газа[122],откуда меня принесли домой. В тот год наша трехкомнатная квартира общей площадью в сорок два метра напоминала „Ноев ковчег“: в одной комнате жил мой дядя, Борис Николаевич, его жена, моя тетя, Галина Николаевна и их дочь Ольга. В двух других комнатах – дед, бабушка, тетя Надя и Аня, моя мама и я.

Мама восемнадцать лет проработала на „Красном треугольнике“, в отделе сбыта, и всю блокаду там же.

До 1940 года в детский сад я не ходил. Бабушка вместо прогулок водила меня по магазинам Нарвского проспекта. На первом этаже нашего дома в мирное время был рыбный магазин[123].

Самым интересным для меня в то время был огромный аквариум с живой рыбой, которую привозили в автоцистерне с водой. За стеклом плавали метровые осетры и жирные карпы цвета темной меди. Покупатель показывал продавцу на рыбу, которая соответствовала его вкусу и кошельку, и тогда представитель рыбьего царства, ловко подхваченный сачком и оглушенный деревянной колотушкой, выкладывался на весы»[124].


Из воспоминаний Т.Ф. Журавлевой (1915–2007):

«До войны я жила в доме 156 по Обводному каналу, в комнате 586. Это была большая, около 30 кв. м, одна из 15 комнат в длинном коридоре общежития. Комната была перегорожена шкафами и занавесками на отдельные закутки. В каждом из них жили люди. В одном – мой брат с женой и детьми; в другом – невестка с мужем; мы с мужем и еще одна семья с детьми жили в другом углу. Кухня и туалет были в конце коридора общие для всех комнат. С мужем мы поженились в самый день начала войны, 22 июня 1941 года. С первых дней муж ушел на фронт, я осталась работать на галошном заводе „Красного треугольника“»[125].


Из воспоминаний З.П. Кузнецовой (2015 г.).

«Бабушка моя поселилась на улице Калинина, тогда Волынкиной деревне, еще в молодости. Дом был деревянный, № 28. Мама родилась в 1897 году. Деда своего я уже не застала, он воевал в Семеновском полку. Папа был родом из Тверской области, приехал в Ленинград на заработки. Устроился в Лесном порту, работал слесарем. Незадолго до войны от Порта ему дали квартиру в новом рабочем жилгородке в Автово, вся наша семья – семь человек – переехали туда, а бабушка осталась на улице Калинина.

Двадцать второго июня 1941 года мне исполнилось тринадцать лет».


4 июня 1941 г. областной Исполком принял решение «О порядке сдачи и ставках оплаты строений и помещений дачного фонда на летний период». Дачные местности поделили на три группы (или категории – популярности и элитарности). Разлив, Курорт, Куоккала, Олилла (и ряд других) – первая. Парголово, Стрельна, Мартышкино, Сиверская, Толмачево, Вырица, Красное Село, Луга, Урицк – вторая.


Немецкая аэрофотосъемка Ленинграда в первые дни войны. Фрагмент. Парк имени 1 Мая и его окрестности


День 22 июня 1941 г. многих из тех, чьи воспоминания – в этой книге, застал на дачах «второй группы». Или в пионерских лагерях.

Ровно за три месяца до этого дня начальник штаба МПВО Ленинграда полковник Лукин и начальник 1-го отдела полковник Сарычев составили «Указания по составлению оперативных планов городских служб ПВО».

«6. Оперативные планы Местной ПВО служб состоят из следующих основных разделов.

1. Оповещение.

2. Светомаскировка.

3. Развертывание по „Угрожаемому положению“ и сигналу „Воздушная тревога“

4. Партийно-политическая работа.

5. Эвакуация»[126].

…2 мая 1941 г. на Кировской площади перед районным Домом советов планировалось показать «военную игру» «Бой у переднего края оборонительной полосы» [127].

Никто не знал, что через пять месяцев «игра» превратится в реальность.


Глава 2
Мобилизация, ополченцы, эвакуация


По воспоминаниям жителя набережной Бумажного канала В.В. Клавинга, студента Ленинградского института инженеров водного транспорта[128], 22 июня 1941 г., сразу после извещения о нападении Германии на СССР, он:

«…быстро выскочил на улицу. Иду, нет – бегу в военкомат Кировского района. Перед входом уже толпа. Выходит майор и объясняет, что указание о приеме заявлений или „оформления“ о принятии в Красную армию еще не поступало, и поэтому просит всех разойтись и приходить завтра [129]. Но куда там эти бездушные слова тыловика: никто не ушел, и через некоторое время, потребовав „самого комиссара“, добились принятия „от всех желающих“ заявлений с просьбой (добровольно) зачислить в состав действующей армии, именно действующей, т. е. все писали о посылке прямо на фронт. Приняв у всех заявления, майор объявил: „Теперь – ждите повестки“»[130].

Заявление В.В. Клавинга из военкомата переслали в его институт, и после начала формирования Ленинградской армии народного ополчения (ЛАНО) его зачислили в 165-й батальон. 3 июля 1941 г. он получил повестку явиться с «кружкой и ложкой» в Промышленный переулок, в школу № 16.

К сожалению, публикация воспоминаний В.В. Клавинга в журнале на этом закончилась, и пока нет возможности узнать, например, как именно и долго ли проходило обучение ополченцев в районе парка имени 1 Мая.

В течение того же, 22 июня, на Лифляндскую улицу приходили рабочие и служащие окрестных предприятий. В доме № 6 располагались, кроме жилых помещений, военно-учетный пункт № 1 фабрики «Равенство» и совет Осоавиахима Ленинского района.

На второй день войны бюро Ленинского РК ВКП(б) приняло решение об организации «противодесантного отряда» при Ленинском районе в количестве 633 человек на базе завода «Красный Треугольник». Кроме этого, районной организации Красного Креста поручалось создать санитарную дружину в количестве 69 человек. «Комплектацию» рот, взводов и отделений «противодесантного отряда» (от пяти предприятий) надлежало закончить к 16 часам 25 июня. Кто становился бойцом этого отряда (и командный состав, утвержденный бюро райкома), переводился на своих предприятиях на односменную работу[131].

Среди представленных на утверждение были проживавшие рядом с парком имени 1 Мая. Например, работники Шинного завода В.К. Винокуров и В.А. Рорберк – в доме № 156 по Обводному каналу[132]. В список сандружинниц включили Г.Л. Геринг, она жила на улице Калинина[133].

Работу этого «противодесантного отряда», скорее всего, так и не развернули. С 4 июля 1941 г. по решению Военного совета Ленинградской армии народного ополчения из полков Московского и Ленинского районов создавалась 2-я дивизия народного ополчения (2 ДНО), названная «Московская». 3-й стрелковый полк дивизии состоял из добровольцев, работавших более чем на 30 предприятиях Ленинского района, в том числе на «Красном треугольнике», шинном заводе, «Советской звезде», пивоваренном заводе имени С. Разина.

Среди добровольцев был с юных лет работавший у Екатерингофского парка электромонтер «Советской Звезды», кавалер двух Георгиевских крестов (полученных им в Первую мировую войну) А.А. Утт; участник обороны Ленинграда, он вернулся на предприятие в год окончания войны. Всего в 1941 г. с «Советской звезды» ушли добровольцами в народное ополчение или призваны в Действующую армию более 500 человек.

Судя по документам, были случаи, когда подавшие заявления в ополчение забирали их обратно. Партийные бюро вызывали «отказников», выслушивали мотивировки их решений и выносили свои (как правило, «исключить из рядов…»). Так, один рабочий объяснил свой отказ тем, что хочет служить в «морском флоте», там он принесет больше пользы, а ему предлагают только «пехоту». Другой рабочий считал: «все равно исключат из партии»2.

Для размещения 3-го полка 2-й ДНО отвели пять районных школ и общежитие Военно-механического института, среди школ – 289-ю (Нарвский пр., 6/8).

В первые июльские дни 1941 г. на Лифляндской улице провожали ополченцев этого полка.

Помимо дивизий народного ополчения и артиллерийско-пулеметных батальонов, создавались партизанские (истребительные) полки (до одной тысячи человек) и отряды, истребительные и (со второй половине августа) рабочие батальоны, предназначавшиеся для охраны предприятий и учреждений.

«Старший брат до войны служил в армии, погиб на Западной Украине. Два других брата ушли на фронт добровольцами. Младший, студент института имени Крупской, говорил, что их отправляют под Москву. Позднее узнали, что оба пропали под Лугой, в 1941-м» (З.П. Кузнецова).

Ветеран литейно-механического завода Ленметростроя В.А. Янсон вспоминала, что повесткой из военкомата была направлена в специальный отряд, который готовили для отправки в тыл противника. В отряде насчитывалось 50 человек с предприятий Ленинского района, из них только две девушки – сама Янсон и ее подруга. Командиром отряда был назначен 33-летний директор завода Н.И. Самарец[134].


«Учили нас в парке ХХХ-летия ВЛКСМ (ранее назывался парком имени 1 мая), мы с полной выкладкой учились ползать по-пластунски, прыгать с парашютной вышки, пользоваться рацией, противогазом, оказанию первой медицинской помощи. <…> Но недолго мы были в этом отряде, на завод наложили бронь, так как он стал изготовлять продукцию для авиации, и нас всех отозвали на завод. <…> Про дальнейшую судьбу отряда я узнала гораздо позже: почти все погибли по неопытности при выполнении заданий» [135].


Парашютную вышку возвели на территории парка в 1935 г. Вышка отчетливо видна на немецкой аэрофотосъемке, сделанной в самом начале войны[136].

Из сформированных в городе 191 партизанского отряда в августе 1941 г. на территорию, оккупированную противником, перебросили 67. Большинство партизанских отрядов, считают авторы, не имело определенной базы в районах действия, получало краткосрочные задания и по выполнении их пробивалась в расположение частей РККА[137].

С начала войны Ленинский райком ВКП(б) занимался также мобилизацией «на специальную работу в армию». Всего к концу 1942 г. мобилизовано 1382 человека. Призывали по следующим направлениям (приведены по подлиннику): «на политическую работу в армию и флот», «полит-бойцами», «на курсы разведчиков», «на курсы радистов и телеграфистов», «в органы военно-полев[ой] цензуры», «в укрепрайоны на спец. объекты АБТУ РККА»[138].

«Лучшая часть комсомольцев в количестве 300 человек была направлена на фронт, в качестве полит-бойцов, цементировать ряды славной Армии, 15 активисток девушек во главе с членом Пленума РК ВЛКСМ т. ЗВЕРКОВОЙ, ЕФИМОВА направлены на работу в цензуру Красной Армии. <…>

Не отстают от комсомольцев и комсомолки 30 девушек комсомолок ф-ки Равенство направлено в Армию на разведку», – отчитывался райкому партии о проделанной работе в 1941 г. Кировский райком ВЛКСМ[139].

В отчете не уточнялось, проходили ли обучение основам военной разведки девушки, направленные в Действующую армию.

По постановлению бюро горкома ВКП(б) от 13 июля 1941 г. об организации обучению военному делу на предприятиях и в учреждениях без отрыва от производства, обучению подлежали в обязательном порядке все мужчины, годные для народного ополчения. По окончании изучения учебной программы они автоматически становились пополнением дивизий народного ополчения. Добровольность вступления в ополчение перестала су-ществовать[140].

«В учебных подразделениях были выделены помощники политруков по комсомолу. Оживилась политико-массовая и воспитательная работа с бойцами, развернулось соревнование между подразделениями. На учебных пунктах не хватало наглядных пособий, что отражалось на качестве учебы.

Комсомольцы прошли по цехам, собрали различные пособия, макеты, портреты вождей и свезли их на учебные пункты»[141].


По воспоминаниям, «в парках и на открытых площадках проходило обучение новобранцев, ополченцев и гражданских лиц призывного возраста премудростям солдатской службы: маршировке, отданию чести, приемам штыкового боя, окапыванию, передвижению по-пластунски, бросанию гранаты»[142].

«В садах устанавливали зенитные пушки, и какие-то не очень молодые люди в широченных лыжных штанах маршировали там с утра до вечера и кололи чучела штыками»[143].

После 24 июня 1941 г. стали создаваться истребительные батальоны. Они состояли из добровольцев и находились в распоряжении УНКД по Ленинградской области и в основном комплектовались начальниками районных отделов милиции. Основными их функциями были две: охрана и задержания, а также сбор «контрреволюционных листовок». По одному из документов (1943 г.)[144] видно, кого задерживали: вражеских парашютистов, «бандитов и их пособников», «дезертиров и уклоняющихся от призыва», «дезертиров трудового фронта», уголовный элемент, «бежавших из лагерей военнопленных», «бежавших из мест заключения», «спекулянтов и мешочников», «нарушителей режима военного времени», лиц «без документов и подозрительных».

В начале июля 1941 г. горкомом комсомола сформировано 16 рот комсомольского полка противопожарной обороны, одна из них располагалась по адресу: Промышленный пер., 28)[145]. Бойцы находились на казарменном положении.


Назначенный политруком роты В. Авербах вспоминал: «Задача перед нами стояла простая – подготовить население к противопожарной обороне. Чтобы в домах были элементарные средства защиты: огнетушители, песок, шанцевый инструмент, помпы, лопаты. Рота в основном состояла из молодежи 15-16лет. <…> 8 сентября на нас посыпались зажигательные бомбы. Пожар тушили, как могли <…> Наш полк принимал участие в тушении примерно 2 тысяч пожаров».[146]


И не только в тушении. За годы блокады бойцы полка прочистили тысячи дымоходов в домах и на предприятиях.

Постановлением № 00274 Военного совета Ленинградского фронта от 18 сентября 1941 г. «Об усилении борьбы с дезертирством и проникновением вражеских элементов на территорию г. Ленинграда» определялись три заградительные линии с выставлением на них застав в южной части города. На второй линии одним из пунктов значилась улица Калинина. Третьей линией устанавливался Обводный канал (до него от парка – около 400 м), на всех мостах которого выставлялись заставы от дорожно-эксплуатационных пунктов. Один из четырех заградительных отрядов, организованных «для сосредоточения и проверки всех военнослужащих, задержанных без документов», выставлялся на Митрофаньевском кладбище[147]. «Обнаружив дезертира, немедленно разоблачи его! Иначе ты сам его пособник и укрыватель и должен за это ответить по всей строгости законов военного времени» [148].

В конце августа 1941 г. в расписаниях занятий по военному делу все чаще стала появляться тема: «Партполитработа в боевой обстановке и особенно в уличном бою»[149].

11 октября 1941 г. на первой полосе «Ленинградской правды» была опубликована фотография Б.П. Кудоярова.


Б.П. Кудояров. Вооруженный рабочий отряд Нарвской заставы


На предприятиях, в организациях, учреждениях создавались отряды МПВО (где не были созданы до войны), в домах и при домохозяйствах – группы самозащиты[150]. Группы включали в себя противопожарные посты. Создавались также противопожарные звенья и санитарные посты.

За подразделениями МПВО закреплялись сектора, которые, в свою очередь, подразделялись на маршруты – «дозоры». Например, сектор 330-го батальона МПВО включал три «дозора»: парк имени 1 Мая; проспекты Газа и Нарвский; Бумажная улица и часть набережной Обводного канала[151].

Члены домовых отрядов самозащиты вместе с жильцами покрывали сгораемые конструкции чердачных помещений огнезащитной замазкой, дежурили с противогазами у подъездов и ворот домов, на крышах.

В батальон МПВО были мобилизованы ученицы школы ФЗУ фабрики «Равенство». Из воспоминаний командира отделения дегазационной роты Е.Л. Ефимовой: «В свободное от учений время мы рыли окопы, разгружали баржи в порту, вагоны на железных дорогах, скалывали на улицах лед, ходили в квартиры – приносили воду, выкупали продукты и кормили тех, кто совсем ослабел…»[152].

На «Советской Звезде» команда МПВО в июле-декабре 1941 г. насчитывала более 60 человек. Все подразделения команды (штаб, управление, противопожарное, медико-санитарное и химическое или дегазационное) находились на казарменном положении. В функции команды входило круглосуточное дежурство на крыше главного корпуса, ликвидация очагов загорания и обезвреживание зажигательных бомб, а также первая помощь раненым и перенос их в ближайший медицинский пункт.


Из воспоминаний Н. Федоровой, в 1941 г. – политрука медико-санитарного подразделения:

«Однажды вечером наши рабочие возвращались с оборонных работ трамваем. На углу проспекта Газа и Обводного канала, у самого моста, во второй вагон трамвайного состава попала бомба.

Когда наша медико-санитарная команда была вызвана по оказанию первой помощи пострадавшим, то у Обводного канала, у моста, лежал наш рабочий <…> он уже был мертв. Оторванная правая нога лежала невдалеке. <…> Кругом раздавались стоны раненых. Жертв было много»[153].

Бойцы команды МПВО совершали обходы территории предприятия, по Бумажному каналу, вдоль берега Екатерингофки и Лифляндской улицы.

В августе 1942 г. подразделения МПВО реорганизовали в батальоны, а в июле 1943 г. все отдельные городские батальоны МПВО города перевели на положение кадровых воинских частей.

* * *

28 июня 1941 г. Ленинским райисполкомом утверждена районная комиссия по эвакуации детей в Тихвинский район Ленинградской области[154].

На следующий день исполком Ленгорсовета принимает печально известное решение «О вывозе детей из Ленинграда в Ленинградскую и Ярославскую области».

3 июля секретарь Ленинского РК ВКП(б) А.М. Григорьев направил письмо секретарю Тихвинского райкома:

«Ленинский Райком ВКП(б) просит Вас оказать содействие в устройстве и обеспечении фондами на питание семей работников Ленинского райкома ВКП(б), эвакуированных в гор. Тихвин, согласно решению об эвакуации»[155].

Кто принимал решение, не ясно, ибо районная комиссия по эвакуации были утверждена райисполкомом позднее, 6 июля.

5 июля 1941 г. председатель Ленинского райисполкома, в соответствии с указанием Городской комиссии по эвакуации детей, предложил заведующему РОНО эвакуировать детей, находящихся за городом в пионерских лагерях, детских садах и домах, находившихся как в ведении органов народного образования, так и ведомств[156].

В пионерского лагеря «Советской звезды» под Лугой детей эвакуировать успели. В связи с прекращением ниточного и постепенным свертыванием прядильного производств, около 400 работниц предприятия, имевших малолетних детей, получили разрешение уволиться по собственному желанию.

«Усиленно взялись за эвакуацию работниц и детей. И все же много (курсив мой. – В. Х.) женщин не смогло эвакуироваться по состоянию здоровья», – напишут через двадцать лет, в дни празднования годовщины со дня полного снятия блокады Ленинграда, мастер «Советской звезды» Н. Федорова и помощник мастера А. Широкова[157].

Закономерен вопрос: а включались ли в эвакуационные списки предприятия те, кто уволился по собственному желанию летом 1941 г.?

По воспоминаниям и оценке В.Г. Григорьева, «первое время учет эвакуированных не велся или велся очень небрежно. При отъезде человек сдавал ключи от комнаты в жилищную контору, управдому». И эта «небрежность» удивляла: по существовавшим до войны правилам учета жильцов, даже уезжая на дачу на один месяц, нужно было отметиться в домовой книге и милиции[158].

3 августа 1941 г. Копия. Секретарь того же райкома – «начальнику оборонительных работ»:

«Ленинский райком ВКП(б) просит вернуть в г. Ленинград работниц нашего района, имеющих детей, согласно представленному списку.

Указанные работницы должны быть эвакуированы из г. Ленинграда»[159].

Аналогичное письмо «начальнику оборонительных работ» отправлено и 15 августа[160].

«Выехать мы не могли. Я болела, а дедушка находился при смерти, и мы не могли его бросить одного.

Мой отец, Трифонов Владимир Борисович, работал на Адмиралтейском заводе[161] и с первых дней войны ушел, не заходя домой, на фронт, откуда и не вернулся. Мама умерла от тяжелой болезни. Я осталась сиротой на попечении бабушки и государства»[162].


Зинаида Кузнецова. Фото 1943 г.


«В начале июля 1941 г. нашу школу, то есть детей, увозили эвакуировали. Все соседи помогали маме собирать меня в дорогу. Приносили кое-что из вещей, так как у нас лишнего не было. Сшили мне мешок, нашили тряпочку, где написали фамилию-имя-отчество, „17-я школа“[163]. Посадили нас в автобусы. Не знали, мы куда, на какое время, а может быть, навсегда, нас увозят. <…> Привезли нас на вокзал, усадили в вагоны и повезли. Куда, мы не знали. Не помню, сколько дней ехали. Проезжали Старую Руссу, помню. По дороге на остановках видели оборванных ребятишек разного возраста. Выбрасывали им в окошко все свои припасы, которые нам дали в дорогу, это сухари хлебные и булочные, сахар, конфеты Крем-ирис. Тогда еще паек выдавали неплохой. Привезли нас в Ленинградскую область, деревню Висючий бор[164] <…>.

Меня с другими девочками поселили в нежилой двухэтажный дом. <…> Спали на полу, стелили, у кого что было. Стали над нами кружить самолеты фашистские и сбросили десант. Мы собрались и побежали ловить фрицев. Поблуждали по лесу, забрели в болото и отправились назад. Смотрим, засуетились наши учителя. Оказывается, получили приказ эвакуироваться. Немец наступал. Увезли другие школы вперед, а мы остались пока. Подвод нам не хватило… <…> Через какое-то время, не помню, но подводы приехали за нами. Ехали километров 30 до Валдая. Разместили нас в клубе. Примостились на стульях, кое-как, сидя, подремали до утра. <…> Сколько там были дней, не помню. Стали сажать детей в эшелон, и опять нам выпала последняя очередь, но удачно. Тех детей, которые раньше нас сели в поезд, разбомбили. Ходили мы смотреть на пути[165] и в больницу. Страшно было. Кровь, обрывки одежды, стон. Потом подали эшелон товарный. Все 32 человека в один товарный вагон поместили. Нары были в два яруса и маленькие окошечки. <…> Не доезжая Бологого, паровоз загудел отрывистыми гудками. Сперва мы не знали, что это значит. Поезд остановился, послышалась команда „Всем из вагонов под откос“. Мы стали прыгать. <…> Мы скатились с насыпи и залегли. <…> Немецкие самолеты сперва делали круги над эшелоном, строчили из пулеметов, а потом стали бомбить. А ведь на поезде был знак „Дети“.

Привезли нас на станцию Просницы Кировской области. <…> Подали подводы и повезли нас дальше, км 30, наверное, везли до деревни Каринки. Разместили в школе всех вместе наверху. Опять устроились на полу. Головы были в болячках, коросте. Ноги в язвах… <…> Решили бежать в Ленинград. <…> Бежать должны были пять человек. Назначили день, после обеда, когда я приду. Я уже собиралась уходить из столовой, как бегут ребята и кричат: „Зина, твоя мама приехала“. Я рванулась, побежала и вижу: мама моя, а с ней еще 4 женщины из нашего дома. Одна из них даже на протезе. <…>


А.С. Кузнецова (1897–1997). Фото 1980-х гг. Публикуется впервые


В Ленинграде взбунтовались матери, у которых увезли детей. Они организовывали митинги, обивали пороги Райсоветов, кричали: „Отдавайте наших детей“. Они знали, что нам пришлось пережить. <…>

Наши мамы, преодолевая огромные трудности, добрались до нас. Они ехали и в товарных, и в пассажирских вагонах, и на платформах. Часто на станциях, пролезая под вагонами, от эшелона к эшелону, просили их подвезти. Они приехали в г. Киров. <…> Не помню, на чем мы добирались обратно до станции. Там нам не давали разрешение на выезд. Ленинградцев эвакуировали, а мы ехали назад. Уговорили проводницу кое-как. Мама везла еще одну девочку соседки. Сколько нам пришлось скрываться от проверок, сидеть в туалете. На каждой станции выскакивать и дрожать, как бы поезд не ушел без тебя. По дороге нам кричали из вагонов, которые увозили жителей Ленинграда: „Куда же вы едете, нельзя туда, немец скоро займет город“. <…> Приехали в середине августа домой»[166].


Слова З.П. Кузнецовой полностью подтверждаются стенограммой совещания политорганизаторов домохозяйств Кировского района, состоявшегося 13 июля 1942 г.

Из выступления заведующего отделом агитации и пропаганды Кировского райкома:

«Наша борьба с отсталыми женщинами, их убеждение, что детей не следует[167] возвращать в город. Мы вывезли свыше 12 000 чел. детей из нашего района. Несмотря на устройство заградительных кордонов и принятие всяких мер, все-таки некоторые родители забрали детей и привезли в город. Они привозили сюда ребят, благодаря тому что долго были в дороге и в условиях военного времени, в виде полутрупов, а потом враги строили на этом свою агитацию и говорили: „Посмотрите до чего довели детей!“. Было возвращено около 2 000 чел. детей, не многих из них нам удалось сохранить за эту тяжелую зиму.

Помните, как к нам приходили родители и говорили: „В Куйбышевском районе, в Дзержинском районе, в Ленинском районе возвратили детей, привезите и вы обратно наших детей“»[168].


А назначенная райкомом политорганизатор домохозяйства № 41 на этом же совещании дополнила «картину»: «Когда меня назначили политорганиатором домохозяйства, то я впервые так близко познакомилась с народом <…>.

Мне пришлось в первую очередь заниматься эвакуацией детей ясельного возраста. Приходишь к матери (тогда была дана такая установка, чтобы мы не говорили об эвакуации матери), и говоришь:

– Собирай ребенка и неси в ясли.

А затем дети увозились из города, когда мать была на работе, что налагало известный отпечаток. Правда, когда увозили детей, работать было легче, труднее значительно было работать тогда, когда матери начали привозить детей обратно»[169].


Через полтора года заведующая дошкольным сектором Ленгороно, подводя «итоги» эвакуации детей в июле 1941 г., уверяла страну:

«Были целиком вывезены дети всех детских садов. <…>

Без суматохи, без излишних разговоров собирались работники и дети детских садов; родители спокойно отпускали детей…»[170].

Глава дошкольных учреждений не могла не знать правды. Но так было принято – и у гражданских, и у военных. «Никто не забыт, никто не оставлен».

15 августа 1941 г. Исполком принял решение «О выдаче выходного пособия и пенсий лицам, эвакуируемым из Ленинграда» (а 5 января следующего года его отменил)[171].

Почти месяцем ранее, 19 июля, датировано решение «О порядке взимания платы с родителей за детей, вывезенных из Ленинграда»[172]. То есть – дети эвакуированы, а родители или лица «их замещающие» должны продолжать платить за пребывание детей в детских садах, яслях и интернатах школьников.

В отдельных случаях (как, например, с жителем проспекта Газа, содержавшим на своем иждивении жену и шестерых детей) «в связи с тяжелым материальным положением семьи», райисполком принимал решение. снизить оплату за пребывание в детских садах Ленинграда эвакуированных из города детей на 50 процентов[173].


Сентябрь 1941 г. «На нашем участке были три человека, которые не хотели эвакуироваться: двое больных и один слепой. <…> У нас была одна старуха, которая не хотела уехать с участка, но при разрыве снаряда она умерла от разрыва сердца, так что вопрос был решен сам собой. Слепого мы направили с военной машиной. С третьим товарищем бились много…» (июль 1942 г., воспоминания одного из политорганизаторов при домохозяйстве на проспекте Стачек)[174].


В августе 1941 г., «когда речь шла об эвакуации, то люди не понимали всей серьезности положения Ленинграда. Так т. Никитина, которая имела 3-х детей, Кабакова – пять человек ребят, они не хотели эвакуироваться. Я собрал собрание в бывшем помещении сберкассы, обрисовал им положение Ленинграда (собралось человек 70). Они говорят, что не поедут, и баста.

– Ты хочешь нас сплавить из Ленинграда, а сам с женой остаться здесь и барами ходить, а нас заставить работать в колхозе.

Сейчас положение совершенное иное. Тов. Кабакова сама признала теперь, что я был прав <…> Люди поняли правоту большевистской пропаганды. Сейчас, если кто и отказывается эвакуироваться, то объясняют это другим положением, что нужно денежные дела, например, оформить, сын пришлет письмо, пока я не знаю, где он находится и т. д…» (июль 1942 г., воспоминания одного из политорганизаторов при домохозяйстве на проспекте Стачек)2.

«В марте 1942 года я была настолько истощена, что не могла сама ходить, начался голодный кровяной понос, поэтому мама выхлопотала эвакуационный листок, и мы были эвакуированы по Ледовой дороге жизни через Ладожское озеро на открытой машине на Большую землю.

До Финляндского вокзала меня везли на санках дядя Ваня Ильин с сестрой Ниной, на других санках лежал наш нехитрый скарб. Это было 21 марта 1942 года, а уехали мы с мамой только 23 марта, когда сформировали наш состав. Как везли, куда, что было по дороге, я не помню, была видимо очень слаба, как и мама. Если бы мы не уехали, то наверняка бы умерли»[175].


Эвакуационное удостоверение С.Ф. Петровской и И.Н. Яковлевой от 19 февраля 1942 г. Публикуется впервые


«Уезжали мы с Финляндского вокзала, где много часов на морозе ждали эшелон, который шел из деревни Кокорево, а потом обратно; переполненный состав с большими остановками из-за обстрелов. Добрались уже затемно. В деревне Кокорево пересаживались в автобусы или грузовики, которые перевозили по льду Ладожского озера в Кобону, которая находилась на противоположном берегу. На глазах у всех одна машина ушла под лед, шофер нашего автобуса взял чуть в сторону. В Кобоне нас накормили, а потом, после долгого ожидания, мы оказались в эшелоне, шедшем на Урал. <…>

У многих из нас были отеки от голода и чесотка-дерматит на руках, как говорили, тоже от голода»[176].


Инна Яковлева.18 августа 1941 г.

Публикуется впервые


Уже на третий день войны заместитель председателя исполкома Ленинградского областного совета подготовил проект постановления Военного совета Ленинградского фронта по вопросу об обязательной эвакуации немецкого и финского населения из пригородных районов Ленинграда. По данным переписи населения 1939 г., в восьми этих районах проживало 6699 немцев и 88 764 финнов[177]. На следующий день Военный совет постановление принял. В конце августа

1941 г. уполномоченные ГКО Молотов, Маленков, Косыгин, а также Жданов настоятельно просили Сталина утвердить их решение о переселении финнов и немцев. Но блокирование противником города остановило выполнение плана по принудительной эвакуации на отметке около 10 процентов.

Выселение немцев и финнов из города Ленинграда из четырех пригородных районов (оформленное постановлением Военного совета Ленфронта) началось в марте 1942 г. Курировал эту операцию уполномоченный ГКО по Ленинграду А.Н. Косыгин. (В первые послевоенные годы операцию по вторичному выселению финнов и ингерманладцев, вернувшихся после снятия блокады Ленинграда со спецпоселений и сибирских строек, инициировал ушедший на повышение бывший председатель исполкома Ленгорсовета П.С. Попков.)


«Объявили, что 18 марта нас эвакуируют. <…> С ленинградского фронта срочно отозвали немцев-колони-стов. Также поступили с немцами, работавшими на заводах Ленинграда. <…>

Были проблемы с незахороненными телам, которые временно хранились на скотном дворе и на территории кладбища. Все тела внесли в скотный двор и сожгли вместе с постройками»[178].

Из воспоминаний М.И. Пантелеевой (февраль 2007 г.):

«Летом 1942 года жилуправдом предупредила маму, что надо немедленно уехать из города, иначе ее выселят, так как мама по документам считалась немкой. Дед был обрусевшим немцем, в 1937 году был арестован и пропал[179]. Мама в замужестве оставила фамилию отца, за что и поплатилась. Нам выписали эвакуационный лист, и мы покинули город 18 июля 1942 года. Хорошо помню, как нас погрузили на баржу. Народу было так много, мы почти все лежали друг на друге на верхней палубе. Как только мы отошли от берега, нас стали бомбить самолеты. Что мы все пережили, пока переплывали Ладогу, – не передать! Нас родители прикрывали своими телами. С тех пор очень боюсь голода и вообще всего боюсь»[180].

В шестом томе «Книги памяти» перечислено восемь человек, имевших фамилию Генрих. В том числе Вера, Мария и Евгения Карловны, Юлия Ивановна и Евгений Иванович Генрих (1928 г. р.), проживавший на Лифляндской ул., 4, кв. 30. Дата его смерти – октябрь 1941 г… Крайняя дата смерти шестерых – май 1942 г. За неимением пока других сведений о Генрихах, проживавших на Лифляндской улице, остается предположить, что они были принудительно эвакуированы.

Наличие традиционных русских имен и отчеств у этнических немцев Петербурга – Ленинграда было распространено и связано со следующим. Например, на площади Стачек, там, где построен Кировский универмаг, в 1810-е гг. располагался дачный участок браковщика сала и конопляного масла, купца 2-й гильдии Иоганна Фроста (1768–1830). Участок наследовал его сын, Иоганн, в русском подданстве – Иван Иванович.

Приказ по Ленинградскому городскому отделу здравоохранения № 160 от 23 июня 1942 г.: «Во всех районных эвакокомиссиях организовать мед. осмотр всех без исключения эвакуирующихся из Ленинграда граждан, и тех, у кого будет обнаружена вшивость направлять на сан. обработку. Их нательные вещи подвергнуть дезинфекции. Без сан. дез. обработки завшивленным гражданам свидетельств об эвакуации не выдавать»[181].

Состав эвакуационной комиссии Кировского района на 4 июля 1942 г. включал: секретаря и инструктора райкома ВКП(б), заместителя председателя райисполкома, секретаря эвакокомиссии, секретарей партийных бюро районного жилуправления и фабрики «Красный Кондитер» и начальника отдела кадров Кировского завода2.

«Пытаясь найти записи в архивных домовых книгах о нашей прописке в городке, я листала обожженные страницы – следов от нашего Шеферского переулка[182] не осталось, все сгорело. Остался только один блокадный документ, сохраненный мамой, справка об эвакуации, выданная райсоветом Кировского района. На обороте ее отмечены пункты остановок и штампы: Бабаево – обед 25 февраля, Вологда – обед, хлеб 27 февраля 1942 года, Череповец – обед и т. д. Первая запись 20 февраля, последняя разборчивая – 3 марта 1942 года»[183].


22 октября 1942 г. последовало решение Ленгорисполкома «О прекращении эвакуации населения из города Ленинграда».

«После прорыва блокады Ленинграда я эвакуировался с родными в Алтайский рай, деревня Топчиха, близ города Барнаул, в Сибири. Туда привозили много наших искалеченных солдат. Однажды на телеге ехали наши искалеченные солдаты ВОВ, на бугорке телегу тряхнуло и один из калек (без рук и ног) падает на землю. До сих пор вспоминаю этот случай, на глаза наворачиваются слезы!

Я ходил по деревне, пел и плясал, зарабатывая на хлеб.

В бочке лошадь везет патоку (отходы от сахароварения), я подлез под бочку, открыл на ходу кран и присосался к крану, успел насладиться, пока ездовой заметил меня и огрел кнутом.

После снятия блокады вернулся в Ленинград»[184].


Глава 3
Укрытия, убежища, оборонительные сооружения


23 июня в Ленинграде начались работы по устройству укрытий для населения – щелей-траншей открытого и закрытого типов. Большая часть этих сооружений создавалась в окраинных районах города, где было много малоэтажных и деревянных домов и незастроенных территорий.

27 июня 1941 г. Исполком специальным распоряжением определил регламент работ по созданию в городе сети укрытий и убежищ. К работам привлекались мужчины от 14 до 50 лет и женщины с 16 до 45 лет. Срок работы: неработающие трудоспособные граждане – 8 часов, служащие и рабочие после окончания работы и учащиеся учебных заведений – 3 часа. Продолжительность работ определялась в одну неделю, после чего задействованным в оборонных работах должен был предоставляться отпуск на четыре дня.

Тем же днем, 27 июня, датируется снимок фотокорреспондента ТАСС Г.И. Чертова «Работники фабрики „Равенство“ роют траншеи в Кировском районе» (хранится в ЦГАКФФД СПб).

11 июля 1941 г. председатель Ленинского райисполкома Н.И. Антонов отдал письменное распоряжение начальнику районного жилуправления С.М. Гостееву «отрыть дополнительные щели» по четырем адресам, одним из которых значился: «Сад имени 1-го Мая (платная часть)». Намечалось на рытье четырех щелей «ежедневно в порядке трудповинности» направлять в распоряжение начальника РЖУ 850 человек рабочих, «из них мужчин не менее 550 человек»[185].

Под словом «платная» подразумевалась та часть парка, вход на которую (детские аттракционы, проч.) посетители парка покупали входные билеты.

Другим распоряжением председателя того же райисполкома (от 17 июля) для «приемки убежищ и щелей» и контроля за строительными работами была создана при исполкоме «постоянная техническая комиссия» из трех человек[186].

Силами районного жилуправления щели-укрытия были вырыты по берегу Бумажного канала[187].

Я пока не располагаю документальными свидетельствами о ходе строительства щели-укрытия внутри парка имени 1 Мая. Поэтому – по аналогии – приведу отрывок из воспоминаний В.Г. Григорьева, жившего вместе с семьей напротив парка имени Ленина (сад Госнардома) в Петроградском районе.

Сначала в парке саперы произвели разметку, затем из близлежащих домов пришли жильцы с лопатами и топорами. «Щели выкопали к концу дня в полный профиль, а на другой день начались отделочные работы. Земляные стенки укреплялись деревянными стойками из круглого леса, которые потом раскреплялись вверху и внизу поперек траншеи распорками. Вся конструкция обшивалась досками. Вдоль стенок были устроены лавки для сидения.


Г.И. Чертов. В щелевом бомбоубежище. 27 июня 1941 г.


Траншея перекрывалась накатом из бревен и засыпалась землей. На поворотах через 20–25 м, а траншея шли зигзагом по всему парку, устраивались входы, над которыми делали козырьки и устанавливались двери. Ограда парка во многих местах была снята – для удобства и быстроты подхода к щелям»[188].

Через четыре месяца Исполком решил проверить состояние щелей-укрытий. Впечатление от увиденного настолько ошеломило проверяющих, что вылилось в отдельное решение Исполкома от 10 ноября 1941 г. «О состоянии эксплоатации щелей»:

«Ряд щелей превращен в отхожие места и места для бездомных собак <…>, залиты водой <…>, содержатся безобразно и никакого надзора за их состоянием не установлено. <…>

1. Обязать председателей Исполкомов районных Советов депутатов трудящихся: <…>

Б). К 15 декабря с. г. отеплить все щели, установить печи-времянки, обеспечить их освещением и инвентарем, в строгом соответствии с утвержденной начальником местной ПВО города инструкцией «О порядке подготовки щелей к осенне-зимнему периоду.

Г). Ввести круглосуточное дежурство в щелях»[189].

Во исполнение председатель Ленинского райисполкома поставил вопрос «Об эксплоатации щелей в районе» на заседании 1 декабря[190]. Было решено прикрепить построенные РЖУ щели-укрытия к предприятиям, учреждениям, организациям и домохозяйствам, исходя из их территориального расположения. Так, цель-укрытие по Нарвскому пр., 22 закреплялась за домохозяйством № 178 (Нарвский пр., 24/2). «Эксплоатация» и охрана этой щели возлагались на четыре соседних домохозяйства. Щели-укрытия по Бумажному каналу закреплялись «за воинской частью».

Все щели надлежало домохозяйствам принять по актам и в срок до 15 декабря 1941 г. отеплить, «обеспечить их освещение и инвентарем» и отныне «вести круглосуточное дежурство в щелях».

Вот сколько ни прочел воспоминаний о блокаде, нигде пока не встретил факта, что в первую блокадную зиму после сигнала «Воздушная тревога» жители занимали места в земляных щелях-укрытиях (даже если они и были «отеплены»). Тем более – о «круглосуточном дежурстве».

Но таково было функционирование системы. Нижестоящий орган рассматривал решение вышестоящего, принимал свое решение, назначал исполняющих и пр., отчитывался об оперативном выполнении. А то, что исполнять подобные решения в середине декабря 1941 г., по сути, было некому (люди еле передвигались по своим квартирам), – так ведь решение – на бумаге. Следовательно, бумажное.

* * *

В последних числах августа 1941 г. по заданию Военного совета Ленинградского фронта Управление НКВД по Ленинградской области и городу Ленинграду закончило разработку плана боевых действий в городе и на его окраинах. По плану, внешний обвод города проходил по линии: Угольная коса – Красненькое кладбище в Автове – станция Предпортовая – поселки Купчино и Мурзинка. Внутри города оборонительные рубежи устанавливались по каждому каналу[191]. 30 августа 1941 г. этот план рассмотрел Военный совет фронта. Было принято решение, что внешний обвод на юго-западном направлении займет 21-я мотострелковая дивизия НКВД, которой отводилось трое суток для пополнения личным составом и вооружением.

Командиром дивизии назначен полковник Михаила Данилович Папченко (1901–1970), закончивший войну генерал-майором, командиром стрелкового корпуса.

3 часами 45 минутами утра 6 сентября 1941 г. датирован боевой приказ (№ 2) 21-й стрелковой дивизии НКВД[192] о создании оборонительных рубежей и обороне подступов к Ленинграду с юга и юго-востока[193]. Приказом устанавливались пять полос обороны для 6-го, 8-го, 14-го и 35-го стрелковых полков. Пояс № 4 – Обводный канал.

Срок окончания всех оборонительных работ обозначался – к 20.00 8 сентября. 14-му стрелковому полку и саперному взводу 4-го инженерно-химического полка МПВО[194]приказано занять сектор № 1. Этот сектор включал четыре узла сопротивления: «Автово», «улица Стачек», «площадь 1 Мая, ул. Сутугина», «Морской госпиталь, мост через р. Фонтанка»[195]. Окончание оборонительных работ на узлах сопротивления – к 12.00 7 сентября 1941 г.


Командир 21-й стрелковой дивизии НКВД полковник М.Д. Папченко. 1941 г.


14-й Краснознаменный мотострелковый полк переформировали из 154-го полка войск НКВД, отошедшего с боями на Карельском перешейке в конце августа к Ленинграду. Полк пополнялся за счет подразделений железнодорожных войск НКВД, личного состава Окружной школы личного начсостава пограничных войск, добровольцев и мобилизованных из Октябрьского и Кировского районов.

Командиром 14-го стрелкового полка назначен 41-летний подполковник В.А. Родионов[196].

В период со 2 по 6 сентября 1941 г. подразделения дивизии выдвигались на позиции первого эшелона обороны: Финский залив – рабочий жилгородок в поселке Клиново – юго-западная окраина Лигова – деревня Новая – Койрово – Авиагородок – Купчино – Мурзинка. С 10 по 13 сентября пропускали уходившее из пригородов гражданское население. Тринадцатого же сентября около четырех часов дня дивизия вступила в бой.

16 сентября боевым приказом № 7 по той же дивизии стрелковой бригаде ПВО надлежало оборонять участок по окружной дороге, Митрофаньевскому кладбищу, Болдыревской улице и Обводному каналу[197].

Оба эти приказа подписали командир дивизии, военный комиссар и начальник штаба.

В художественно-документальной повести, посвященной 21-й – 109-й стрелковой дивизии, охватывается период с 1 по 18 сентября 1941 г. Но в тексте есть только одно упоминание об участии бойцов и командиров дивизии в оборонительных работах в черте города: в ночь с 13 на 14 сентября 1941 г. бойцы «копали землю» у Лиговского канала [198].

По документу, «укрепления были созданы на стадионе „Каучук“ и у Нарвских ворот» «силами заводов»[199].


Д.И. Трахтенберг. Первые оборонительные сооружения у Нарвских ворот. 1941 г.


Ответить, рабочими каких предприятий они были возведены, на основании опубликованных источников возможности пока нет. В двух публикациях сентября 1941 г.[200] достаточно подробно (для военного времени) рассказывается о содержании работ, называются фамилии, но – по понятной причине – без всякой привязки к конкретному месту: «Срочные работы на одном из участков». Или: «Коллектив одного предприятия из отходов изготовил надолбы».

К 23 сентября 1941 г. по 1-му сектору обороны Ленинграда (Кировский и Ленинский районы) было вырыто или созданы тысячи погонных метров противотанковых рвов, эскарпов, окопов и «противотанковых ловушек», командные пункты. Поставлены железобетонных надолбы, 16 930 проволочных заграждений в один, три и пять рядов кольев. Заложены фугасные снаряды и более 20 тысяч мин. Созданы десятки дзотов для 76-мм и 45-мм орудий и пулеметов[201].

Во дворе, на углу набережной Обводного канала и улицы Степана Разина, создали открытую площадку для 45-мм орудия «под навесом, за забором», на балконе второго этажа «жилого дома» (его номер в документе не указан) установили пулемет[202].

В бане (Обводный кан., 179) установили 45-мм орудие. Конкретное место: «В моечной». Цель: «Обстрел моста по пр. Газа»[203]. «В саду, за забором, рядом с трансформ. будкой» фабрики „Веретено“ создали открытую пулеметную площадку, на первых этажах проходной установили пулемет, а в амбулатории – 45-мм пушку. Правее по каналу, во дворе рыбокоптильного завода, разместили 76-мм орудие. Цель: „Обстрел переулка по ту сторону канала“. Два пулемета выставили в дзоте на территории Митрофаньевского кладбища[204].

24 сентября 1941 г. штабом обороны Кировского завода, созданным двенадцатью днями ранее, издан приказ, один из пунктов которого гласил: «Передний край обороны: р. Екатерингофка, Емельяновка, здание ремесленного училища № 2[205]—ул. Стачек – ж. д. насыпь – проходная на ул. Калинина. 15. Тыловая дорога[206]—ул. Калинина – Калинкин мост…»[207].


Немецкая аэрофотосъемка Ленинграда. 16 ноября 1941 г. Фрагмент. Парк имени 1 Мая и его окрестности


Из «Сообщения о Петербурге № 6» отдела военной разведки командования 18-й армии немецкой группы армий «Север» начальнику Генштаба от 31 октября 1941 г.:

«Уже имеется общая картина относительно построенных в Кировском районе оборонительных сооружений. Внутренняя линия обороны города представляет собой систему траншей и деревянных дотов от реки Екатерингофки до северного берега[208] реки Таракановки в районе улицы 1-го Мая [209] и дальше проходит через стадион „Каучук“ до площади Стачек…»[210].

16 ноября 1941 г. датируется немецкий аэрофотоснимок парка и его окрестностей[211]. «Хорошая погода. С утра тихо. Тревога в 10 ч 35 мин до 11 ч 17 мин. В воздухе разведчики врага, сильно стреляли зенитки» (дневниковая запись от 16 ноября 1941 г.)[212].

Следующим днем, 17 ноября, датировано сообщение указанного выше отдела военной разведки 18-й армии: «Подтвердились данные о создании внутренней линии обороны вдоль Обводного канала. Улицы, которые выходят на окраины города, по ходу этой линии обороны закрыты баррикадами высотой в 2 м и глубиной в 1,5 м. Узкие проходы оставлены на тротуарах». И из сообщения отдела № 9 от 4 декабря 1941 г.: «Почти во всех публичных парках на случай налетов немецкой авиации сделаны бомбоубежища. Сообщают, что щели перекрыты балками и досками и на полметра засыпаны землей. Железнодорожная насыпь от Витебского вокзала (0 7) до реки Екатерингофка (R 2) превращена в оборонительное сооружение. <…>

Съемка с воздуха подтвердила наличие оборонительных сооружений на Обводном канале <…> Часть этих сооружений еще достраивается. Пять объектов находятся между Екатерингофкой и Витебским вокзалом…» [213].

Создавались артиллерийские и пулеметные доты, баррикады, стрелковые ячейки. В первых этажах угловых домов окна закладывались кирпичом, но оставлялись узкие проемы-амбразуры.

На территории «Советской Звезды» в здании общежития, выходившем одной из сторон прямо на парк и Лифляндскую улицу, соорудили амбразуру.

Изначально, в 1875 г., это здание построили как газгольдер (газохранилище). В плане это – восьмиконечное (почти круглое) кирпичное сооружение высотой 13,5 м. На высоте 4 м от основания были узкие окна. В 1920-е гг. в здании оборудовали двухэтажное общежитие более чем на сто человек. В годы блокады наполовину сгорело. Было восстановлено к ноябрю 1948 г., позднее разобрано.


Баррикада на Нарвском проспекте


Общая протяженность баррикад (дерево, металлические конструкции) у стадиона «Красный Треугольник» составляла 300 м, по Бумажному каналу – 135 м. Баррикады также построили на Сутугиной улице, на проспекте Газа (между домами № 37 и № 41) и у Обводного канала[214].

В подборке иллюстраций в книге Н.Я. Комарова и Г.А. Куманева приведена фотография, названная «Баррикада у Нарвских ворот. Сентябрь 1941 г…»[215]. Одна сторона баррикады упирается почти в стык домов № 31 по Нарвскому проспекту и № 1 по площади Стачек, другая – в дом № 24. Видна передняя часть грузового троллейбуса – до войны по проспекту проходил пассажирский троллейбусный маршрут № 2.

Я показал фотографию жителю блокадного Нарвского проспекта Ю.Е. Давыдову. На это он мне сказал, что «баррикаду возвели действительно осенью 1941 года, но вот ежи из сваренных рельс и троллейбус – это уже появилось в 1942 году».


«Нарвская застава вся в укреплениях. Под Триумфальной аркой ДЗОТ. В стенах Нарвского дома культуры – пулеметные амбразуры. Все боковые проезды закрыты блиндажами, баррикадами и ДЗОТами. В угловых домах пушечные и пулеметные амбразуры. Много разрушений. Почти на всех домах выщерблины от осколков снарядов», – записал в своем дневнике 14 апреля 1942 г. И.В. Назимов[216].


Приведена эта цитата не случайно.

В ЦГАКФФД СПб хранится фотография Б.П. Кудоярова, аннотированная так: «Общий вид бомбоубежища на площади Стачек у Нарвских ворот. 1942 год».

То, что в проеме Нарвских триумфальных ворот, возвели дзот, подтверждает и рисунок архитектора М.А. Шепилевского, датированного им 2 июля 1942 г.[217].

В мае 1942 г. Военный совет фронта предложил командованию Управлению внутренней обороны города (ВОГ) завершить и привести в полную боевую готовность все оборонительные сооружения, баррикады и заграждения. Вновь создавались сектора обороны города. Сектор № 1 (Западный) определялся в административных границах Октябрьского, Ленинского и Кировского районов[218].


М.А. Шепилевский. Нарвские ворота. 2 июля 1942 г. Бумага, итальянский карандаш


Граница последних двух проходила по реке Таракановке, Сутугиной улице, площади Стачек.

В состав ВОГ входили 9-я отдельная бригада военных сообщений, войска НКВД, подразделения ПВО и милиции, подразделения военизированной пожарной охраны, рабочие из отрядов самозащиты, проходившие всеобуч военнообязанные. Привлекались подразделения из состава Ленинградской военно-морской базы – буерный дивизион и пулеметно-артиллерийский батальон.

31 мая 1942 г. городской Исполком обязал районные в срок до 4 июня «провести мобилизацию населения города для выполнения, в порядке трудовой повинности, работ на оборонительных рубежах по районам». Продолжительность рабочего дня – 10 часов «с оплатой, установленной для оборонительных работ»[219].

Как известно, 10 ноября 1941 г. немецкие войска завершили окружение Севастополя. Через неделю начался первый штурм города, 7 июня 1942 г. – последний. «Пример Севастополя сильно повлиял на психику ленинградцев. Из Л-да бегут. Вообще, настроения подавленно-панические <…> Все ждут штурма и боятся его», – записала в своем дневнике за 12 июня 1942 г. Ольга Берггольц[220].

То, что летом 1942 г. новый прямой штурм Ленинграда немецкими войсками готовился, известно из ряда опубликованных документов, цитируемых в книгах историков[221]. Части 11-й армии вермахта перебрасывались из захваченного Крыма. Прибывший под Ленинград командующий этой армией Манштейн от прямого штурма города отказался, так как к осени 1942 г. вокруг Ленинграда была возведена глубоко эшелонированная система укреплений.

В течение лета – начала осени 1942 г. на границах секторов внутригородской системы обороны города, на улицах, и особенно на перекрестках, были сооружены новые артиллерийские и пулеметные огневые точки. Сами секторы, с системой опорных пунктов, включали подготовленные к круговой обороне заводские территории и здания.


К.В. Говорушин, в годы блокады – рабочий инструментального цеха Кировского завода, вспоминал, что летом 1942 г. на футбольном поле «Красный путиловец» на Ушаковской улице «стояла зенитная батарея, все вокруг изрыто траншеями и окопами. Деревянные трибуны и раздевалки под ними – все разобрано на дрова. На их месте – братские могилы.

Неподалеку от Нарвских ворот, рядом с садом имени Первого мая, был стадион завода „Красный Треугольник“.

Прежде мы часто играли на нем, устраивали товарищеские встречи.

Пошли туда. <…> Там увидели такую картину: вся свободная земля перекопана, занята под частные огороды, вокруг дзоты и блиндажи, ряды колючей проволоки»[222].

Среди семи адресов строительства оборонительных сооружений в июле 1942 г. в Кировском и Ленинском секторах обороны значилась территория завода имени С. Разина[223].

На строительство оборонительных сооружений весной 1942 г. привлекались рабочие заводов «Пластмасс», «Пионер», суконной фабрики и «Резвоостровской»[224].

В «Исполнительной схеме фортсооружений боевого участка № 1 Кировского сектора г. Ленинграда (3 очередь)» от 6 ноября 1942 г. перечислены виды и количество вооружений в пяти зданиях (на карте топонимических названий нет, только номера огневых точек): пять станковых пулеметов, три 45-мм пушки, один ручной пулемет. Между точками – крытые и открытые ходы сообщений[225]. Исходя из масштаба карты, все огневые точки располагались друг от друга на расстоянии 120–125 м.

Из архивного документа (от 15 декабря 1942 г.) можно узнать некоторые подробности строительства огневых точек. Так, фундамент выполнялся из бутового камня на «сложном растворе», перекрытия – из двух рядов бревен (наката) диаметром 25 см, «глиняной смазки» толщиной 10 см, слоя земли – 80 см, слоя камня – 60 см и обсыпки грунтом толщиной в 20 см[226].

Согласно официальному (не находившемуся на секретном хранении в архиве) отчету Ленинского РК ВКП(б) за 1942 г., созданы семь секторов обороны и рабочие отряды (общим количеством 2328 человек). В соответствии с решением Военного совета Ленинградского фронта сформированы 2 батальона МПВО, 30 квартальных штабов МПВО, «произведена приписка населения к группам самозащиты»[227]. Но, как положено в отчетно-партийной документации, отмечены «определенные недостатки». Среди них: «Многие члены групп самозащиты не занимают во время боевых тревог свои посты, не дежурят днем у ворот жилых домов». Местные организации Осоавиахима «бездействуют, ограничивая свою работу сбором членских взносов»[228].

Отказавшись от прямого штурма города, Манштейн разработал план прорыва силами трех корпусов обороны Ленинграда на южном участке и выхода на окраину города. Затем силами двух корпусов, форсировав Неву, обойти Ленинград с востока и разгромить войска РККА между рекой и Ладожским озером. Наступление было назначено на 14 сентября. Однако, как указывается в нескольких источниках, советское командование об этом не знало. Генеральный штаб проинформировал командование Ленинградского фронта, что немецкое командование готовится к активным наступательным действиям с целью захвата Ленинграда только 14 октября 1942 г.

19 августа 1942 г. началась силами Волховского фронта четвертая по счету попытка прорвать блокаду Ленинграда, названная «Синявинская-42». О ней подробно рассказано в исторической литературе. Прорвать блокаду Ленинграда не удалось. Однако часть современных историков сходится во мнении, что неудачная наступательная операция Волховского фронта и 2-й ударной армии сорвала план германского командования штурма Ленинграда в сентябре 1942 г.

Возведение новых огневых точек в черте города продолжилось и в следующем году.

27 мая 1943 г. начальник инженерной службы Кировского сектора обороны инженер-капитан Живанов, главный инженер техник-лейтенант Меркулов и прораб УВСР-372[229] старший техник-лейтенант Мукасеев составили акт в том, что они «произвели посадку форт-сооружения Кировского Сектора на местности», согласно «Формуляру боевого сооружения» огневой точки № 1991 для 76-мм орудия[230].

Место расположения боевой огневой точки (БОТ) – у Гутуевского моста. «Задача сооружения» – обстрел набережной Екатерингофки.

Строительство БОТ началось 10 июля 1943 г. и закончилось ровно через две недели. В ходе и по итогам строительства принимались «Акты на скрытые работы по объекту № 1991»[231]. Из них можно узнать и о применявшихся строительных и иных материалах и примерно выяснить, что представляла собой эта БОТ.

Фундамент сооружения был выложен из бутового камня на известковом растворе на глубине 1,3 м. Несущее перекрытие состояло из сплошного наката металлических балок. По ним проложено кровельное железо, затем толь и «глиняная мазка» толщиной 10 см. На нее уложен грунт «с плотной утрамбовкой» толщиной в полметра. «Боевое перекрытие» сооружения состояло из плотно уложенных друг к другу металлических балок (прямых, «н»– и «п»-образных) и рельсов.

Амбразура и дверной проем перекрывались рельсами. Балки укладывались друг на друга на расстоянии 26 см, между ними шла кирпичная кладка на известковом растворе. Балки и кладка скреплялись скобами.

Согласно сводной ведомости оборонительных сооружений, подписанной начальником инженерного отдела ВОГ 6 апреля 1944 г., в период с июня 1941 г. в Кировском внтуригородском секторе внутренней обороны города были возведены артиллерийские и пулеметные долговременные огневые точки, деревянно-земляные огневые точки разных типов; оборудованы бомбоубежища и газоубежища, погреба для боеприпасов, командные пункты, землянки и наблюдательные пункты, отрыты окопы (стрелковые, пулеметные, минометные), противотанковые рвы полевого типа; устроены амбразуры в зданиях, 5950 заборов колючей проволоки и 12 550 баррикад[232].

* * *

«Усиленно готовимся к противохимической защите. То, что немцы будут применять ОВ, в этом уже никто не сомневается», – записал в своем дневнике за 19 апреля 1942 г. И.В. Назимов [233].

Появление подобной записи объяснимо. В начале мая 1942 г. в сообщениях ТАСС приводились факты, что на Крымском фронте немецкие войска применили мины с отравляющими веществами, а выступивший по британскому радио премьер-министр У Черчилль указал на возможность применения немцами отравляющих веществ против СССР.

Как стало известно современным немецким исследователям, составленный в конце декабря 1941 г. одной из служб Генерального штаба сухопутных войск план применения отравляющих веществ против Ленинграда был отклонен (по причине невозможности задействовать на то время 330 батарей). Российский исследователь продолжает: «Ну а летом 1942 г. вопрос о химической атаке Ленинграда не мог даже рассматриваться германским командованием. Причем не столько из-за отсутствия достаточного числа батарей, сколько из-за боязни, что англо-американская дальняя авиация начнет массированные химические бомбардировки германских городов.

Немцы последнего боялись как огня»[234].

Еще 11 декабря 1941 г. Исполком в своем решении «Об обеспечении газоубежищ деревянными герметическими дверями» утвердил «как типовой образец деревянную герметическую дверь конструкции, разработанной Управлением Культурно-бытового строительства Исполкома Ленгорсовета»[235].

14 апреля 1943 г. инженер МПВО Ленинского района составил акт по итогам ревизии газоубежищ и бомбоубежищ в домах № 5 и № 7 по Сутугиной улице и в доме № 31 по Нарвскому проспекту[236]. Отмечено, что в убежищах домов № 7 и № 31 – «небольшое количество воды», № 5 – «небольшая сырость». Актом предложено управляющему хозяйством, помимо удаления воды, очистить площадку у входа в убежище ото льда, в убежище дома № 1 по Бумажной улице очистить помещения от «посторонних предметов, не принадлежащих б/убежищу»[237].


Перекопская (бывшая Сутугина) ул., 5 и 7. Фото автора, 2015 г.


17 апреля того же года начальник районного МПВО в своей докладной записке председателю Ленинского райисполкома по итогам проверки состояния бомбоубежищ отметил, что 22 из них не имеют до сих пор комендантов, из 57 укрытий, залитых после таяния снега, вода откачана или заканчивается ее откачивание только в 15 укрытиях. Причем «госсанинспекция не принимала никакого участия по вопросам усиления надзора за санитарным состоянием укрытий»[238].

Командиром «передового отделения» 14-го участка МПВО Кировского района была работница фабрики «Равенство» Черешкова. Бойцы участвовали в восстановлении бомбоубежищ на территории домохозяйств. «В отдельные дни выносили из подвалов до 2–3 тысяч ведер воды» [239].

Были недалеко от парка имени 1 Мая объекты с бомбоубежищами, воду из которых так и не выкачали до середины лета.

25 июля 1942 г., секретарь Кировского райкома партии В.С. Ефремов докладывал секретарю горкома Я.Ф. Капустину:

«Дом Культуры ВЦСПС им. М. Горького является в настоящее время единственным центром культурно-массовой работы Кировского района <…>

Для обеспечения безопасности людей, находящихся на мероприятиях во время воздушных налетов и артиллерийских обстрелов, необходимо иметь бомбоубежище, которое в настоящее время залито водой, так как канализация Дома Культуры устроена значительно ниже городской системы и перекачивается в городской колодец посредством центробежки, требующей электрический ток. Установленная ручная машина с выкачкой воды не справляется и приводит Дом Культуры к разрушению.

На основании вышеизложенного Кировский РК ВКП(б) просит отпустить электроэнергии Дому Культуры им. М. Горького на время ремонта канализации и городской сети»[240].

А мероприятия в Доме культуры посещали, как указано в этом письме, и военные и гражданские, и взрослые и дети. Само бомбоубежище вмещало более 400 человек.

И почему было не установить по весне (а не в разгар лета) вторую «ручную машину» или не модернизировать существующую? Кировский район, как никак, опытных мастеров более чем достаточно. Найти и организовать их работу.

Как выясняется, легче было партийным функционерам написать прошение «отпустить электроэнергии», чем «найти и организовать».

Середина ноября 1942 г., пленум Кировского райкома партии:

«В системе Райжилуравления у нас работают 10 кипятильников, много титанов есть в домохозяйствах, но они не работают, в неисправном состоянии, и никто в районе не берется их починить»[241].

Месяцем ранее под грифом «Совершенно секретно» командующий войсками обороны г. Ленинграда и председатель Исполкома Ленгорсовета издали приказ № 0052 – «Об организации медсанобслуживания в период боя за город»[242].

В документе «К плану санитарного обслуживания по Кировскому району как части сектора обороны» заместителя медико-санитарной службы района от 7 декабря 1942 г. перечислялись адреса, по которым планировалось развернуть газоубежища, районы, которые ими будут обслуживаться, „санкомнаты по домохозяйствам, приспособленные в случае надобности для самообслуживания узлов сопротивления и огневых точек района», и места, куда будут эвакуировать раненых.

Так, газоубежищу, в здании школы (Промышленный пер., 16) «в период боя за город» надлежало обслуживать сам переулок, улицу Калинина, четыре дома по проспекту Стачек и дом № 3 по Ушаковской улице; газоубежищу на пр. Газа, 52/54 – площадь Стачек и Ново-Сивковскую улицу. По адресу: ул. Калинина, 23 в наличии было три «посадочных койки», обслуживаются – «ул. Калинина вся и прилегающая территория». По Промышленному пер., 15-б – две койки, ими намечалось обслуживать «Промышленный переулок и прилегающие к нему пустыри».

В разделе «Эвакуация раненых на <нрзб> средства района» предполагалось, что оказавшиеся ранеными на улицах Калинина и Турбинной и в Промышленном переулке будут эвакуированы «в парк Первого мая»[243].

На 1 марта 1943 г. в Ленинском районе имелось 81 убежище «с постоянным объемом воздуха», 25 «вентилируемых» и 135 бомбоубежищ[244].

Переоборудование на объектах МПВО бомбоубежищ в газоубежища «с постоянным составом воздуха» было запланировано на апрель-май 1943 г. Одно из таких бомбоубежищ находилось на территории «Советской Звезды». Оно имело вместимость 100 человек[245].

Средства индивидуальной противохимической защиты, дегазационной техники, материалов и автотранспорта в системе МПВО Ленинграда, должны были включать: шесть типов противогазов (отдельно «для взрослых», «до 1-го года», «от 4-х до 12 лет»), резиновые и прорезиненные комбинезоны, проолифенные накидки, халаты и фартуки, «чулки защиты людские»[246].

По линии районного жилуправления предполагалось переоборудовать бомбоубежища в домах по пр. Газа, 41 (вместимостью 205 человек), по ул. Сутугина, 5 (270 человек), Сутугина, 7 (170 человек) и Бумажной, 1-а (185 человек). Стоимость переоборудования одного убежища составляла 6 тыс. руб.

Также планировалось реконструировать бомбоубежища по адресам: Нарвский пр., 9 (вместимостью 110 человек) и наб. Бумажного кан., 16 (60 человек). Стоимость работ по одному убежищу достигала составляла 10 тыс. руб.[247].

Для модернизации бомбоубежищ были необходимы круглый и пиленый лес, цемент, негашеная известь, алебастр, молотый мел, строительный кирпич, песок, гвозди, листовое железо, олифа, краски. Оборудование помещений включало герметичные деревянные или металлические двери и лазы, фильтры, вентиляторы, электромоторы, герметические клапаны, листовую и фигурную резину и арматуру[248].

Упоминалось, только один раз, плановое переоборудование бомбоубежища в доме по Лифляндской ул., 4 (вместимостью 75 человек), но в документах по вопросам переоборудования за 10 июня, 10 августа, 1 сентября 1943 г. указанный адрес отсутствует[249].

Что же касается проблем откачки воды из убежищ после зимы, то они, судя по выступлению участника сессии Ленинского райсовета в июне 1944 г., так и не были решены: «Мы должна позаботиться о том, чтобы убежища были готовы. А мы имеем 50 убежищ залитыми водой»[250].

Повторная окраска чердачных конструкций «огнестойким составом» вменялась в обязанность домохозяйств сессией Ленинского райсовета (1 ноября 1943 г.) в связи с подготовкой к зиме 1943/44 гг.[251].

31 января 1944 г. датировано письмо начальника проектно-планировочного управления М.В. Морозова заместителю председателя городского Исполкома:

«Согласно Вашего указания были проведены и отобраны баррикады, которые по своему местоположению, качеству работ и характеру материалов могут быть сохранены, для отражения истории обороны г. Ленинграда…». Из перечисленных нескольких адресов по городу три оказались рядом с парком имени 1 Мая: пр. Газа, 37–41, Сутугина улица и улица Стачек – «между школой и домом 11»[252], то есть между домами (довоенной нумерации) № 11 и 13.

Однако в проекте решения Исполкома улицы Сутугиной не оказалось[253].

13 февраля 1944 г. Исполком, на основе решения Военного совета Ленинградского фронта, принял (под грифом «Секретно») решение «Об использовании для восстановления городского хозяйства Ленинграда материалов и оборудования, находящихся в баррикадах», которое постановляло «в память героической обороны Ленинграда сохранить баррикады» в пяти местах города. Все пять баррикад передавались в ведение заведующего Отделом охраны памятников Управления по делам архитектуры Ленгорисполкома.

Остальные баррикады предлагалось «снести» в срок до 15 марта 1944 г.

По совпадению, баррикада на проекте Газа находилась почти в том же самом месте, где в июне-июле 1814 г. по проекту Дж. Кваренги возвели деревянные Триумфальные ворота.

Приложение к этому решению Исполкома представляло собой список 98 баррикад, состоящих на учете войск внутренней обороны Ленинграда, передаваемых Ленгорисполкому для разборки. В частности, у стадиона «Красный Треугольник» («Каучук»), по Бумажному каналу, на углу проспекта Газа и Обводного канала. Разборка баррикады у стадиона возлагалась на подразделения МПВО, другие – на Ленжилуправление[254].

20 февраля того же, 1944 г., также на основе решения Военсовета фронта, Управлением войск внутренней обороны Ленинграда под охрану районным исполкомам и предприятиям передавались «не занятые войсками тяжелые и усиленные огневые точки». Огневые точки легкого типа («бойницы в оконных и дверных проемах») разрешалось демонтировать и разбирать.

В плане мероприятий «по внешнему благоустройству Кировского района» на апрель – июль 1944 г. на площади Стачек значилось, в частности, «снятие» амбразур по фасадам зданий ДК имени Горького, Кировского универмага и фабрики-кухни[255].

На начало мая месяца с заводов «Пластмасс», «Красный Водник», «Красный автоген» № 1, Клеевого, «Резвоостровской» фабрики и артели «Ленкооптекстиль» работало на восстановлении и благоустройстве района в общей сложности 825 человек[256].

…В июне 1944 г. более сорока работников «Советской Звезды» отработали 1300 человеко-часов на разборке баррикад и заделке амбразур на улицах Лифляндской, Степана Разина и Рижском проспекте. 6 августа состоялся воскресник по благоустройству дворовых участков домов по четной стороне Лифляндской улицы. До конца 1944 г. тысячи часов были отработаны на воскресниках и на ремонте домов Ленинского района.


Глава 4
Обстрелы, бомбежки, пожары


Как известно, первый сигнал МПВО оповещения населения «воздушная тревога» прозвучал в Ленинграде 23 июня, впервые город был обстрелян противником из дальнобойных орудий 4 сентября и первый массированный налет немецкой авиации на Ленинград 8 сентября начался в 19 часов, второй – в ночь с 8 на 9 сентября 1941 г.[257].

23 июня 1941 г. Кировский райисполком, рассмотрев отдельным вопросом деятельность сил и средств МПВО, вынес решение, позволявшее, с точки зрения авторов проекта решения, укрепить противовоздушную оборону связи с началом войны: «Выделить из средств по хоз. политкомпаниям 200 рублей на проведение массово-политической работы на участках МПВО (приобретение газет, журналов, литературы)»[258].

Следующее, второе по счету решение этого райисполкома, связанное с МПВО, последовало только 14 августа – об установлении круглосуточного поста охраны в Доме Советов на Кировской площади[259].

Днями ранее райисполком утвердил план работы отдела коммунального хозяйства на 3-й квартал 1941 г. Все напоминало мирное время. Более 70 тыс. руб. выделялось, например, «для окончания работ» по «замощению булыжной мостовой» на 1-й Параллельной улице[260].

25 июля 1941 г. при проверке общественного порядка в городе во время воздушной тревоги на территории двух отделений милиции, были обнаружены десятки граждан, гуляющих или лежащих в парках и скверах[261].

«Налет 8 сентября запомнился на всю жизнь. Дул сильный ветер, по Нарвскому проспекту неслись волны гари и пепла. Из окна квартиры смотрел на восток, на поднявшееся зарево – горели Бадаевские склады» (Ю.Е. Давыдов).


Глава домохозяйства № 34 Кировского района Орлова (ул. Турбинная, 3, на углу с Промышленным пер.) вспоминала в июле 1942 г.:

«Как только началась война, мой муж и сын пошли в Армию добровольцами. Я сама состою донором еще с финской войны. Работаю в группе самозащиты.

8 сентября во время большой бомбежки я была в сангруппе, стояла на посту. Много было раненых. Носить на носилках всех не успевали, приходилось таскать на себе. <…> Ужасно было тогда на Ушаковской, целые семьи погибали!»[262].


«В ночь с 8-го на 9-е сентября 1941 г. был произведен первый налет вражеской авиации, было сброшено 516 фугасных бомб и множество зажигательных, что вызвало ряд пожаров, сгорело общежитие рабочих на территории к[омбина]та, от взрывных волн были повреждены крыши, окна, двери, выбито большое количество стекол и вызвали прекращение работы к[омбина]та; принятие мер к возобновлению работы комбината не приводило к должным результатам, т. к. налеты вражеской авиации повторялись очень часто и все усилия коллектива срывались и оказывались тщетными», – констатировалось в акте, датировано 1 сентября 1943 г., комиссии «по выявлению убытков, потерь и разрушений от военных действий» комбината «Советская Звезда»[263].

По воспоминаниям очевидца, во время налета 8 сентября на проезжей части Лифляндской улицы, напротив здания фабричного управления, разорвался снаряд. «От ударной волны было нарушено все освещение комбината. А „зажигалки“ падали на ниточную фабрику и детский сад. <…> Детский сад пожарная команда отстояла»[264].

Речь идет о двухэтажном кирпичном здании детского сада № 28. Во время блокады оно пострадало на 25 %. Здание сохранилось.

Упоминаемое в акте от 1 сентября сгоревшее здание общежития (перестроенная одноэтажная деревянная постройка начала 1820-х гг.) боковым фасадом выходило на Лифляндскую улицу.

Говоря о последствиях авиационных налетов на Ленинград (Ленинский и Кировский районы, в частности) в сентябре 1941 г., надо иметь в виду следующее.

5 августа 1941 г. Военный совет Северного фронта в своем развернутом постановлении о мероприятиях по усилению противовоздушной обороны Ленинграда исключил «всякую возможность прорыва самолетов противника к городу в любое время дня и ночи, при любых погодных условиях»[265].

Но, как пишет современный историк, в первую половину сентября 1941 г. «службы ВНОС не обеспечивали своевременность подъема истребительной авиации и ее наведения на цель. Некоторые сектора оказались совсем не прикрыты, либо отдельные командиры не знали своих секторов и беспрепятственно пропускали вражеские самолеты. Советские истребители залетали в запретные зоны и попадали под огонь своей же артиллерии. С земли управлять ими было невозможно ввиду отсутствия бортовых радиостанций. Зенитчики не умели различать самолеты по силуэтам и азартно палили по всему, что летало»[266].

В конце лета или начале сентября (дата на документе отсутствует) 1941 г. во 2-м корпусе ПВО разработали «Вопросник проверки боевой готовности Кировского сектора Войск внутренней обороны г. Ленинграда и рабочих отрядов, расположенных в черте города». Вопрос первый: «Знает ли личный состав место сбора по тревоге». Вопрос 12: «Знает ли личный состав стрельбу на короткие дистанции и борьбу с танками противника и как действует (вводные)». Вопрос 16: «Знают ли командиры подразделений своих соседей и имеют ли связь и взаимодействие с ними»[267].


«…Я видел, как висел аэростат наших корректировщиков. Начиналась контрбатарейная борьба. Из низких облаков вынырнули два „мессера“. Замелькали вспышки пулеметных очередей. Аэростат вспыхнул, как свечка. Из клубов черного дыма – водород, как известно, горит без цвета, это горела резина оболочки, – выбросились две черные точки. Через несколько томительных мгновений они превратились в два парашюта»[268].


Трахтенберг Д.И. Зенитное орудие на Марсовом поле. 1941 г.


Военный совет Ленинградского фронта, проверив состояние боевой работы 2-го корпуса ПВО, отметил в своем приказе от 3 ноября 1941 г., что корпус не справляется со своей основной задачей по обороне города, «враг нередко безнаказанно бомбит город»[269].

В середине сентября 1941 г. Ленинский РК ВЛКСМ выделил «в помощь районному отделению НКВД 50 чел. для борьбы с ракетчиками. Эти товарищи были раскреплены по участкам и во время бомбежек, находясь на посту, следили за подаваемыми световыми сигналами или ракетами и сообщали о них в НКВД»[270].


Блокадный эпизод. Ленинский район. Ночь с 4 на 5 октября 1941 г. «Бомба в 250 кгр пробила 5 этажей и упала на кровать командира подрывного взвода, который стоял в этом здании, с кровати свалилась и под другую подкатилась. В то время подрывники находились на КП. Когда они вернулись, то они ее там разрядили»[271].

«Зенитные орудия в парке 1 Мая? – Точно не было! Уж мы-то, мальчишки, быстро бы об этом узнали» (Ю.Е. Давыдов).


Даже если бы зенитные установки и установили в парке имени 1 Мая, то, например, в начале декабря 1941 г. они вряд ли смогли быть «приведены в действие». Так, 3 декабря в 11 часов 31 минуту в городе зазвучали сигналы воздушной тревоги. «Гул самолетов, как обычно, послышался с юго-запада. <…> Отрывистый из-за сильного ветра гул бомбардировщиков был слышен, а вот привычного грохота зениток ленинградцы не слышали.

И это не было случайностью. К началу декабря 2-й корпус ПВО попросту расстрелял почти все боеприпасы. <…> Остались только неприкосновенные запасы, хранившиеся на случай, если немцы перейдут в наступление и зениткам придется вести огонь прямой наводкой. Кроме того, командование противовоздушной обороны и Военный совет Ленфронта, гадая, как немцам всякий раз удается находить Ленинград и сбрасывать бомбы точно на город в любую погоду и при любой видимости, выдвинули предположение, что летчики ориентируются по вспышкам выстрелов»[272].

«Первое оповещение по радио об артобстреле было дано лишь 29 октября сорок первого года. Понадобилось без малого два месяца для того, чтобы сочинить, утвердить и начать передавать по радио три типа сообщений» – о начале артобстрела, его продолжении и о его прекращении, пишет петербургский писатель, житель блокадного Ленинграда Михаил Кураев[273].

Через два года (два года!) после начала артобстрелов города, 11 сентября 1943 г., горком ВКП(б) и исполком Ленгорсовета приняли специальное решение «О мероприятиях по уменьшению потерь среди населения при артиллерийских обстрелах города».

В начале октября того же, 1943 г. – то есть всего за четыре месяца до полного снятия блокады – в городе силами МПВО сделано 1300 надписей на фасадах, предупреждавших граждан, что при артобстреле данная сторона улицы наиболее опасна.

«С осени 1943 года на моем доме, как и на тысячах других домов Ленинграда, появилась новая надпись – белые буквы на синем квадрате: „Граждане, при артиллерийском обстреле эта сторона улицы наиболее опасна“…», – говорила по ленинградскому радио О. Берггольц 20 декабря 1943 г.[274].

З.П. Кузнецова уточняет, что эти надписи появились на улице Калинина и в Промышленном переулке не только на каменных, но и на деревянных домах (обшитых тесом).

Такую надпись все еще можно – если вглядеться – прочесть метрах в двухстах от входа в парк «Екатерингофский» – на фасаде давно нежилого, ветхого и разваливающегося одноэтажного позапрошлого века каменного дома № 6 по улице Калинина [275].

Предупреждение «Граждане…» было нанесено на дом № 9 по Нарвскому проспекту.

Когда начинался обстрел района, наблюдатели на вышках сообщали, какой примерно квартал (улица) подверглись артобстрелу. Бойцы МПВО выходили в закрепленные за ними дозоры по заранее установленным секторам. Группа дозорных состояла обычно из 10–13 человек (по своим штатным должностям это телефонисты, вышковые или наземные наблюдатели и др.).

По воспоминаниям бойцов 330-го батальона МПВО Ленинского района Л.П. Михайловой и Л.Н. Румянцевой (февраль 1944 г.)[276], каждый, выходя в дозор, брал с собой противогаз, «сумку химразведки», каску, индивидуальный медпакет и ветромер. Дойдя (под обстрелом!) до места попадания снарядов или бомб, дозорные сообщали в штаб батальона, какие конкретно объекты получили повреждения, их характер и какая необходима помощь. До прибытия бойцов пожарной и медико-санитарной рот дозорные оказывали пострадавшим первую медицинскую помощь, разбирали завалы, гасили зажигательные бомбы.


На фасаде дома № 6 по улице Калинина. Фото автора, 2015 г.


Из воспоминаний медсестры Нестеровой (в документе ее инициалы не указаны; время, о котором идет речь, – осень 1941 г.):


«Это был первый выезд. Сигнал В.Т. собрал всех внизу в коридоре. Был слышен уже гул самолетов, затем удары и сотрясение здания от сброшенных бомб. Телефонные звонки из Штаба, надо выезжать.

И вот командир Земский, я, медсестра Бедарф и бойцы: Борисов, Богданов, Алексеев и Виноградов направлены на Сутугинуул., 1/3. Было темно. Над головой гудели фашистские самолеты. Остановились у дома 24 по Нарвскому пр. Шли пешком. Под ногами хрустели разбитые стекла, обвалившаяся штукатурка, висели порванные провода.

Спокойно и четко командовал и руководил командир Земский, самоотверженно работали бойцы, шли в разрушенный дом по полуразвалившейся лестнице на стоны и крики пострадавших. Я оказывала помощь мужчине с ранением в голову – тяжелое состояние, все время просачивалась кровь через повязку.

Были и другие пострадавшие, еще мужчина с ранением осколком в живот, женщина с переломом ног.

Помогала работать группа самозащиты дома 24, куда сносили пострадавших и откуда их направляли в больницу»[277].


«Каждый артналет после себя оставлял жертвы и требовал констатировать смерть…», – вспоминал помощник начальника штаба 13-го батальона МПВО по оперативной части Полицинский об осени 1941 г. Для этого врач 13-го участка МПВО Е.А. Васильева или военфельдшер Н.Л. Кривицкая совершали обход всего участка (Ленинский район).[278]

12 ноября 1941 г. Кировский райисполком в рамках вопроса «О мероприятиях по защите населения от арт. обстрела» решил «просить» Трамвайно-троллейбусное управление «перенести трамвайную и троллейбусную остановки с площади Стачек на проспект им. Газа»[279].


«Наконец бомбежки коснулись и нас. Первое время мы спускались в бомбоубежище, оборудованное в подвале нашего дома[280], но потом, когда узнали, что если в дом попадает бомба, то подвал заливает водой и нечистотами, стали просто спускаться к нашей знакомой на первом этаже. Позднее, когда нам надоели ее причитания при каждом близком взрыве: „Ой, это в наш дом“, мы ограничивались тем, что просто во время бомбежек перебирались в коридор за большую печку, справедливо считая, что если бомба упадет рядом с домом, выбитые рамы и стекла нам не повредят, а если бомба, пробив пять этажей, взорвется в подвале, у нас ещё есть шанс выжить»[281].


В 2015 г. житель дома № 9 по Нарвскому проспекту Ю.Е. Давыдов добавил и уточнил:

«В бомбоубежище спускались всего раз несколько… Мы слышали, что при прорыве канализации в подвалах люди, находившиеся там, захлебывались

Двери в бомбоубежище поначалу держали закрытыми, но опять же, по имевшим место случаям, если попадал снаряд в дом, здание „плясало“, двери заклинивало, и люди не имели возможности выбраться из подвала. Потому стали двери держать открытыми – но в них залетали осколки».


В ночь с 9 на 10 октября 1941 г. на фабрику «Равенство» сбросили 50 зажигательных бомб, но, по отчетному документу, «ни один объект не пострадал». 10 октября зажигательные снаряды посыпались на артель «Ленкооптекстиль» в Промышленном переулке[282].

С начала блокады по 25 мая 1943 г. на территорию «Советской Звезды» сбросили 4 фугасные бомбы и 660 зажигательных бомб. Отмечено 158 попаданий артиллерийских снарядов, «поразивших объект». К 1 сентября 1943 г. количество попаданий снарядов на территорию комбината достигло 350 [283].

В третьей книге романа А.Б. Чаковского «Блокада» есть эпизод, в котором командир штаба МПВО Кировского завода получает доклад одной из связисток, что начался обстрел железнодорожной ветки в Автове, а с восьмой вышки наблюдения видно, что на Лифляндской улице начался пожар. Судя по тексту романа, это происходило после 17 сентября 1941 г., когда началась бои за оставленный ранее советскими войсками город Урицк.

Если упоминаемая в романе «восьмая вышка» находилась на 50-метровой башне Кировского райсовета (наблюдательный пост на ней был)[284], то увидеть пожар вполне возможно («пост № 1» находился на одной из шестиэтажных башен ДК имени М. Горького).

По опубликованным же и архивным материалам подтверждения факта сильного пожара на Лифляндской улице во второй половине сентября 1941 г. найти не удалось. Если и имел место пожар во время артиллерийского обстрела города (особенно сильного, продолжавшегося в течение 18 часов 19 сентября)[285], то это могли загореться деревянные строения на Молвинской улице, набережной Бумажного канала или в Промышленном переулке.

Сильно пострадал от обстрелов деревянный 1-й жил-городок объединения «Экспортлес» (район Промышленного переулка и частично улицы Калинина)[286], но это было только в октябре месяце. Пожар в городке помогали тушить жильцы домов № 52 и № 54 по проспекту Газа [287].


Из выступления управхоза Пильковской на собрании актива МПВО Кировского района 17 октября 1941 г.:

«Я лично работаю управляющим домохозяйством № 17–18 по улице Калинина, где исключительно деревянные строения и где помещается много предприятий, на которые враг бросает много снарядов и зажигательных бомб. Вчера, 16-го октября, это уже вторично, 11-го сентября это тоже было, – было ужасающее метание бомб на мои дома. На 11-ти домах возникли пожары, но все они были потушены. <…> 112 бомб было сброшено. Но их было больше. <…> У меня не было ни одного загорания исключительно благодаря населению и любви, которую питают ко мне, как к управхозу»[288].


В ведении домохозяйств № 17 и № 18 по улице Калинина находились дома с № 28 по № 32.


Очевидец из дома № 54 по проспекту Газа, у площади Стачек:

«Подходит 8 ноября. Первый большой обстрел. Тут погибло много народа у киоска.

6 ноября т. Сталин делает доклад, а тут люди стояли за газетой, положило тогда много народа»[289].

«Я работаю в пожарном звене. <…> Несмотря на то, что у меня больные ноги, несмотря на то, что я перенесла операцию, я знала, что помогать надо, и я работала. <…> Вот раз во время бомбежки снаряд попал в 5-й корпус, в это время туда подходила дворничиха, ей 13 осколков попало. Положение ужасное. Мне пришлось своими руками вырывать эти осколки!»[290].


20 октября 1941 г. состоялось решение Ленинского райисполкома о награждении работников противопожарных звеньев и актива домохозяйств района. За самоотверженную работу по предупреждению и ликвидации пожаров, в частности, бойцу звена санитарного поста по дому № 24 Нарвского проспекта Ксении Владимировне Пригоде объявили благодарность[291].

Из 98 загораний и пожаров от зажигательных, фугасных бомб и артиллерийских снарядов за ноябрь 1941 г. городским Управлением военизированной пожарной охраны города было выделено 9 наиболее крупных, с указанием наименования предприятий, учреждений или адресов. В их числе дома № 6 и № 8 по Бумажной улице и дом № 23/2 по Нарвскому проспекту[292].


Проживавшая в доме № 23/2 Е.В. Балашова оставила следующие воспоминания об этом.

«Особенно для меня был памятным день 6 ноября 1941 года. В этот день мы ждали папу с работы (он работал на „Кировском заводе“, ходил пешком). Зима наступила рано, было очень холодно, выпал снег. Вдруг мы услышали вой самолетов и сильный удар недалеко от нашего дома. Мы взяли свои узелки, которые у нас были собраны на этот случай, и вышли на улицу. Падали одна за другой бомбы вокруг нашего дома. Попала фугасная бомба в

1-й корпус нашего дома, разрушила его полностью сверху донизу. Погибли все люди, которые там были в бомбоубежище. После этого мы не стали выходить в бомбоубежище, оставались дома, приняли решение: если суждено нам жить – будем живы. В этот день в нашем микрорайоне все было охвачено ярким пламенем, – это было страшное, чудовищное зрелище. Вокруг нашего дома все горело кругом. Об этом не напишешь, это надо было просто видеть. Какое потрясение мы тогда испытали!»[293].


Евгении Васильевне было тогда 15 лет.

12 ноября 1941 г. в этот дом вновь попали снаряды. Ровно через две недели (всего-то!) Ленинский райисполком принял решение «Об оказании помощи гражданам домохозяйства № 174, пострадавшим от вражеской бомбежки 12 ноября»: десяти семьям (перечислены) «выдать кровать, матрац, подушку и денежную сумму» (по 100 и 200 руб.); двадцати гражданам (перечислены поименно) выдать то же самое, но без «денежной суммы»[294].


«Мы с мамой сначала спускались в бомбоубежище, а потом перестали. Стояли с ней в своей квартире, держась друг за друга, в коридоре между кухней и комнатами, чтобы, думали мы, в случае попадания можно было быстро спуститься на улицу. Было страшно от пронзительного воющего звука падающих снарядов. Пол, стены дрожали и сотрясались от разрывов. Наш дом[295] остался цел во время войны, но один из соседних корпусов по ул. Бумажной был разбит пополам, в него попала бомба»[296].


Бумажная ул., 6 и 8. Фото Д.М. Мудрова, апрель 2010 г.


По архивным данным, с 8 сентября по 31 декабря 1941 г. в Ленинском районе частично повреждено или полностью разрушено 147 домов. На улице Сутугина – четыре дома (№ 1/3, 5, 7 и 9), по три дома на Молвинской улице (№ 13, 15 и 18) и набережной Бумажного канала (№ 8, 12 и 18). Повреждены дом № 39 по проспекту Газа, на Нарвском проспекте – дома № 23/2, 11, 16, 15, 13, 22, 25/2 и 25. Дома по Нарвскому проспекту № 13 и 15 и дом № 6 по Бумажной улице в списке поврежденных домов Ленинского района упоминаются по два раза[297].

Пятиэтажные дома по Бумажной улице, постройки 1929–1931 гг., расселили в 2010 г., дом № 6 снесли тогда же, соседний, № 8 – через три года.

7 февраля 1942 г. вражеские снаряды попали в восемь домов на Нарвском проспекте[298].

«На месте разрушенных домов образовывались свалки, так освобождались дороги от мусора»[299].

24 февраля того же года в районе, прилегающем к площадям у Нарвских ворот и районного Дома Советов, в течение десяти минут разорвалось 56 снарядов[300].

Особенно сильные обстрелы района Лифляндской улицы зафиксированы: 12, 15 мая, 8 и 23 июня 1942 г.; 27 января, 4 и 19 ноября 1943 г.[301].

В течение 1943 г. в дом № 6/8 по Лифляндской улице попало в общей сложности 27 снарядов[302].

В официальных документах военных лет перечислялись также иные причинами пожаров в городе в ноябре 1941-го: неисправность электрооборудования и отопительных приборов, отогрев труб, неосторожное обращение с огнем (от коптилок и лучин), курение, примусы и керосинки, шалость детей, самовозгорание, залетевшая искра и др.[303].


В январскую стужу 1942 г. «город заполыхал, город горел от самодельных буржуек, коптилок, от немыслимых очагов, которыми пытались хоть как-то согреться горожане. Еще долго после войны на стенах домов можно было прочитать трафаретом нанесенные надписи, место которым, казалось бы, в доме для сумасшедших: „Хождение с горящими факелами и тряпьем по лестницам, чердакам и подвалам запрещено“»[304].


«Дом „горел как факел“ – женщина положила горячие угли в ящик под деревянную кровать, заснула от слабости и угара» (из блокадного дневника архитектора Э.Г. Левиной за 3 февраля 1942 г.)[305].


«Самое жуткое чувство страха вызывали не снаряды, а хитроумная выдумка фашистов – это простая металлическая бочка. В ней немцы проделывали два отверстия, что приводило к очень сильному вою. У многих от ужаса были нервные срывы и паника.

Летит немецкая авиабомба, падает, но не взрывается. Разваливается на куски, а в ней листовки немецких антифашистов: „Братцы, чем можем, тем поможем!“. А сколько наших жизней спасли немецкие антифашисты! Большая им признательность от жителей Ленинграда, в столь трудное время они помогли нам выстоять!»[306]


В «Акт о злодеяниях и разрушениях, причиненных Ленинграду» (май 1945 г.) был включен факт, что 20 ноября 1942 г. попаданием артиллерийского снаряда поврежден жилой дом № 156 по Обводному каналу, при этом убито 9 человек (из них 7 детей) и ранено 9 детей.

В «Книге памяти» среди умерших по указанному адресу за ноябрь 1942 г. не показан никто.

Этому возможно объяснение.

Перед войной дом № 156 по Обводному каналу включал комплекс домов, построенных в основном в 19291932 гг., именовавшийся «2-й жилой городок для рабочих» или «Жилмассив» завода «Красный Треугольник»[307]. В нем было пять жилых корпусов (более 660 квартир), ясли (№ 183) и внутри дворов – два детских сада. Скорее всего, дети могли погибнуть, не успев укрыться, играя на детской площадке между детским садом и нынешним корпусом № 3 дома № 156.


А. Соско, домохозяйство № 54, проспект Стачек, вспоминала в июле 1942 г.:

«Я работница Красного Треугольника, дома была мало, но на заводе, поскольку у нас было мало работы, приходилось работать на очистке города.

Вот <…> был разрушенный дом… <…> Целые семьи убитых, массу женщин, мужчин, детей убитых, засыпанных вытаскивали. Много было раненых, которых отправляли в больницу. Дом копали около месяца, раскопали четыре этажа, решили, что больше там ничего нет, уже до самого нижнего этажа добрались, раскопали около дома 18 и 14-летних девушек, мать которых была жива и очень убивалась. Картина была самая тяжелая. На этом закончили раскопку дома. <…>

В мае [1942 г.] директор нашего завода сказал, чтобы мы шли на улицу Газа. Смотрим, этот же дом, который мы осенью раскапывали, и управхоз этого дома говорит, что нужно раскопать трупы, которые там остались. Стали мы снова копать. <…> Зловоние разносилось от этого дома. Одели противогазы, взяли лопаты, стали копать, а там несколько разложившихся уже трупов с червями лежат! Раскопали там еще двух детей, приблизительно тринадцатилетних. Раскопали мы их, сложили в ящик и сдали управдому»[308].

«В январе [1942 г.] во дворе нашего дома[309] произошла страшная трагедия.

Наш дом был одним из немногих, из подвала которого была выведена водопроводная труба. Как-то тети собрались за водой, и вдруг начался артобстрел. Снаряды рвались что-то очень близко, и тети решили подождать. Постепенно разрывы стали глуше, и тети решили, что опасность миновала, и пошли за водой. Вернувшись, они рассказали, что снаряд упал прямо во двор около огромной очереди. Южной стене нашего дома не везло, в нее уже трижды попадали снаряды. Снаряды пробивали стену, рвались внутри дома, и в очереди за водой никого не задевало. На этот раз все оказалось страшнее, снаряд даже не сделал воронки, он сработал, ударившись о диабаз, покрывающий двор. Более половины осколков пришлось на людей, стоящих за водой. По слухам, убитых и раненых было около тридцати человек[310].


Нарвский пр., 9. Фото автора, 2015 г.


Среди раненых были двое наших хороших знакомых, Ольга Николаевна, та самая, к которой мы спускались в сентябре на первый этаж, и ее сын БоРис. Обоим оторвало ноги. Голод, потеря крови сделали свое дело, они умерли в госпитале»[311].


В 13 часов 40 минут 7 февраля 1942 г. у здания школы № 16 в Промышленном переулке разорвалось три снаряда. Один человек был убит, другой ранен. Через десять минут десять снарядов разорвалось на улице Калинина. В доме № 16 убито 5 человек и 7 ранено[312].


24 февраля 1942 г.: «Внезапно начался сильнейший артиллерийский обстрел района[313]. В течение 15–20 минут было выпущено по разным улицам более 200 снарядов. Один снаряд попал в дом на пр. Газа, 52, пробив несколько этажей. <…> Свыше 15 убитых и 25 раненых»[314].


12 и 13 марта 1942 г.

Согласно составленному директором фабрики «Резвоостровская» Б.В. Вагиным, начальником штаба МПВО Трифоновым, секретарем партбюро В.П. Бутылиным и председателем фабкома А.И. Шитиковой акту, в результате артиллерийского обстрела был «разрушен угол жилого дома» и «забор на протяжении 15 метров», «двумя попаданиями арт. снарядов причинены разрушения дому фабуправления»[315].


Немецкая аэрофотосъемка Ленинграда. 1 мая 1942 г. Фрагмент. Парк имени 1 Мая и его окрестности


7 и 21 апреля 1942 г.

«Непродолжительный, но интенсивный обстрел района. Снаряды ложатся около поликлиники, 197-х яслей, 6-й школы[316] . В поликлинику поступили раненые. Есть и убитые».

«Такого обстрела, какой был вчера, 20 апреля, ленинградцы еще не знали. Шквальный, ураганный огонь. <…>

Проспект Стачек весь разворочен. Везде воронки от снарядов. Стекла в домах все выбиты. Около ограды Сада им. 9 января изуродованный труп, на другой стороне дороги тоже. Лужи запекшейся крови»[317].

«…Несмотря на объявление 1-го мая рабочим днем, чувствуется праздник. Как ни странно, сегодня не было обстрела, а готовились ленинградцы к большим неприятностям. Предшествующие 1-му мая дни были днями налетов и обстрелов. Были пострадавшие и разрушения» (Н.И. Назимов)[318].


Воронки от разрывов бомб и снарядов на территории парка имени 1 Мая и вокруг него видны на немецком аэрофотоснимке, датированном 1 мая 1942 г.[319].

Из документов городского штаба МПВО за 7 мая 1942 г.: «Попадание снарядов в главный корпус ткацкой фабрики „Равенство“ вызвало пожар на нескольких этажах. Огонь, подгоняемый сильным ветром, быстро распространился по зданию. Установленные на верхних этажах ткацкие станки проламывали прогоревшие перекрытия, что увеличивало зону распространения пожара. При тушении пожара погибли начальник караула Р. Тиханов, боец Н. Петров и две девушки из МПВО. Обстрел района продолжался с 4 часов пополудни до 2 часов ночи»[320].

Из архивного документа: «Погиб основной производственный корпус вместе с технологическим оборудованием, бумажная тара, силовое оборудование, инструмент и хозяйственный инвентарь»[321].


Очевидица вспоминала: «Пожар… быстро охватил все здание. Выход из фабрики был отрезан, приехавшие пожарные натянули под окнами брезент, и работники прыгали из окон. <…> В здании яслей от жары стали лопаться стекла, и пожарные начали поливать водой его стены. В соседнее здание, куда собирались перевести детей, попала бомба. Рядом горели склады с хлопком. Ночью вся фабрика рухнула. Осталась от нее одна стена»[322].


Разрушенный главный корпус фабрики «Равенство». Фото после 1942 г.


Вспоминает З.П. Кузнецова:

«Горела фабрика „Равенство“. Летела горящая вата, головешки, даже тюки. Была ветреная погода, ветер дул в сторону нашего дома. Дом остался. Жители были начеку и откидывали, скидывали хлопья ваты»[323].


Из дневниковой записи Н.И. Назимова:

«Дотла сгорела фабрика „Равенство“. Какие дикие сцены разыгрались во время пожара. Пожар начался от снаряда. В огне сгорело восемь пожарных. Две девушки в этой время находились на наблюдательной вышке, на высоте 8-9-го этажа. Море огня бушевало под ними. Помочь им было невозможно. Они кричали так, что их слышали на пл. Стачек. Убедившись, что помощи ждать бессмысленно, они бросились вниз и разбились» [324].


От фабрики «Равенство» до площади Стачек – более километра.

По поводу «наблюдательной вышки» необходимо сделать пояснение.

Главный корпус фабрики «Равенство» возведен в 1872–1873 гг. для Екатерингофской бумагопрядильной мануфактуры. Составной частью производственных корпусов предприятий подобного профиля (как, например, Чернореченской бумагопрядильни на Лифляндской улице, с 1922 г. – «Советская Звезда») были почти квадратные в плане водонапорные башни высотой 18–25 м. С изменением систем подачи оборотной воды на предприятия необходимость использования башен по прямому назначению отпала. Они стали использоваться как складские помещения. Во время войны башни использовались и как наблюдательные вышки. В одном из документов проверок «Советской Звезды» от 29 апреля 1942 г. указывалось: «На вышке установлено дежурство. <…> Кроме дежурного от фабрики, на этой вышке теперь установлен круглосуточный пост и от военной организации, чего ранее этого не было»[325].

Всего в период по 5 января 1944 г. на территорию фабрики «Равенство» сброшено 12 фугасных и 450 зажигательных бомб. Насчитано 201 попадание артиллерийских снарядов. При этом погибло 13 человек, ранено 73 человека[326].

На территории «Советской Звезды» с начала войны по 25 мая 1943 г. в результате попадания фугасных и зажигательных бомб и артиллерийских снарядов погибло 5 рабочих и ранено 15 человек[327]. 20 октября 1941 г. во время тушения пожара на комбинате погиб боец команды МПВО Н.М. Васильев.


«Начиная с лета 1942 года противнику уже не удавалось, как раньше, безнаказанно обстреливать город.

Очень часто за первыми снарядами тут же появлялась наша авиация и совместно с артиллерией обрушивала на врага огонь возмездия.

Это заставляло немцев менять тактику. Если раньше после нескольких выстрелов по радио звучало сообщение: „Район подвергается артиллерийскому обстрелу, движение по улицам прекратить, населению укрыться“, то теперь мог прозвучать одиночный выстрел, а следующий снаряд мог просвистеть через несколько минут. Такой прием держал нас в постоянном напряжении и изматывал похуже шквального артналета»[328].

«В субботу 4 июля был шквальный обстрел района. Снаряды рвались на Нарвской площади. Было 12 убитых и 32 раненых. Трупы и раненые временно были собраны во дворе нашего дома. <…> Один снаряд попал в квартиру Р-и. От квартиры осталось одно воспоминание. К счастью, там никого не было. <…>

Много людей погибло на трамвайной остановке» (И.В. Назимов)[329].


Дневниковую запись И.В. Назимова о факте гибели и ранения людей на Нарвской площади подтверждают сведения главы домохозяйства № 1 (его дома, № 54, и соседнего) Филипповой: 4 июля 1942 г. «наша группа самозащиты в 10 человек оказала помощь 12 чел. раненым и 11 человек убрала убитых»[330].

«На работу я ходила пешком и слушала свист снарядов, слышала, когда снаряд перелетал через меня, когда, не долетев, взрывался. Но на работу шла, а завод тоже обстреливался. Прямое попадание снаряда – и меня бы не стало. Истерика со мной была, и крики, и слезы – все было»[331].

В изданных блокадных воспоминаниях ленинградцев или их дневниках неоднократно встречается упоминание о том, что артобстрелы противника были «приуроченными», в частности, к началу или окончанию рабочих смен. Чтобы не опоздать, рабочие и служащие вынуждены были в буквальном смысле ползти (см. воспоминания Г.П. Гольцовой) под осколками. Закономерен вопрос: а районные или городской штабы МПВО не могли, если не приказать, то предложить директорам предприятий (коль те не «догадывались») ввести гибкий график начала рабочих смен с целью избежать человеческих жертв?

Как видно из нижеприводимой отрывка из документа, было наоборот:

«На з-де „Пластмасс“ была сильно расшатана трудовая дисциплина. Комсомольцы завода провели ночной рейд, вскрыли все недостатки. Материалы комсомольской организации стали предметом обсуждения в парткоме. Комсомольцы, в свою очередь, проявили ценную инициативу, начиная работу точно по гудку» (из отчета Кировского райкома ВЛКСМ за июль-декабрь 1941 г.)[332].

Уточнение: «по гудку» – это переиначенное «точно вовремя». В первое время войны гудки производили на предприятиях или судах, дублируя сигнал «воздушная тревога».


«Время было ближе к вечеру, именно тогда происходит пересменка и именно тогда, когда на улицах становится больше народу, немцы начинали артналеты. Ничего не подозревая, мы подошли к дому № 199[333]. Впереди нас шел военный. Вдруг послышался какой-то особенный свист, скорее очень громкий шелест: так я узнал, что такой звук издает близко летящий снаряд. Тот, который свистит, он не твой, он уже пролетел. Военный сразу распластался вдоль стены.

Недавно я был на этом месте и сфотографировал его. В тот момент я был около проходной дрожжевого завода, сейчас это современные двери. Первый снаряд попал в верх каменного забора, там, где сейчас два рекламных щита, – это в ста шагах, то есть метров 70. На заборе еще видны следы от осколков. Я увидел дверь проходной и тут же юркнул в нее. В следующую секунду, прямо напротив, в 15 метрах, из земли стал вырастать огромный куст серой земли. Он, так мне казалось, рос медленно-медленно, без звука, фонтанчики серой пыли тихо обгоняли друг друга.

Позднее описание подобного эффекта я прочитал в журнале „Техника молодежи“ в воспоминаниях фронтовика, когда снаряд, упавший у его ног, на глазах стал распухать, как воздушный шарик, который надувают, покрылся огненными прожилками и затем лопнул.

Подошло время лопнуть и моему снаряду. Вернулся звук. Время вновь обрело реальную скорость. Воздушная волна ударила в дверь. Только сейчас я понял: от двери давно остались только филенки, поэтому я видел все, что происходило за дверью.

Оглохший на какое-то время, я присел на лавочку. Так как я находился в проходной, осколки не задели меня, я даже не был контужен. Снаряды падали то ближе, то дальше, но очень часто.

В проходную заскочила связистка-дружинница. Девчушка лет 16–18, пигалица с огромной сумкой, набитой проводами и инструментом. Наверное, снарядом повредило связь, и ее послали исправлять повреждение. Было видно, что у нее чувство долга борется со страхом; в проходной, кроме меня, был еще кто-то. Ни к кому не обращаясь, она начала рассказывать, как перепутаны все провода, а там ждут связь.

Я почувствовал, что тот провод, который там ждут, очень нужный провод. Снаряды бухали то ближе, то дальше, но все-таки больше ближе. Она выглянула за дверь.

– Кажется, утихло, – сказала она. – Ну, я пошла, – продолжила она, ни к кому не обращаясь.

Мне не казалось, что утихло. Так же свистело и бухало очень близко. Девчушка еще раз взглянула на нас и пошла в бессмертие.

Представьте, воздушной волной ее снесет с крыши, где нужно распутывать провода, или ее ранит осколок. Кто и когда сможет ее найти, прежде чем она истечет кровью. Но ее вел долг»[334].


Что же касается пожаров, возникавших в результате артиллерийских обстрелов в 1942 г., то, судя по сохранившейся отчетной документации, их было не так много. А количество собственно пожаров резко пошло на убыль (опять же, по отчетным документам).

Сводки в виде таблиц за один-два или за несколько дней в райисполкомы направляли районные отделения Госпожнадзора. В сводке указывались адрес, причина пожара и его последствия (для жилой площади, самого дома и квартирантов).

С апреля по конец декабря 1942 г., по сводкам Ленинского района, произошло четыре пожара в разных домах по Нарвскому проспекту, два – в доме № 156 по Обводному каналу и в доме № 5 по Сутугиной улице. Это совсем немного, по сравнению с количеством пожаров на улицах Шкапина, Курляндской и нескольких Красноармейских. «Горели постельные принадлежности. Убыток около 100 р. От ожогов III степени умерла женщина, и др. женщины получили ожоги II степени [и они были] направлены в поликлинику». Оставлена без присмотра плита – «горела ветошь». «Поджог» – «сгорели носильные и постельные вещи. Обгорело перекрытие». Заправляли керосином зажженную лампу – выгорело столько-то квадратных метров пола и перегородок.

«Заронен огонь с плиты» – были вскрыты межэтажные перекрытия и сломано 10 квадратных метров перегородок[335].

Некоторые записи в последней графе сводок позволяют предположить, что в случае возникновения в жилых домах пожаров, жильцы старались справиться с огнем сами, не вызывая пожарных. Так, одна из записей (по квартире № 14 дома 8 по Нарвскому проспекту) заканчивалась: ущерб составил 500 руб., «дело 180 в прокуратуре»[336].

«Напечатать и расклеить в домохозяйствах противопожарные листовки» («Правила установки и эксплуатации временных печей», «Правила пользования осветительными приборами», «Правила вызова пожарной помощи») пришло на ум руководству Ленинского райисполкома только через год, 10 января 1943 г.[337].

22 апреля того же года райисполком вынес на свое заседание вопрос «О сохранении жилых и общественных зданий, пострадавших от бомбардировок и артобстрелов».

Констатировалось: «…Имеют место случаи хищнического разрушения жилых домов и других зданий». В доме № 16 по Нарвскому проспекту – «частичная выломка перекрытий, перегородок, полов и рам»[338]. 6 января 1944 г. то же самое – «имеют место случаи», только уже в доме № 6 по Сутугиной улице[339].

Вопросами наведения «должного порядка в обращении с огнем и предупреждения возникновения пожаров в жилых домах» в начале февраля 1942 г. озаботился Кировский райисполком. И решил (3 февраля) «установить для населения часы пользования отопительными приборами в жилых домах» с 6 часов утра до 23 часов вечера и «категорически запретить пользоваться отопительными приборами в ночное время»[340]. Каких-либо разъяснений (например, что делать с «отопительным прибором», если он продолжает функционировать после 23.00) данное решение не содержало.


Глава 5
Из повседневного. Часть первая


В ряде воспоминаний жителей разных районов город а первые две недели войны отмечены изменением привычных им часов работы учреждений сферы обслуживания и мест отдыха.

Уже с 28 июня приказом начальника городского гарнизона садам и паркам предписывалось заканчивать свою работу не позднее 22 часов 45 минут.

Решением городского Исполкома от 4 июля 1941 г. с фасадов снимались вывески с названиями предприятий и объединений, из обращения горожан изымались, в том числе, путеводители по городу и фотоальбомы о Ленинграде независимо от года издания.

Баню на Бумажной улице уже к середине июля переоборудовали под санитарно-обработочный пункт (СОП) с целью «санобработки пострадавших». По «сведениям о силах и средствах МСС[341] МПВО Ленинграда, используемых для целей МПВО», «емкость» СОПа на Бумажной улице составляла 14 рожков. Пропускная способность из расчета 30 минут на «кол-во единиц» «обработанных» равнялась восьмидесяти четырем[342].

Конечно, в парке не проводилось запланированных на лето «народных гуляний». Но часть персонала продолжала работать. Ленинский райисполком отдельным вопросом рассмотрел «Об утверждении плана по труду и зарплате на август месяц 1941 по Парку 1 Мая» и утвердил сумму в размере 7506 руб.[343].


«Война чувствуется на каждом шагу. На стадионе Кировского завода[344] проводят учения по гражданской обороне, учат, как надо тушить зажигательные бомбы. <…>

На площади Стачек [и] у памятника Кирову появились „Окна ТАСС“ Телеграфного Агентства Советского Союза[345]. Чаще всего там помещают карикатуры типа: летит фашистский парашютист, а внизу красноармеец держит винтовку штыком вверх и текст – „Ты на советском рубеже искал посадочной площадки, лети-лети, тебе уже готово место для посадки“.

Иногда бывали мероприятия более серьезные. На той же площади устроили выставку трофейной техники, три или четыре образца[346]. Память сохранила только два: танкетку, которую бросил экипаж, и сбитый Ю-88. <…>

С самого начала войны газетные киоски были заполнены книжечками со стихами типа: „Задают ему вопрос: для чего фашисту нос? Чтоб пройти в любую стену, чтоб вынюхивать измену, чтоб строчить на всех донос – вот зачем фашисту нос“, и концовка – „Рада мама, счастлив папа: фрица приняли в гестапо“. Запомнилась: „Гитлер был укушен за ногу бульдогом, во дворце ужасный был переполох. Гитлер эту ногу почесал немного, а бульдог взбесился и тот час же сдох“. Такого можно навспоминать на целую книгу»[347].


Пункт второй постановления ГКО «О мерах по усилению политического контроля почтово-телеграфной корреспонденции» от 6 июля 1941 г. обязывал НКГБ СССР организовать «стопроцентный просмотр писем и телеграмм», для чего «увеличить штат политконтролеров»[348]. Этим же документом в областях, объявленных на военном положении, вводилась военная цензура на все входящие и исходящие почтово-телеграфные отправления. Запрещалось сообщать в письмах и телеграммах сведения военного, экономического и политического (с точки зрения ГКО и органов НКГБ) характера, не разрешались прием и посылка почтовых открыток с видами или наклеенными фотографиями.


«В то время существовала военная цензура, которая вымарывала из писем все, что, по их мнению, не следовало сообщать другим. Но народ всегда находил выход из положения. Так, один супруг, уходя на фронт, договорился с женой, если он в письме напишет, что у него болели ноги, значит, их бомбили, и т. п. И вот в письме появляется фраза: „На последнем переходе у меня сильно болели ноги“.

Иногда придумывали фразы-экспромты. Вы помните, я писал об Ольге Николаевне, которая жила на первом этаже и потом погибла от немецкого снаряда, когда стояла за водой[349]. И вот в открытке из Саратова тетя[350] сообщает: „Вчера у нас была в гостях Ольга Николаевна, устроила скандал и даже побила стекла и чуть не сломала дверь“. Мы, конечно, поняли, что Саратов бомбили»[351].

«Началась ломка сложившихся годами отношений, жизненный уклад, а главное, характеры людей, менялись с быстротой пролетевшей кометы. <…>

Уклонистов прибирали к рукам спецорганы. Мы менялись, как хамелеоны, в зависимости от происходящих событий и места нашего нахождения. Никто уже никому не доверял.

Страх распускал свои длинные щупальца по телу, сознанию, по каждой клеточке наших недозревших молодых душ. Мы начали бояться всего: быть убитым при артобстреле, бомбежке, погибнуть от холода, пожара, быть арестованным по доносу. <…>

Болтунов вылавливали и строго наказывали. Конфисковали все радиоприемники. Стало понятно: не болтай, не говори, что видел.

Все стало секретным. Страх зажал нам рты покрепче любого замка» (из воспоминаний А.А. Шмидта)[352].


4 августа 1941 г. первый секретарь Кировского райкома ВКП(б) направил письмо начальнику районного отдела НКВД письмо. Оно состоит из двух абзацев. В первом секретарь райкома сообщал, что им получены документы от конкретных должностных лиц. На этом бы и остановиться. Но нет: секретарь райкома счел должным добавить второй абзац:

«Быв[ший] управделами судов Кировского района Зимлинг в начале июля арестован органами НКВД, в связи с этим обращаем внимание на покровительство и доверие ему со стороны уполномоченного НКЮ по г. Ленинграду РЫХЛОВА И.А. …». И после фамилии (чтобы облегчить поисковую работу органам госбезопасности) добавил район и адрес проживания уполномоченного Наркомата юстиции[353].

Чтобы понять (хотя бы приблизительно), почему этот человек поступил в августе 1941-го так, надо перенестись немного назад, в 1937–1938 гг.

Именно тогда, «под лозунгом борьбы с „врагами народа“ откровенно воплощались намерения доверенных лиц Сталина в Ленинграде – Жданова, Заковского, Щербакова и других – убрать не только „кировцев“ и „зиновьевцев“, но и обюрократившихся чиновников <…>.

Партийно-советское и хозяйственное чиновничье, и особенно его криминальная часть уже давно были готовы к подобным ударам системы, их породившей. В ситуации, когда эта „замороженная“ система вдруг отказала им в теплоте прежних компромиссных взаимопониманий, многие аппаратчики включили запасные варианты выживания, проявив недюжинные способности в добровольном стукачестве на своих коллег и подчиненных, а также негласном выполнении функций агентов и осведомителей органов милиции и госбезопасности»[354].

В начале 1939 г. личные рабочие дела агентов и осведомителей – работников партийных, советских и хозяйственных организаций были уничтожены. Но, как видно, привычка или опыт никуда не делись…

Кстати, этот же первый секретарь райкома через полтора года произнесет с трибуны перед участниками партактива: «Суровые дни выпали <…> и на славную Ленинградскую партийную организацию, руководимую нашим любимым тов. ЖДАНОВЫМ, безотлучно находящимся здесь в Ленинграде. Он вместе с нами переносит все наши невзгоды, тяжелые дни, руководит нами и поддерживает нас, когда нам было особенно трудно, своими советами»[355].

С начала июля 1941 г. усилилась работа подразделений милиции по выявлению граждан, нарушающих правила светомаскировки.


«Затемняли окна плотной, вощеной бумагой темно-синего цвета. Бумагу выдавали в домохозяйствах, по местам работы. Каждый вечер управхоз обходил дом. Увидев щелку света в окне, свистел в свисток, приказывал закрыть. Ослушался – приходила сразу милиция с дворником» (Т.И. Давыдова).


Из рапорта уполномоченного 13-го отделения милиции (ул. Курляндская, 37) начальнику отделения:

«Сообщаю, что 8/VIII 41 г. в 22 часа 10 м. Шерементьева А.Н. проживающая] пр. Газа д. 42 кв. 64 открыла электросвет у себя в пом[ещении], в котором 2 окна выходят на пр. Газа и замаскированы совершенно ничем небыли. На месте был составлен прилагаемый к сему акт и немедленно [акт] был доставлен в штаб МПВО квартала…»[356].

Еще до войны решением городского исполкома в районах были созданы административные комиссии (председатель, секретарь, начальники райотделов милиции и 5–6 человек от избирательных округов). Они рассматривали эти акты (рапорта) о нарушениях, содеянных гражданами, и выносили приговор. Приговор вступал в силу, и граждане – кто платил денежный штраф (от 50 руб. и выше), кто отправлялся под стражу.

Решение административных комиссий можно было опротестовать в прокуратуре. Протест районного прокурора рассматривался на заседаниях райисполкомов. Судя по материалам заседаний Ленинского райисполкома июля-августа 1941 г., нарушения граждан были в основном трех категорий: нарушение светомаскировки, отказ (уклонение) от трудовой повинности и нарушение «правил поведения» после объявления сигнала «воздушная тревога» (скажем, минут на десять позднее человек спустился в бомбоубежище).

А он, на самом деле, перед тем, как покинуть квартиру, тушил кухонную плиту.

Решения Ленинского райисполкома на проекты прокурора были разные: «оставить в силе», «решение Адмкомиссии за его мягкостью отменить» и вернуть «решение» административной комиссии для нового его рассмотрения[357].

Вышеприведенный пример «со светящимся окном» мог оказаться куда более драматичным. 14 сентября 1941 г. начальник Управления милиции города Ленинграда Е.С. Грушко своим приказом № 102 категорически запретил работниками милиции и военным патрулям применять оружие по демаскирующим окнам квартир [358].

Ранее пленум Верховного Суда СССР 26 июня 1941 г. признал злостным нарушением правил светомаскировки в местностях, объявленных на военном положении, такое, когда гражданин умышленно и сознательно игнорировал требования светомаскировки или делал это из хулиганских побуждений.

В списке из десяти домов Ленинского района, поврежденных частично или полностью после артобстрелов и бомбардировок в период с 1 января по 1 мая 1942 г., указывался дом № 42 по проспекту Газа[359] (где в свое время жил И.И. Газа).

Из стенографического отчета собрания актива МПВО Кировского района от 17 октября 1941 г.:

«Бывший комендант общежития Резвоостровской ф-ки[360] Михайлов – за систематические нарушения светомаскировки и игнорирование приказа начальника МПВО привлечен к ответственности и лишен свободы на 2 месяца.

Гражданин дома № 19/21 пришел домой, зажег свет и лег спать, оставив свет. Привлечен к ответственности».

Всего по Кировскому району (в период до середины октября 1941 г.) ответственными «за нарушение правил поведения МПВО и светомаскировки» стали 1250 человек. «Большинство из них сделало нарушения из-за беспечности и благодушия. Часть этих людей сознательно предает наши интересы», – делался вывод на собрании актива МПВО[361].

Интересно, в «большинство» или в «часть» попал летом 1941 г. один из жителей проспекта Газа, инвалид 3-й группы, имевший на своем иждивении жену – инвалида 2-й группы и двух детей в возрасте пяти и семи лет, которому административная комиссия за нарушение правил светомаскировки впаяла шесть месяцев тюрьмы?

Члены этой комиссии, верно, со стороны видели себя одетыми в кожанки членов «троек» революционного трибунала времен Гражданской и 1937 г. А ведь свои же, депутаты…

Ленинский райисполком 13 августа 1941 г. рассмотрел протест районного прокурора по этому делу. И вынес решение: заменить наказание в шесть месяцев «отбытым сроком лишения свободы»[362].

Случаи нарушений правил светомаскировки (как и факты привлечения за это к ответственности) имели место и в последующие годы. Причем, нарушения вменялись как жильцам, так и управляющим хозяйствами (оставляли включенным свет на лестничных площадках)[363].

«Учитывая, что свет в квартире был зажжен лишь на несколько минут, на время затемнения окна, и что окно выходит на стену», решение административной комиссии о наложении штрафа в 200 руб. Ленинский райисполком 27 февраля 1943 г. отменил[364].

«Учитывая, что гр. НИЩЕНСКАЯ Е.А. является женой военнослужащего, зарабатывает всего лишь в месяц 250 рублей и что наложенный Административной комиссией на нее штраф в размере 200 рублей чрезмерно велик», решение Административной комиссии «изменить, снизив штраф до 50 рублей»[365].

Согласно «Положению» от 24 апреля 1941 г.[366], адмкомиссии, утверждавшиеся сроком на два года, должны были состоять из председателя (члена райисполкома), его заместителя (из числа начальников райотделов милиции), секретаря и членов комиссии (6 человек из числа районных депутатов). И при рассмотрении дел работать, во-первых, во внерабочее время, во-вторых, не обязательно в полном составе, а только – председатель, секретарь и один член комиссии.

Комиссиям предписывалось рассматривать дела в пятидневный срок со дня поступления протокола о нарушении либо жалобы на постановление начальника отделения милиции. Вызов нарушителей на заседания (по «Положению») являлся обязательным, свидетелей – только в случаях, «когда письменные их объяснения недостаточны или неясны». Неявка на заседание комиссии нарушителя (получившего повестку своевременно) «не приостанавливает рассмотрение дела». Заседания комиссий декларировались открытыми, но (подчеркивалось) «протокол заседания комиссией не ведется».

Мер взысканий, которые могли накладывать комиссии, по «Положению» было только три: «предупреждение», штраф не свыше 100 руб. и исправительно-трудовые работы на срок до 30 дней. Последнее могло применяться при неуплате штрафа нарушителем, но не могло быть применено к инвалидам 1-й и 2-й групп, беременным женщинам и некоторым другим категориям граждан.

Взыскание также не могло быть наложено на лиц моложе 16 лет и в случаях, «если с момента нарушения прошло большое одного месяца».

Штраф, наложенный комиссией, должен был быть внесен нарушителем в одно из отделений банка в 15-дневный срок со дня вручения ему постановления комиссии. Квитанция об уплате штрафа предъявлялась в адмкомиссию «для отметки».

Насколько комиссии следовали «Положению» о них в предвоенное время, можно судить по выдержкам из решения городского исполкома, рассмотревшего 24 апреля 1941 г. деятельность районных комиссий в предыдущий календарный год. «Имеют место случаи» (констатировалось горисполкомом) «незаконного привлечения граждан к административной ответственности», протоколы о нарушениях, направляемые органами милиции в комиссии, составляются «небрежно и неграмотно», да и еще и «по истечении значительного срока их составления»[367].

В условиях военного времени подобные «случаи» еще и усугубились.

И в следующие годы факты отмены приговоров административной комиссии райисполком стали нередки. Инвалид войны 1939–1940 гг. за нарушение «санитарных правил» был приговорен… к лишению свободы на 3 месяца. Райисполком: решение адмкомиссии «как незаконное» отменить, «принять срочные меры к освобождению гр. Тимофеева из под стражи»[368].

А в «Крестах» (в январе 1942 г.) умирали от голода, «не дождавшись ни суда, ни следствия»[369].

По «Положению» комиссии не вправе были рассматривать дела об административных взысканиях, налагаемых «органами милиции и другими органами на основании специальных постановлений». В частности, за нарушения паспортного режима. Однако примерно с конца 1942 г. доминантой в решениях адмкомиссий становится именно «нарушение паспортного режима».

Дочь, «имеющая постоянную прописку в г. Ленинграде», ночевала у своего отца – выставлен штраф в 35 руб. «за нарушение паспортного режима». Женщина «допустила» переночевать у себя свою сестру – аналогичное решение[370].

«Учитывая, что ночлег гр. ПЕТРОВА в квартире гр. ФЕДОРОВОЙ был случайным, что не является нарушением паспортного режима», решение адмкомиссии от 1 декабря 1942 г. о наложении штрафа в суме 50 руб. на гражданку М.Е. Федорову было решено «отменить и дело производством прекратить»[371].

Отмены решений адмкомиссии следовали, если представителю прокуратуры удавалось доказать, что ночлег «был вызван продолжительной воздушной тревогой».

Или такой случай. Адмкомиссия приняла решение: наложить штраф в 150 руб. на человека, получавшего 125 руб. в месяц. Райисполком счел наложение штрафа правомерным, но проявил гуманность: снизил его до 25 руб.[372].

А если не платить штраф? Так и делали (судя по статистике – почти половина), стремясь оттянуть платеж, чтобы наступила исковая давность.

Примерно один раз в год райисполком рассматривал вопрос о работе административной комиссии. И каждый раз указывал в своих решениях, что акты составляются небрежно.

Рассмотрел он этот вопрос и 16 марта 1944 г. И что же? По-прежнему (то есть на протяжении нескольких лет существования) в работе адмкомиссии еще «не изжиты существенные недочеты»[373].

И первым среди «недочетов» был назван тот, который позволяет реконструировать, как «закручивались» административные дела. Комиссия рассматривала дела заочно. Практика выездов (выходов) членов комиссии в домохозяйства для разбирательств (с установлением личностей, опросов свидетелей и т. д.) к началу 1944 г. прекратилась. То есть: не «понравился» главе домохозяйства (или соседям) новый жилец – достаточно сообщить устно любому члену комиссии, что в комнате гражданина N ночевало неизвестное лицо. И комиссия штамповала решения, не вдаваясь в такие «подробности», является ли гражданин N инвалидом или нет, сколько человек у него на иждивении, каков размер его заработной платы и т. д.

Для сравнения. Соседний, Кировский, райисполком утвердил «комиссию по наложению административных взысканий» 3 июля 1941 г. В нее вошли: председатель (член исполкома), заместители (начальники обоих районных отделений милиции), секретарь и 11 членов – депутаты разных округов[374].

9 июля 1942 г. райисполком в первый (и судя по всему, последний) раз обсудил вопрос «О практике работы административной комиссии»[375].

Отмечено, с одной стороны, что «дела решаются оперативно, как правило, в течение 24-х часов с момента поступления адм. протоколов или актов». С другой – «в практике работы Административной Комиссии имеются существенные недостатки». Как и в Ленинском районе, ряд решений «небрежно оформлены». Но, в отличие от своих коллег, кировцы, констатировав, что к ответственности привлечено «значительное количество граждан» за нарушение паспортного режима (проживание без прописки), «хотя прав на привлечение к адм. ответственности граждан за подобного рода нарушения Административной Комиссии не предоставлено», подобную практику запретили.

Из «Списка командиров, политработников и бойцов Комсомольского Полка по охране революционного порядка в городе Ленинграде, проявивших образцы в работе милиции», составленного командиром полка младшим лейтенантом милиции М. Сорокиным и комиссаром полка Чирковым в декабре 1941 г.:

«ФЕДОРОВА Анна Михайловна, 1923 г. рождения, член ВЛКСМ, боец 13-го отделения милиции Ленинского района». Раздел «Краткая характеристика»: «Работает в подразделении с 8/IX-41 г. По ее инициативе ряд нарушителей светомаскировки привлечен к ответственности. Активно помогает соблюдать паспортный режим. Обнаружила 3-х нарушителей, проживающих 10 дней без прописки. Во время бомбардировки 14/IX-41 г. в очаге поражения (уг. пр. Газа и Курляндской ул.) проявила самоотверженность, спасая раненых»[376].

В одном архивном деле сохранилась докладная записка от 12 августа 1941 г.[377] по обследованию пяти домов по четной стороне проспекта Газа. И опять – «прославился» дом «Ивана Ивановича Газа».

Констатировалось, что у ворот дома № 42 установлено до 19 часов дежурство групп самозащиты, а с полуночи до утра там же дежурит дворник. На чердаке круглосуточно дежурят два человека. В бомбоубежище имеются печи, вода, «санитарные узлы», шанцевый инструмент, ломы, лопаты. «Помимо бомбоубежища, имеются во дворе щели, но нужно отметить, что население, живущее в доме, во время воздушной тревоги мало укрывается в бомбоубежище, а в щелях совершенно не укрываются. Пропусков на вход в убежище нет. <…> Обучаются только одни домохозяйки», «политорганизатора нет», «нет в доме санитарной команды». В других же домах, по итогам проверки, не оказалось постов на чердаках в ночное время и «массово-политической работы не проводится»[378].


«…В городе часто устраивали учебные тревоги. Меня однажды застала такая тревога в трамвае, всех выгнали из трамвая и затолкали в подворотню какого-то двора. Эти тревоги нам уже поднадоели. <…>

Однажды во время воздушной тревоги всех загнали в бомбоубежище, а мне удалось выскочить, и я наблюдал воздушный бой между немецкими и нашими истребителями»[379].


«Нужно было воспитывать в народе веру в победе нашего дело, чувство бесстрашия, чтобы народ не боялся.

Потом получилось обратное явление, что народ во время обстрелов и бомбежек было не загнать в укрытия. Стали разъяснять, что не нужно быть трусами, но все же нужно беречь себя» (из воспоминаний первого секретаря Ленинского райкома партии, конец 1944 г.)[380].


«Мама после первых бомбежек должна была разгребать бомбоубежища, засыпанные обрушившимися домами. После первого случая мама пришла домой вся седая, измученная, с черным лицом и сказала: „Никто из нас никогда в бомбоубежище не пойдет!“» [381].

«Несмотря на бомбежку, обстрелы и то, что меня загоняли в бомбоубежище, я очень часто убегала домой. В нашем доме мы жили на пятом этаже, а когда начиналась бомбежка, то есть воздушная тревога, мы спускались в подвал, но мама не могла ходить и поэтому оставалась дома. Однажды во время бомбежки мы сидели в подвале, и вдруг сильно зашатался дом, мы думали, что бомба попала в наш дом. Один из мужчин вышел из подвала, потом вернулся и сказал: „Не волнуйтесь, бомба попала в соседний дом“»[382].

«Вместе со взрослыми строили мы баррикады от дома к дому. Бегали за Красненькое кладбище[383] ловить немецких летчиков со сбитых самолетов, но это безуспешно. Ловили шпионов, особенно если он был в шляпе. Всем миром тащим его в милицию, хоть отчаянно сопротивлялся. Потом приходилось просить прощения и вместе с ним смеяться, но бдительность не усыпляли. <…> Ведь трудно отличить порядочного человека от предателя. А ракеты очень часто вылетали из подвалов и чердаков.

Мы жили у самой передовой, и всякой нечисти хватало. Помогали дежурить в сандружине, где командиром звена была моя мама…»[384].

«На стекла домов наклеивают крест на крест полоски бумаги. Приехавший в командировку москвич [385] посмеивается:

– Да воздушной волной высаживает стекла вместе с рамами! – Москву уже бомбят, и у них есть опыт»[386].


Первый массированный налет на Москву произошел 21 июля 1941 г. В налете участвовало 250 бомбардировщиков. Пострадало более 800 человек. Второй налет последовал следующей ночью, к столице устремились 180 самолетов противника. Всего Москва пережила 122 налета[387].


«Иногда стекла вылетали чуть ли не по всему фасаду <…> Что же касается официальных распоряжений, то они пестрели своими противоречиями. Сначала предлагалось при воздушной тревоге держать плотно закрытыми окна и двери, не показываясь самим. Затем было отдано распоряжение держать их открытыми. Сперва предлагалось зимние рамы снять с петель и убрать в запас, чтобы предохранить хоть часть стекол, а затем издано указание о заделке на зиму щелей. Рекомендовались оконные сплошные деревянные щиты или ставни. Витрины магазинов нижних этажей защищались слоем земли, заключенной между дощатыми двойными заграждениями.

Опыт показал, что окна и двери взрывной волной даже от сравнительно далекого места взрыва выворачивались или перекашивались вместе с рамами…» (Д.И. Каргин, в 1941 г. – профессор ЛИИЖТа)[388].


Середина августа 1941 г. Документ. Типографский бланк Ленинского райкома ВКП(б). Заранее отпечатанный машинописный текст удостоверения. Вписана женская фамилия с инициалами. «В том, что ему поручается Ленинским РК ВКП(б) провести проверку и сжигание дел партийных организаций». Место для вписывания названий организаций. Подпись заведующего особым отделом райкома[389].

Из письма секретаря парткома одного из научно-исследовательских институтов секретарю Ленинского райкома ВКП(б) А.М. Григорьеву:

«Считаю нужным обратить Ваше внимание на следующий факт: 8-го сентября 1941 года в 22 час. 50 мин. (во время ВТ[390]) от Московского вокзала я шел пешком до Института, где работаю[391] <…>. У подъездов ряда домов по несколько человек стояли милиционеры вместе с группами гражданского населения и, несмотря на воздушную тревогу, никакого не обращали внимания на проходивших по улице людей. <…> У меня лично никто не потребовал предъявления документа, дающего права ходить во время ВТ, а также после 22 часов»[392].

0 том, как в повседневной жизни ленинградцы относились к сигналам воздушной тревоги, как они вели себя во время артиллерийских обстрелов и бомбежек, как менялось это отношение в разные периоды блокады, включая восприятие ограничений комендантского часа, в мемуарной литературе имеется достаточно много материала. И всегда закономерно возникает вопрос: почему отношение было таким, а не иным?

В этой связи хотел бы обратить внимание на статью доктора исторических наук профессора В.А. Иванова[393].

По его мнению, «правовое положение различных категорий населения, оказавшихся в осажденном городе, на законодательно-нормативном уровне не было закреплено. Многие ограничения, закономерно вызванные военной обстановкой, не содержали сколько-нибудь доступной для большинства жителей Ленинграда правовой аргументации»[394]. Периодически публиковала отдельные решения военных органов и городских властей «Ленинградская правда», издавался бюллетень Ленгорсовета. Но содержание части документов и комментарии к ним носили, считает В.А. Иванов, исключительно агитационный характер и реального положения дел не отражали. Отсюда и относительная «вольница» в круглосуточных передвижениях по городу, и уклонение от повинностей. «Крайне запущенная в довоенный период общеправовая работа с населением в осадной обстановке приобрела еще более несистемный характер. <…> О существовании многочисленных постановлений военных властей большинство блокадников узнавало в интерпретации работников домоуправлений, дворников, более информированных соседей по квартире, в очередях и др. Запреты и ограничения, перечисленные в этих решениях, в большинстве своем абсолютно не совпадали с житейскими потребностями граждан. и они же практически создавали все предпосылки для их невыполнения…»[395].

Как известно, подавляющее большинство ленинградцев сдало свои радиоприемники к середине июля 1941 г. (а в конце года – и радиоантенны). Осенью 1942 г. Исполком Ленгорсовета пригрозил управдомам и комендантам зданий судом военного трибунала за неснятие антенн с домов. Дефицит жизненно важной для горожан информации от властей (на протяжении всей блокады) порождал догадки, домыслы, слухи. Лица, их распространявшие, часто осуждались судебно-следственными органами «за контрреволюционную пропаганду и распространение пораженческих слухов» (что в конце июня 1941 г. секретной директивой Наркомата госбезопасности СССР было отнесено к государственным преступлениям).

11 и 25 августа 1941 г., в рамках общего замысла подавления распространителей слухов и борьбы с авторами анонимных писем и листовок в городе, в недрах ленинградского «Большого дома» родились два документа с объяснением причин усиления работы против анонимщиков. Предлагалось незамедлительно приступить к сбору почерков, анализируя корреспонденцию, приходившую в отдел писем «Ленинградской правды», в радиоцентр и др. Сбор почерков всех разрабатываемых в городе органам НКВД «контрреволюционеров» предполагалось завершить к 1 сентября 1941 г.[396]

В начале войны главы домохозяйств потребовали у жильцов сдать свой «домашний инструмент: молотки, пилы, топоры» «для общественной надобности с условием возврата после войны».


«Сдача радиоприемников нас не коснулась. Они имелись, как мы их называли, у „зажиточных“. До войны ведь жильцы все друг про друга знали. В том числе и о том, у кого эти приемники могли быть» (Т.И. Давыдова).

По городу был объявлен сбор пустых бутылок для противотанковой зажигательной смеси и цветного металлолома. В ларьки «Утильсырья» ленинградцы сдавали изделия из бронзы, латуни, меди: канделябры, подсвечники, статуэтки, кастрюли, тазы для варки варенья, чайники.

До войны на Бумажном рынке находился ларь «Утильсырье» и в доме № 16 по Нарвскому проспекту – скупочный пункт. Летом 1941 г. определили иные пункты приема цветного и черного лома. Приносили лом в дома № 6 по Промышленному переулку и № 28 по улице Калинина. В первом на 9 августа собрали 2 т черного лома, во втором – 100 кг цветного[397].

Решением райисполкома от 2 октября 1941 г. на директора парка имени 1 Мая И.П. Симановского возлагалась еще одна обязанность: организация приемки лыж от населения, государственных, кооперативных, торговых, физкультурных, профсоюзных «и других общественных организаций» для Действующей армии. В течение одних суток Илье Павловичу надлежало «подобрать соответствующее помещение» и организовать в нем приемку, «широко оповестив население района» об этом. Ремонт сданных лыж поручался фабрике «Интурист»[398].

Еще 5 июля 1941 г. Исполком принял решение «О развертывании санитарно-оборонной работы в домохозяйствах г. Ленинграда». Через шесть дней – «О всеобщей обязательной подготовке населения к противовоздушной обороне». Решением было рекомендовано формирование групп самозащиты в жилых домах производить из расчета: одна группа – на 200–500 жителей. В крупных домохозяйствах, «в зависимости от местных условий», допускалось изменение расчета численности населения на одну группу самозащиты[399].

Через три недели Исполком (по результатам проверки выполнения своего решения) дополнил его грозным предупреждением: за отказ от участия в группах самозащиты или от дежурства и т. д. – то есть при уклонении «от участия в проводимых по дому мероприятиях ПВО» – виновные «привлекаются к ответственности по законам военного времени»[400].

Из решения Ленинского райисполкома, 15 июля 1941 г.: «Представить гр-ну МИХАЙЛОВУ М.Г. комнату 16 кв. м. по Сутугиной ул. д. 9, кв. 35 „так как его комната пошла под оборонные мероприятия“»[401].

В начале июля при домохозяйствах появляются два новых официальных лица – «политорганизатор» (оно нам встречалось и далее неоднократно встретится) и комиссар. Они назначались райкомами ВКП(б) как из лиц данного домохозяйства, так и иных. «Назначили политорганизатором нашего дома, и теперь я мучусь с тупым и диким животным под названием „жилец“ и с не менее тупым управдомом и начгруппы самозащиты Фоминым», – записала в своем дневнике за 28 июля 1941 г. Ольга Берггольц[402].

О том, чем занимались политорганизаторы в июле 1941 г., поведал заведующий отделом пропаганды и агитации Кировского райкома через год. Речь шла о первых военных неделях, когда жители красили деревянные конструкции чердачных помещений специальным составом с целью предотвращения (так считалось) от загорания.

«И нужно, к чести нашего населения, сказать, что мы были подготовлены к защите неплохо и заслуга наших политорганизаторов в этом велика. Они, правда, как может показаться на первый взгляд, больше занимались хозяйственными делами, ругались порой с населением, чтобы дрова закапывали в землю, чтобы суперфосфатом красили чердаки. В отдельных случаях немножко травили население этим суперфосфатом. Такой случай был в 43 домохозяйстве, когда мальчишки вместо суперфосфата захватили хлорную известь и некоторые в обморок упали. Это была трудная и трудоемкая работа, которая встречала известное сопротивление населения»[403].

Политорганизатор одного из домохозяйств по проспекту Стачек рассказывал:

«Домохозяйство мое было паршивенькое. Все больше были деревянные дома, только один каменный большой дом <…>.

Наших щелей[-убежищ] оказалось недостаточно, к тому же неудачно было выбрано место для них техником, щели залило водой и там плавали лягушки, людей укрыть было нельзя, несмотря на то что мы старались откачать воду. Налево от нас был большой жилмассив, где были хорошие бомбоубежища. Но здесь мы столкнулись с отвратительным явлением, когда наше население не пускали в эти бомбоубежища только потому, что это были ведомственные дома и там в бомбоубежища переселились женщины с мужьями, с кроватями и буквально жили там. <…>

Сигнал воздушной тревоги. Бомбежка, бомбоубежище <…> укрыто до 1 000 человек народу. Приходят какие-то люди и говорят: «Немцы в Ленинграде». Народ, конечно заволновался, началась было паника, люди полезли из всех каморок. Тут уже пришлось не только агитировать, но крепко кое-кого тряхнуть, стукнуть, чтобы не клеветали и не наводили паники среди населения. <…>

Во время обстрела, несмотря на то, что дома у нас деревянные, на чердаках стояли люди, некоторые из них погибли. <…>

Районный Комитет партии руководил нами неплохо в отношении всех мероприятий, которые проводились на участке. Но было бы лучше, если бы нас заранее предупредили в отношении тактики поведения во время обстрела, тогда было бы меньше жертв»[404].

Некто Орлов 16 июля 1941 г. получил «документ» в Кировском райкоме ВКП(б), «что я являюсь политорганизатором в том домохозяйстве, где я живу». И вспоминал спустя год:

«В августе месяце среди населения получили широкое распространение антисемитские настроения, причем распускались они, как затем выяснилось, членом партии некой Родионовой, которая уехала и мы не успели привлечь ее к ответственности. <…> У нас был один паренек еврей, мать его домохозяйка очень активная, так его побили ребята. „Все евреи трусы и он трус“. А мальчишке 14 лет и храбрый мальчик не боялся во время тревог дежурить на крыше.

Пришлось мне созывать домохозяек и население домохозяйства и доказать, что это есть вылазка вражеских агентов, чтобы расстроить наши ряды. После таких явлений не было. <…>

Следующее странное явление. Буквально все кружки для писем были наводнены записками, церковниками распространяемыми, какие то письма из Иерусалима, которые соответствующим образом действовали на народ, ибо там говорилось, что тот, кто прочитает такую записку, должен написать 9 записок и раздать другим лицам, а если ты этого не сделаешь, то погибнешь, как было с одним человеком. Этому поддавались прежде всего старухи и дети.

Пришлось рассказать кому это нужно, на что это рассчитано, чтобы люди занимались [не] писанием таких глупых записок, а не укрепляли оборону Ленинграда. <…>

Рвутся снаряды, обстрел еще не прекратился, а люди наши [группы самозащиты] уже оказывают помощь раненым. Так было во время обстрела, когда снаряд попал у трамвайной остановки в народ и были убиты 5 человек. Здесь нашелся и мародер, который, как затем выяснилось, был обходчиком трамвайных путей, мужчина 45 лет, который, воспользовавшись тем, что народ побежал, стал собирать деньги убитых людей <…> я побежал, догнал этого человека и сильно тряхнул его. Он собрал деньги и бросился наутек. Я отобрал у него документы и, когда кончился обстрел и была оказана помощь раненым, вызвал уполномоченного из 14 отделения милиции и отправил его туда»[405].

О деятельности в первые месяцы войны назначенных комиссаров при домохозяйствах нашел пока только два факта.

Так как «домохозяйки по спискам должны были являться» по сигналу «Воздушная тревога» «обязательно на свой участок», комиссары отпускали их «только сходить в булочную, посмотреть за детьми». В период, когда у деревянных жилых домов выкапывали ямы «для тушения бомб», определенной ширины и глубины, комиссары периодически отчитывались о том перед райкомом ВКП(б) [406].

«Агитаторы [райкома ВКП(б)] шли в укрытия во время бомбежек. Они подсаживались и слушали, о чем говорит народ. Потом подставали[407] в беседе и начинали рассказывать. Эта форма себя оправдала» (по мнению секретаря Ленинского райкома партии)[408].

Не все управляющие хозяйствами довоенного времени остались в своих должностях с началом войны. По документу 1942 г., некоторых смещали, заменяли политорганизаторами. Аргументация при этом была следующей: да, человек он был знающий, умелый, но уже старый, и не мог работать «в новых условиях»[409].

Было и так: «Уменя в домохозяйстве нет партработника, а поэтому тяжело работать»[410].

Из списка домохозяйств и управхозов Ленинского района. Дата на документе не стоит, но по датировке соседних листов архивного дела – август 1941 г.:

«№ 131 – Бумажная улица, д. 1-20 – Волков А.Т.

№ 132 – Березовый остров – Шутова.

№ 168 – Лифляндская улица, д. 2, 4, 6, 8 – Медведева.

№ 170 – Молвинская улица, д. 13, 15 – Кондрашин И.И.

№ 171 – Нарвский проспект, д. 4 – Кошкарев М.Г.

№ 172 – Нарвский проспект, д. 11, 13 – Дьяченко Г.И.

№ 173 – Нарвский проспект, д. 15, 17, 19 – Пашковский И.М.

№ 174 – Нарвский проспект, д. 23/2, 25–27 – Фиш Я.М.

№ 177 – Нарвский проспект, д. 8, 10, 12, 16, 18 – Пашковский[411].

№ 178 – Нарвский проспект, д. 24/2 – Назаркин П.Т.

№ 216 – улица Сутугина, д. 1, 3, 5, 7 – Иванов Н.И.

№ 218 – улица Сутугина, д. 9 – Ярыгина»[412].

Согласно «Положению об управляющем домом» от 24 апреля 1941 г., управляющие назначались начальниками районных жилищных управлений и утверждались, с присвоением определенной категории, районными исполкомами (с предварительным согласованием кандидатур с начальниками отделений милиции).

Через несколько месяцев почти все перечисленные фамилии управхозов в документах уже не встречаются.

По разным причинам. Домохозяйство № 170, за разборкой домов на дрова, существование свое прекратило. Фамилия Пашковский (однофамилец или родственник) всплыла в качестве управхоза в феврале 1942 г. – в связи с решением райисполкома о снятии Пашковского с работы и привлечении его к судебной ответственности[413].

В июне того же года «за бездеятельность, проявленную в учете свободной жилой площади и за непринятие мер по составлению описей на имущество военнослужащих и эвакуированных граждан», та же участь постигла управхоза Иванова с улицы Сутугиной[414].

Говоря о заменах глав домохозяйств летом – в начале осени 1941 г., подчеркну, что эта мера не была абсолютно нерациональной или несвоевременной. «Новые», военные, условия объективно должны были внести коррективы в практику управления домохозяйствами. Однако, как показывает стенограмма совещания с главами домохозяйств Ленинского района 11 октября 1941 г.[415], в деятельности ряда управхозов по-прежнему преобладала «мирная практика», а также черты, характерные для советских управленцев и работников жилищно-коммунальной сферы.

На совещании присутствовали главы 76 домохозяйств района. Из перечисленных выше домохозяйств собрание посетили новые главы домохозяйств № 172, 173 и 216. Из «августовских» присутствовала М.Я. Фиш. Более никого не было (причины отсутствия в документе не указаны).

Основные вопросы: подготовка домохозяйств к зиме и подвалов домов под бомбоубежища, сбор лыж и средств «в фонд обороны страны». Выступили председатель, секретарь и юрисконсульт райисполкома и начальник РЖУ. Приводить объемные цитаты из их выступлений необходимости не вижу, достаточно нескольких выдержек.

Готовясь к зиме, некоторые управляющие уже приобрели войлок – «они не ждут, когда им выделят фонды». «На мертвой точке остается забивка окон. Многие управхозы пользуются случаем, что некоторые квартиры закрыты» – одни эвакуированы, другие переехали, «и не забивают окна, ссылаясь на то, что туда не попасть». «У нас есть даже случаи, когда из соседнего подвала идет вода в другой подвал только потому, что техник или управхоз не может сменить кусок трубы, которая попортилась…». Надо приспособить по району еще около 80 подвалов, которые ранее «были признаны непригодными под бомбоубежища», – «некоторые управхозы даже к этому делу не приступили»: «Мы. привыкли ждать когда нам подадут машину, найдут плотника, столяра, – не чувствуем мы за это дело ответственности». Срок по сдаче лыж был установлен 10 октября, «но, по всем данным на сегодняшний день, население не полностью оповещено об этом». Несколько управхозов денежные средства «в фонд обороны страны» собрали, но сдать их в райсовет «забыли»[416]. И так далее.

Так же отметим, что в годы блокады не все штатные должности управляющих домохозяйствами оказывались заполненными.

Во второй половине августа 1941 г. работники районной санэпидемслужбы и жилищного управления, в рамках реализации решения исполкома «О мероприятиях по борьбе с желудочно-кишечными заболеваниями» [417]проводили «разъяснительную работу среди населения об обязательном сжигании сухого мусора в печах, плитах квартир и топках прачечных».

«В связи с особым значением мероприятий по борьбе с грызунами в военное время» Исполком 30 августа того же года принял соответствующее решение: «Оплачивать дератизаторам сверх того за выловленных крыс 20 коп. за живую и 10 коп. за мертвую»[418].

В начале войны в судебно-следственной практике появилось новое определение – «враги порядка». К ним были отнесены: убийцы, грабители, воры, хулиганы и иные злостные преступники[419]. «Несомненно, что к их числу принадлежали и спекулянты, отношение к которым у некоторых сотрудников (милиции. – В. Х.) было, мягко выражаясь, не служебное», – считает В.А. Иванов, приводя достаточное количество примеров увольнений, арестов, судов и приговоров военного трибунала над сотрудниками ленинградской милиции (включая незаконное улучшение своих жилищных условий, организацию преступных групп и личное участие в краже государственной собственности и преступных группах)[420].

«Поведение на рынках некоторых агентов милиции было двусмысленным. Наряду с исключительно щепетильным их отношением к спекуляции и спекулянтам, мне приходилось наблюдать и обратное, а именно то, что они сами занимались покупкой на рынке вещей и даже продовольствия» [421].

В августе 1943 г. Ленинградским управлением милиции утверждена «Памятка личного и служебного поведения работника милиции». Среди запретов для офицеров милиции был следующий: «Приходить (без служебной необходимости) в форме на рынки, базары, стоять в очереди за спиртными напитками»[422].

С началом блокады в химической лаборатории «Гознака» наладили круглосуточное производство свечей. Сохранились архивные документы – копии писем от организаций на имя директора Ленхимзавода с просьбами отпустить килограммы свечей «за наличный расчет»[423].

Один эпизод из жизни, по архивному документу[424].

В одной из артелей Ленинского района работал техническим руководителем рабочий К.А. Лебедев. Осенью 1941 г., в связи с прекращением деятельности или по иным причинам, ряд организаций и учреждений передавали в другие действующие предприятия или организации свой инвентарь («материальные ценности») на временное хранение. Артели привезли пианино из Ленметизпромсоюза. Так как площадь, на которой работали члены артели, не позволяла разместить еще и музыкальный инструмент, его перевезли на квартиру Лебедева. 6 ноября 1941 г. секретарь парторганизации артели, он же завхоз, доставил с завода имени Степана Разина три бочонка пива (вполне официально, «к празднику», санкционировал сам секретарь райкома). Разлили его порциям между рабочими, бойцами отряда МПВО, другими «товарищами». Но кому-то показалось, что в деле разлива была допущена несправедливость, или на рабочего Лебедева кто-то давно имел «зуб», но повода расправиться все не находил. Написали письмо-донос, что К.А. Лебедев присвоил себе казенное пианино. Дело рассмотрело бюро райкома ВКП(б) и наложило «партвзыскание» «за присвоение пианино, принадлежащее артели». Заступились за своего коллегу артельщики, да не помогло. Тем временем Лебедеву предъявили новое обвинение – «в распитии пива, предназначенного отряду» МПВО. В ноябре 1941 г. рабочего Лебедева уволили «за расхлябанность и разложение трудовой дисциплины в артели».

Быть уволенным – значило не иметь продовольственные карточки по категории «рабочий» или не иметь их более вообще. Поступить на другую работу с наличием партийного взыскания бюро райкома и вышеприведенной формулировкой причины увольнения – попробуйте…

И еще. Рассчитывать, что партколлегия при обкоме и горкоме ВКП(б) после подачи апелляции снимет взыскание, было сложно. В ноябре-декабре 1941 г. партколлегия в большей степени подтверждала решения райкомов об исключении из партии. За что? В основном за «отрыв от парторганизации», «утерю партийного билета и отрыв от партии», неуплату партвзносов, «проявленную трусость, выразившуюся в сожжении партбилета», а также за «дезертирство из Ленинграда». Были формулировки: за «отказ от партмобилизации в ряды РККА», «оставление партбилета на территории врага», «скрытие от парторганизации своего участия в оппозиции», «как осужденного за распространение ложных слухов о Красной Армии», «как арестованной органами НКВД»[425].

Судьба рабочего К.А. Лебедева неизвестна.

Упоминая или ссылаясь на райкомы ВКП(б) в годы войны, надо иметь в виду следующее.

Следует разделять, кто принимал решения, имевшие силу решения коллегиального органа, и кто входил в состав районных комитетов ВКП(б) (и исполкомов) по штатному расписанию.

Заместитель председателя Ленгорисполкома в блокадные годы уже после войны писал: «Для обеспечения оперативности в партийных и советских организациях состав коллективных органов руководства был численно ограничен „тройками“ и „четверками“, которым поручалось решение срочных и важных дел. <…> В райкомах действовали „тройки“, в которые входили два секретаря райкома и председатель райисполкома, а на предприятиях – директор, секретарь парторганизации и председатель местного комитета»[426]. Именно они, на своих совещаниях, заседаниях или путем опроса (вносили правку, редактировали и ставили подписи на заранее подготовленных текстах проектов) и принимали решения. Хотя были и пленумы райкомов, и конференции, и совещания с активом.

Но когда именно «тройки-четверки» свернули свою деятельность, ответить сложно. Один из первых секретарей райкомов ВКП(б) ответил на вопрос так: «В начале войны начали создавать тройки, а потом вернулись к демократии»[427].

Состав же райкомов был в двадцать с лишним раз больше «троек-четверок».

Согласно докладной записке первого секретаря Кировского райкома ВКП(б) от 28 октября 1941 г. (с приложением штатного расписания)[428], аппарат райкома насчитывал 60 единиц, от первого (ставка 1400 руб.) и второго секретарей, отдела кадров, инструкторов, до консультантов, лекторов, «информаторов» (ставка 650 руб.) и «казначея-счетовода». Еще 12 единиц штата райкома составляли партработники (в основном секретари) первичных парторганизаций, в том числе фабрик «Равенство» и «Красный Водник».

В том же Кировском райкоме ВКП(б) была еще одна категория – «ответственные работники». На 1 января 1942 г. в их список входили: первый и второй секретари, секретарь по кадрам, заведующий Особым сектором, три заведующих отделами, один заместитель, 13 инструкторов, «консультант» и «информатор»[429].

Первый секретарь Кировского райкома ВКП(б) – Ефремов Владимир Степанович (1905 г. р.), в партии с 1926 г., образование высшее, секретарь райкома с апреля 1940 г.

Судя по документу о выдаче карточек на промтовары на март 1942 г., количество штатных единиц райкомов партии, несмотря на высочайший уровень смертности в городе в первую блокадную зиму, объективное сужение сфер компетенции райкомов и другие обстоятельства, не сокращалось (если не увеличивалось). Так, Ленинский райком ВКП(б) получил 62 рабочие карточки первой категории [430] и 19 карточек служащих[431].

* * *

По мемуарным источникам, первый снег выпал в городе 10 октября, первые морозы отмечены (в сохранившихся дневниках ленинградцев) уже через три-четыре дня. Затем в течение примерно месяца частой была нулевая температура.

18 октября 1941 г. Ленинский райисполком рассмотрел вопрос «О подготовке жилого фонда к зиме»[432]. Кровля не починена более чем у трети домов. Отепление водопроводной и канализационной сетей – только в 2/3 всех домов. Входные двери домов отремонтированы, но пружины в них не установлены. «Ремонт отопительных печей, дымоходов, в большинстве домохозяйств не произведен. Вопросом подготовки снеготаялок домохозяйства и РЖУ вообще не занималось».

10 ноября 1941 г., из дневниковой записи за этот день: «Пасмурно. Утром тихо. Около полудня враг обстрелял район Московской заставы. <…> Часто бьют зенитки. Доносятся взрывы бомб. <…> После налета изредка снаряды врага продолжали свистеть над городом»[433].

В этот день Исполком принял решение «О содержании и уборке улиц, дворов и домов», которым продлевалось аналогичное обязательное постановление Президиума Ленгорсовета от 26 октября 1939 г., «с внесением в это постановление изменений и дополнений».

К решению прилагались семь приложений.

В частности, определялся список улиц и площадей, «на которых разрешается оставление снега в штабелях», в частности: Бумажная и Сутугина улицы, «скверы на Нарвской площади»[434].

Определялся «список свалок снега и сколки льда на зимний сезон 1941/42 г…» – четная сторона набережной Обводного канала у моста завода имени С. Разина, Бумажный канал от Лифляндской улицы до Сутугина моста, пустырь у стадиона «Каучук». Примечание для всех трех пунктов свалок: «для свежевыпавшего снега»[435].

Так как в головах руководителей Исполкома, несмотря на приближение города к топливной катастрофе, все еще стоял мирный 1939 г., то приводился перечень снеготаялок при банях на зимний период. Ближайшей к площади Стачек являлась снеготаялка на Ушаковской ул., 3.

Несмотря на ежедневные и многочасовые артиллерийские обстрелы и бомбардировки, определялся «Список канализационных точек для сбрасывания свежевыпавшего (чистого) снега с участков только данного уличного проезда на зимний период 1941–1942 г…».

Таковыми точками вокруг парка имени 1 Мая являлись: проспект Газа – от Нарвского проспекта до Обводного канала; на улице Калинина – от берега Таракановки до Березина переулка; Промышленный переулок – от дома № 12 до улицы Калинина[436].

Наконец, приложение № 7: «Шкала платы, взимаемой за сваливание снега на снежных свалках, в канализационные колодцы и снеготаялки (в рублях за 1 поездку)»: санки ручные – 0,50, гужевые подводы и полуторатонные машины – 1,00, пятитонные машины с прицепом – 2,50 руб. [437].

Также Исполкомом были составлены правила сваливания свежевыпавшего («чистого») снега и отдельно – правила его сваливания на зимний период 1941/42 гг., а также список улиц, площадей, набережных, распределенных по категориям «в отношении сроков вывозки с них снега». Улицы Калинина, Сутугина и Лифляндская оказались во 2-й категории, Нарвский проспект, четная сторона Обводного канала и площадь Стачек – в 1-й. Бумажная улица и Промышленный переулок остались вне категорий[438].

Наконец, начальник Управления предприятиями коммунального обслуживания Исполкома Карпушенко и начальник государственной санитарной инспекции Ленинграда Никитин составили и подписали инструкцию «О порядке организации и содержания снежных свалок и снеготаялок при банях». Вершиной мыслительной деятельности составителей явился пункт третий: «Свалки для чистого снега предназначены исключительно для приема свежевыпавшего снега»[439].

«Улицы от снега не убирались, кругом огромные сугробы, но по трамвайным путям были протоптаны две узкие дорожки. По правой люди шли длинной цепочкой в город, по левой в обратном направлении. По встречной дорожке впереди от меня упал на колени пожилой, элегантно одетый в дорогую шубу мужчина, с рук его упали меховые рукавицы, он громко прокричал: „Граждане, ну дайте хоть кто-нибудь кусочек хлеба. Я же сейчас умру!“. Все медленно проходили мимо, а он уткнулся головой в снег. Я обернулся и увидел, как его оттаскивают с дороги несколько человек. Бесконечная цепочка двигалась дальше, а у дороги то и дело попадались замерзшие трупы»[440].


Следующей зимой, исчерпав собственные организаторские ресурсы и не рассчитывая уже на «силу большевистского слова» у политорганизаторов и комиссаров домохозяйств по привлечению горожан к уборке снега, партийно-советские районные руководители подключили милицию.

«Кругом горели дома, их никто не тушил. Снег не убирался до 1943 года», – вспоминала В.Е. Вартанова (в 2006 г.), с осени 1941 г. и до расформирования подразделений МПВО в Ленинграде служившая бойцом-разведчиком[441].

Помимо уборки снега разного качества, в конце ноября 1941 г. власти Ленинского района рассмотрели вопрос и об утилизации мусора. «В связи с трудностями вывоза помоечного мусора за пределы района организовать временную свалку помоечного мусора в бесплатной части парка им. 1 Мая на Собачьем острове»[442].

По случаю ли, но Березовый остров «переименовали» – в Собачий.

Районной конторе коммунального обслуживания вменялось составить смету на обустройство и содержание свалки и «взимать плату за свалку мусора по установленному Горисполкомом тарифу». Свалку надлежало «пустить в эксплоатацию» через два дня с момента принятия данного решения – 24 ноября.

* * *

Наступившая зима 1941/1942 гг. «была особенно тяжелой. <…> Вместо ламп горели коптилки. Мы жгли машинное масло. Дров не было, сжигали во времянках все, что попадало под руку. Воды не было, растапливали снег и этой водой мылись, и из нее готовили чай. Мы брали воду в Екатерингофке и в нынешнем парке ХХХ-летия ВЛКСМ»[443].


6 декабря 1941 г. прекратилось центральное отопление жилых зданий. Исполком вынес решение «О снабжении населения кипятком», а в конце декабря Управление милиции города известило население «о проведении годового технического осмотра авто-мототранспорта г. Ленинграда»[444].

Когда встали трамваи на проспекте Стачек, от железнодорожного виадука до Нарвских ворот пустили маневровый паровоз с одним трамвайным вагоном, окрещенным «подкидыш». «Курсировал он нерегулярно. То обстрел начнется, то дрова кончатся или вода в тендере замерзнет»[445].

К концу декабря трамвайное и троллейбусное движение в центре города практически прекратилось. «При обесстекливании квартир приходилось переселяться к родственникам или знакомым. Этим пользовались воры»[446].

1 октября 1941 г. Исполком своим решением «О порядке заделки поврежденных окон» обязал председателей райисполкомов и руководителей предприятий и учреждений «обеспечить закрытие всех ранее выбитых окон в пятидневный срок, а в дальнейшем обеспечить такой порядок, при котором выбитые стекла заделывались бы в течение 24 часов». «Заделку выбитых окон производить в наружных рамах фанерой по-зимнему: на шпильках и с применением замазки». «При заделке внутренних рам применять картон, тарную дощечку и другие материалы с заделкой их также по-зимнему»[447].


Дом № 9 по Сутугиной улице.

«Папу призвали в армию рядовым в один день вместе со старшей сестрой Ниной —16 сентября 1941 года. Папе уже исполнилось 46 лет, он считался добровольцем, Нине было 19 лет, она училась в Ленинградском Университете.

Мы с мамой остались одни в квартире. Мама тоже трудилась на „Красном треугольнике“, на расстановке брака резиновой обуви, но ее перевели в охрану.

Я и мама получали очень маленький паек – 125 г и 250 г хлеба и, чтобы не умереть голодной смертью, устроились на пивзавод им. Степана Разина, мыли бочки из-под пива, могли иногда выпить остатки. На обратном пути домой, я помню, как тянули с мамой на веревке кусок бревна, чтобы топить железную плиту (дрова тоже были на вес золота). Спали в войну так: протапливали плиту на кухне, грели кирпичи для мамы (она спала на длинном кухонном столе), я и [сестра] Нина (когда она приходила к нам на побывку из госпиталя) спали на самой остывающей плите, на которую сверху постилался матрас»[448].


Дмитрий Семенович, Анна Андреевна, Нина и Валя Купцовы. Фото 1933 г. Публикуется впервые


Дом № 50 по проспекту Газа.

«В большой комнате, разгороженной на 4 комнаты с помощью занавесок, жила наша семья: папа, мама, я и моя сестра 11 лет. В другой части комнаты жила семья бабушки. <…> Мама работала на шинном заводе[449]. Когда начались страшные бомбежки, мы с сестрой прятались под кровать. Думали, что это спасет нас. <…> И вот началась страшная болезнь – цинга. <…> Человек страдал, болело все тело. Часто возникало еще одно заболевание – водянка. Вот этими-то болезнями и страдала наша семья. Так умерли наши бабушка и дедушка, и мама положила на их глаза пятаки, а мы их снимали. <…> В углу стоял таз со снегом, его растапливали чугунным утюгом, который нагревали на буржуйке. Этой водой мама мыла нас.

В это время пришло известие, что отец пропал без вести»[450].


Дом № 23/2 по Нарвскому проспекту.

«Папа работал[451] только до конца декабря. Силы его иссякли, он слег. На заводе ему выдали больничный лист на 4 месяца, сохранив рабочую карточку. Когда свет в доме полностью отключили, папа сделал „коптилку“, взял два небольших сосуда и специальный фитиль от керосинки, наполнил их керосином. Так горел небольшой огонек до апреля 1942 года. В квартире у нас было тепло: с осени были запасены дрова, мы их держали в одной из комнат.

В довоенное время в доме не было газа. Пищу готовили на примусе, керосинке, топили дровяную плиту на кухне, поэтому у нас сохранилось немного керосина. <…>

В основном, мы находились на кухне. В комнатах было холодно. Натопив дровяную плиту, сидели на ней, слушали радио, которое работало круглые сутки с небольшими перерывами, вспоминали дни довоенного времени»[452].


В начале декабря 1941 г. Исполком утвердил план выпуска «важнейших изделий в натуральном выражении» по Ленгорпромсовету на текущий месяц. Всего – тридцать наименований. Среди них: кровати, железные лопаты и сетки, «электрофонарики», одеяла байковые и стеганые, чулки, варежки. «Резина плоская», конверты, зубные щетки, авторучки. Пряжа, телогрейки, печи-времянки, совки, «тушилки для угля». Зубной порошок, «лампочки ночники», «портсигары (картон, обтянутый гранитолем)» и ложки столовые[453].

Ниже приведены два факта. Впечатление такое, что руководители Исполкома и его отделов, слушая радио, не «вспоминали дни довоенного времени», а, в отличие от ленинградцев, все еще пребывали в нем.

2 декабря 1941 г. Отдел местной промышленности Исполкома запросил две тонны бензина для изготовления из него резинового клея «для ремонта модельной обуви»[454].

И это – почти в тот же самый день, когда председатель Ленинского райисполкома просил Топливное управление «выделить для нужд Инфекционной больницы района 100 литров керосина. Больница с 22/ XI с. г. совершенно не имеет света, окна заколочены фанерой, т. к. стекла выбиты. В больнице имеется свыше двухсот больных, и ежедневно поступают новые…»[455].

Исполком пошел еще дальше Отдела местной промышленности. 15 декабря вынес решение «О мероприятиях по улучшению обслуживания населения города Ленинграда ремонтом обуви и одежды». Число пунктов по ремонту обуви и «по ремонту и индивидуальному пошиву одежды и белья» в течение декабря месяца 1941 г. надлежало увеличить[456].

25 декабря 1941 г. Ленинский районный исполком, рассмотрев ход выполнения постановления городского от 6 декабря «О снабжении населения кипятком», констатировал, что из 80 кипятильников в районе установлено только 23. И постановил: «В целях расширения сети общественного питания торгующих (курсив мой. – В. Х.) кипятком представить Тресту столовых помещения по двум адресам. Один – Нарвский пр., 3/25[457]; дом, или стоявший на территории закрытого в 1919 г. Староладожского Успенского женского монастыря, или под этим номером значилась закрытая в 1935 г. Казанская церковь (в ней в разные годы размещались склады, швейная фабрика и мебельное производство). Райисполком обязал Трест столовый в течение пяти дней «оборудовать и открыть» в этом доме чайную.


«Окно забито фанерой, остался только кусочек стекла размером 30х30 см, покрытый инеем толщиной с палец. Рядом стол, на нем коптилка – баночка с машинным маслом, в которое погружен самодельный фитилек. <…>

Перед самым Новым [1942] годом тетя Надя принесла мне елочку. Она была не более 50 сантиметров и не шла ни в какое сравнение с моими довоенными елками. Сколько себя помню до войны, в нашем доме был стандарт на минимальную высоту елки – 3 метра, так как высота потолка у нас была 3,2 м. Двадцать сантиметров оставлялись на шикарную серебряную пику. К пике прилагался огромный комплект стеклянных разноцветных шаров, в елочное великолепие входили фигурки из давленого картона и объемные игрушки, изображающие светофоры, домики и прочее. Конфет, золоченых орехов, яблок и апельсинов на ниточках в качестве елочных украшений у нас в семье почему-то не признавали.

Елка была поставлена в глиняный кувшин и обвешана только стеклянными игрушками. При первом же обстреле от сотрясения елка рухнула. Убрав осколки, я поставил елочку и вновь ее украсил. При очередном налете история повторилась. Так продолжалось до 13 января, Старого Нового года, после чего елка отправилась в буржуйку»[458].


С конца ноября до конца декабря 1941 г. Ленинский райисполком на каждом своем заседании рассматривал заявления (целые списки!) жителей района выдать («возобновить») им продовольственные карточки взамен украденных или потерянных. Встречаются адреса заявителей: Нарвский проспект, Бумажная улица, набережная Бумажного канала, Лифляндская улица (д. № 1/3), проспект Газа[459].

В информационных сводках работников органов ВКП(б) о настроениях населения упоминается работавший магазин № 7 на улице Калинина (Кировский район), где отоваривали продовольственные карточки (январь 1942 г.)[460]. Продовольственный магазин № 7 Северо-Западной конторы «Торгречтранс» располагался в доме № 40-б.

Ранее уже приводились цитаты из дневниковых записей И.В. Назимова. Присутствуют они и в этой главе, и в последующих. Поэтому считаю необходимым подробнее сказать об этом человеке.

Назимов Израиль Вениаминович родился в 1901 г. в Астрахани, из мещан. В 1926 г. окончил медицинский факультет Томского государственного университета, специальность – врач-терапевт. Работал по специальности в городах Сибири. В Ленинграде – с 1931 г., главный врач поликлиники № 28. На момент заполнения «Личного листка по учету кадров» и «Анкетному листу» (июнь 1942 г.) – заведующий Кировским райздравотделом. В каких-либо политических партиях не состоял, к антипартийным группировкам не принадлежал, ни сам, ни родственники в войсках или учреждениях белых не служили и «на территории белых» не были. За границей не был, знакомых или родственников «там нет». Избирался депутатом Кировского и Октябрьского районных Советов[461].


Из дневниковых записей И.В. Назимова за период со 2 января по 1 февраля 1942 г.:

«На улицах много отечных, еле передвигающихся. Безбелковые отеки. Новый термин – алиментарная дистрофия».

«В некоторых домах испражняются в бумагу и через форточку выбрасывают на улицу. Жители верхних этажей чердаки превратили в уборные. <…> Нужно срочно принимать конкретные меры. Приближается весна. Она принесет с собой эпидемические заболевания. Или сейчас начнем уборку, или все наши профилактические мероприятия будут запоздалыми».

«На дворе холодно. <…> Пытаются согреться люди – взрослые и дети. Нещадно ломаются заборы, мебель, все, что попадается под руки, все, что видят глаза».

«Люди озверели. В одной семье нашего района 18-летний сын убил мать, двух сестер 28 и 16 лет, забрал продовольственные карточки и скрылся»[462].


Его же записи от 21 февраля и 1 марта 1942 г.:

«Население страдает от дистрофических поносов. Есть много случаев дизентерии. <…> Требуется быстрое развертывание инфекционной больницы, что будет осуществлено в первых числах марта».

«На улице народу очень мало, особенно в нашем районе. Одеваются в худшее, что есть. Лица грязные, руки не моют неделями. И как редкое исключение попадается пешеход опрятно одетый, как в мирное время. Есть много таких людей, которые свою грязь, небрежность афишируют»[463].


16 января 1942 г. Исполком утвердил розничные цены «на товары широкого потребления», среди которых – «платье для девочек дошкольного возраста из фланели», «кофточки кимоно д/новорожденных белые», рабочие рукавицы «из рогожки», «шарф шерстяной ручной вязки», «башлык дамский и мужской»[464].


«Жили мы на кухне, где, кроме дровяной плиты, помещалась одна кровать, и спали на ней мать, младший брат и сестренка Лидочка 3,5 лет, а я спал на плите. 01 февраля привезли изможденного отца, он служил в противовоздушной обороне. Спать младшему брату стало негде, и мать отправила его к бабушке. Через 8 дней отец на наших глазах тихо скончался. Мы перенесли его в холодную комнату»[465].


В январе 1942 г. на улице Калинина «отогрели одну колонку с водой. Ведро не стоит на санях, я его как могла привязала, но по дороге расплескаю половину воды. Я довезу воду, а через порог никак не могу перешагнуть и часто разливаю всю воду. <…> Колонки опять замерзли, стали топить в чугуне снег. Помню, я даже мыла бабушку в корыте и обрезала у нее наголо волосы, т. к. завелись насекомые.

Наполнишь чугун мутной воды, положишь кристалл соли, которую выдавали по карточкам, положишь перец и лавровый лист и „суп“ получится. В начале войны можно было без карточек купить лист и перец»[466].


Из приказа по медико-санитарной службе (МСС) МПВО г. Ленинграда № 30с от 22 марта 1942 г:

«Материальная часть и средства санхимзащиты на ряде лечебно-профилактических учреждений находятся в запущенном виде, а в некоторых учреждениях приведены в полную негодность.

Боевая подготовка личного состава, как правило, не проводится, а технические средства и агрегаты бездействуют. <…>

За последнее время имеют место значительные перебои в отношении сбора и получения с мест сведений о заболеваемости и состоянии сети МСС МПВО. Очередные сводки и донесения запаздывают, даются в искаженном виде, без достаточной проверки и критики составляемых сведений. Текущие изменения в сети учреждений в сводки не включаются. В результате не только Штаб МСС МПВО города, но и МСС районов не имеют точной картины состояния сети»[467].

Чрезвычайная противоэпидемическая комиссия Ленинского района в своем решении от 23 апреля 1942 г. запланировала восстановить работу четырех бань, в одной из которых построить дезинсектор. Кроме этого, «пустить в эксплоатацию 13 парикмахерских в разных частях района» и раз в 15 дней проводить осмотр работников бань и парикмахерских на наличие у них педикулеза[468].

Баня № 4 по Бумажной улице в планах вышеназванной комиссии не упоминалась. Баня упоминалась в другом документе – в справке начальника медико-санитарной работы МПВО Ленинского района и инспектора МСС от 1 июня 1942 г. При бане был СОП. В графе «Обеспеченность коммунальными услугами» значилось – «не работает», а в графе «Примечание» – «восстанавливается»[469].


22 мая 1942 г. «…Закончил составление проекта решения о закрытии временно некоторых медицинских учреждений, расположенных по ул. Калинина. Этот район особо пострадал от обстрелов, и жителей переселяют в другие места» (И.В. Назимов)[470].


Глава 6
Голод. Смерть


Директор Ленинского райпищеторга 25 июня 1941 г. направил секретарю райкома ВКП(б) информационную сводку на 19 часов 30 минут указанного дня:

«Торговля сыпучими товарами продолжает оставаться оживленной. Спрос на сахар, керосин сократился. Спрос на мясо резко упал, особенно на свинину. Торговля по сравнению с предыдущими днями принимает более спокойный характер. Особых очередей не наблюдается»[471].

На следующий день тот же директор направил новую сводку. На 22 часа 26 июня «по торговой сети Райпищеторга реализация сахара, соли спичек, крупы макаронных изделий все же идет несколько выше обычной-повседневной.

Заметно ослаб спрос на спички, сахар и керосин по сравнению с предыдущими днями.

Большой спрос на картофель»[472].

В сводке также сообщалось, что в течение 25 июня с баз поставщиков райпищеторгом было вывезено 42 т продуктов, а именно: сахар, кондитерские и макаронные изделия, «рыба-сельди», сметана, творог, картофель, соль, молоко, мясо и сало. С 27 июня «будут торговать водкой и водочными изделиями все магазины, за исключением магазинов 2/44 и 39, как расположенных при вокзалах». «Отрицательных примеров в политико-моральном состоянии среди работников прилавка не наблюдалось»[473].

Первого июля 1941 г. председатель Ленинского райисполкома письмом заместителю председателя городского исполкома испросил разрешения на передачу столовой № 5, находящейся на пр. Газа, 43/45, «воинской части НКВД. Закрытие этой столовой не принесет ущерба обслуживанию населения района…» [474].

6 июля, когда Ленинград уже две недели находился на военном положении, Исполком принял следующее решение: «Об утверждении санитарных правил торговли пищевыми продуктами, напитками и мороженым на улицах, торговли пищевыми полуфабрикатами и готовыми кулинарными изделиями и правил перевозки пищевых продуктов». Решением не допускалась установка торговых точек на расстоянии меньше 50 м от общественных уборных, 100 м от складов утиля и 300 м от свалок. Оговаривалась торговля продуктов в мармитках (горячие жареные котлеты, пирожки, сардельки и сосиски). «Лари и павильоны должны быть окрашены изнутри светлой масляной краской». «Запрещается ставить ручные корзины на тротуары»[475].

18 июля 1941 г. – вслед за Москвой – Исполком ввел в городе карточную систему распределения продовольственных и промышленных товаров.

В последующие дни в Ленинском районе «организована некоммерческая торговля товарами» в пяти магазинах. Мясопродуктами – в магазине на пр. Газа, 23 и рыбой – в магазине дома № 9 по Нарвскому проспекту[476].

В архивном деле переписки Ленинского райкома ВКП(б) есть один документ. Дата: «Июль 1941 г…», день не указан. Нет машинописной расшифровки подписи и самой подписи (2-й экземпляр).

Секретарь райкома ВКП(б) – начальнику станции Товарная-Балтийская: «Ленинский РК ВКП(б) просит предоставить товарный вагон для отправления продуктов на ст. Старый Петергоф»[477].

Так как тема продовольствия в Ленинграде в первые месяцы войны не является темой моего исследования, то не буду строить предположения, выполнил ли начальник станции указание секретаря райкома или нет. Кому предназначалось продовольствие? Был ли доставлен вагон в Старый Петергоф? А если да, то успели ли вывезти продовольствие обратно в Ленинград до захвата немецкими войсками Петродворца и т. д.

26 июля 1941 г. последовало решение Исполкома «О выдаче продовольственных карточек на август месяц 1941 г…» с приложением правил выдачи продовольственных и промтоварных карточек и тремя инструкциями[478]. По правилам, карточки пенсионерам, инвалидам, домашним работницам, кустарям одиночкам, членам промысловых артелей, работающим на дому, выдавали домохозяйства.


«В августе-сентябре <…> начинал сказываться недостаток продуктов.

Экономная бабушка, для которой эта война была уже четвертой (Первая мировая, гражданская, финская), уже давно сушила сухари и складывала их в самую большую наволочку. Две тети отправились на поля какого-то колхоза, где капуста была, конечно, собрана, а кочерыжки и шикарные, как лопухи, темно-зеленые листья остались.

Они смогли притащить их целый матрас. Матрас – это чехол от мягкого матраса, мешок размером приблизительно два метра на один. На первом этаже нашего дома в мирное время был рыбный магазин. <…>

В военное время магазин был заброшен. Дед поднял на третий этаж огромную бочку из-под селедки, вместе с бабушкой они накипятили на печке воды и отмыли ее до полного исчезновения селедочного духа. Кочерыжки и листья были мелко изрублены и засолены. У нас получилось три четверти бочки „хряпы“. Это позволило в самые страшные дни иметь всем по тарелке „щей“»[479].


Н.Г. и Е.М. Мойкины с внуком Юрой Давыдовым. Фото 1938 г. Публикуется впервые


24 августа 1941 г. Исполком своим решением «О часах торговли и времени закрытия торговых предприятий и предприятий общественного питания» установил, что хлебобулочные и продовольственные магазины, павильоны, ларьки и палатки начинают работу в 7 утра и закрываются в 21 час. Специализированные винные магазины работают с 9 часов до 20 часов. Торговля продовольственными товарами на колхозных ранках осуществляется с 7 утра до 18 часов, пивные и «американки» принимают посетителей с 7 часов утра до 20 часов, промтоварные магазины – с 11 утра до 20 часов. Уличная торговая сеть по торговле табачными изделиям и квасом разрешалась с 7 утра до 21 часа. Приложением к решению утверждался список дежурных продовольственных магазинов. Среди них самый ближайший к площади Стачек – на Турбинной улице, 6 и на Обводном канале, 142[480].

В Кировском районе по решению райисполкома «открылась чайная. В чайной была организована продажа горячего чая, конфект и хлеба. Однако в этом числе имели место большие недостатки: не хватало кипятка, чайная закрывалась раньше установленного времени» (из отчетного документа, 1941 г.)[481].

«Через месяц-полтора[482] наше настроение изменилось. С полок магазинов исчезли продукты. Моя мать работала в керосиновой лавке и сумела в продовольственном магазине достать полпуда муки. А бабушка как раз приехала из-под Луги, где она, как и многие ленинградцы, рыла траншеи и где их основательно разбомбили немцы. Бабушка, а ей было чуть больше 50 лет, не побежала, как все, по полю, а пересидела в траншее. Она видела, как на поле убило корову. Пересидев налет, бабушка вышла на дорогу и остановила случайный грузовик, направлявшийся в Ленинград. Она уговорила водителя забрать убитую корову с собой. В Ленинграде ввели карточную систему, но голода еще не было. Бабушка привезла довольно много мяса. По радио передавали, чтобы люди не паниковали, что продуктов в городе запасено на несколько лет. А кто будет создавать запасы, искусственно создавая дефицит, тот будет караться по всей строгости военного времени. Вечером пришел с работы отец и приказал немедленно использовать мясо и муку, он не хочет иметь дело с органами. Что делать? Мать напекла пирогов с мясом и натушила много мяса. Объедались не только мы, но и соседи. А кошки, обожравшись мяса, рычали. Вскоре резко упали нормы выдачи по карточкам. Мать кляла отца. Но настоящего голода мы еще не ощущали»[483].

«Но самое страшное – разбомбили Бадаевские склады. Они долго горели, сгорела мука, сахар, крупы. Мы с папой ездили на пожарище, копали землю, кипятили и пили сладкую воду. Мы жили на углу проспекта Газа и Нарвского проспекта»[484].

«Живой легендой нашей семьи был старший и единственный сын моего деда Мойкин Борис Николаевич. <…> В тридцать восьмом „Кировский завод“, где он работал <…> выдал ему двухкомнатную квартиру, на проспекте Стачек, как раз напротив памятника Кирову[485]. В 1940 году он был назначен директором завода подъемно-транспортного оборудования им. Кирова (ПТО им. Кирова)[486].

И когда в августе [1941 г.] из Смольного пришло распоряжение передать перечень всех пищевых продуктов, имеющихся на заводе, Б.Н. вызвал к себе директора столовой, зам. директора по АХЧ и начальника охраны. Первый получил распоряжение: передать список продуктов в Смольный; второй – собрать из кладовых всех цехов обойную муку (в те времена обои клеились мукой) и олифу (масляные краски растворялись переваренным оливковым маслом) в одной кладовой, запереть на два замка и опечатать; третий должен [был] выставить у дверей круглосуточный пост с обязательной передачей его под расписку»[487].


С 15 октября 1941 г. часы работы магазинов вновь изменились. В список дежурных хлебобулочных магазинов (с 6 часов 30 минут до 21 часа) был внесен магазин в доме № 4/2 по проспекту Стачек[488]. Керосиновые лавки и пивные работали с 8 до 20 часов.


«Были случаи, что из рук вырывали сумки. Один раз я шла из магазина домой, взяла хлеб на два дня вперед, иду радостная, что мне удалось принести домой много хлеба, то есть столько долевой буханки хлеба, сколько не помещается в мой хлебный мешочек, который сшила мне мама под хлеб. Прижав к груди хлеб, я шла домой по Курляндской улице. У дома 19 вышла чумазая девчонка лет 10, подошла сзади и стала отнимать хлеб. Но я крепко держала сумку. Кусок, который не помещался в мешочке, она отломила и побежала в парадную, я побежала за ней, кричала и плакала, кричала ей: „Отдай хлеб“. По лестнице шли мужчина и женщина, которые спросили:,Чего орешь? Сейчас и этот отнимем“»[489].

«Люди старались где-то поймать собаку, но собаки были очень умными и не давались. Я несколько раз наблюдала такую историю»[490].

«Началось тяжелое время голодовки, – вспоминал в 1944 г. первый секретарь Ленинского райкома ВКП(б). – Мы проводили большую разъяснительную работу среди трудящихся и ставили их в известность о положении вещей. Как-то на „Красном Треугольнике“ я начал рассказывать о положении Ленинграда и на фронте, о положении дела с Финляндией, которая начала переживать острый продовольственный кризис. И вот одна женщина из угла бросает реплику: „Чего вы о Финляндии нам рассказываете, мы сами голодаем“. Ее сразу обрезали со всех сторон. <…>

В Райкоме работники тоже стали ощущать тяжелое положение, хотя были в несколько более привилегированном положении. На бюро Райкома было принесено 11 кило хлеба в качестве экспоната. Пока он с одного конца стола шел до другого, от него ничего не осталось.

Из состава аппарата Райкома, пленума Райкома и из секретарей первичных организаций никто не умер»[491].


«В это время я, как и тысячи ленинградцев, умирал от голода. В центре кухни буржуйка. На ней готовятся щи из хряпы на воде, кипятится жидкий чай из сосновой хвои – средство от цинги. <…>

Как-то дядя Боря пришел к нам, принес бутылку олифы и кулек с обойной мукой. Какое это было счастье – жарить „хлеб“ на олифе. Дело в том, что к тому времени хлеб состоял на восемьдесят процентов из добавок и иногда даже не совсем пищевых. Туда добавляли горох, чечевицу, жмыхи, солод, соевую и овсяную муку. Наконец вспомнили о гидролизной целлюлозе. Ее производство было налажено на шести предприятиях города.

В результате хлеб был похож на кусок черной глины. Но если его обжарить на олифе, он становился божественно вкусным»[492].


Документ, гриф «Строго секретно»: «Ознакомить председателей исполкомов районных Советов депутатов трудящихся с постановлением Исполкома Ленгорсовета и бюро горкома ВКП(б) от 6 декабря 1941 года „О размещении билетов денежно-вещевой лотереи“».

Исполком горсовета и бюро горкома обязали райкомы и райисполкомы «размещение билетов денежно-вещевой лотереи среди трудящихся г. Ленинграда закончить не позднее 15 декабря с. г…», «выделить на предприятиях, учреждениях, организациях и домохозяйствах из числа актива, лучших производственников, уполномоченных по размещению билетов лотереи». Райкомам партии, горкому ВЛКСМ, «ЦК и ОК профессиональных организаций» – «провести широкую разъяснительную работу среди населения о значении денежно-вещевой лотереи»[493].


Работница комбината «Советская Звезда» вспоминала о конце осени 1941 г.:

«Сократилось питание. <…>Вечером дома напихаешь в кастрюлю снега, натаешь, похлебаешь кипяточку горячего, укутаешься потеплее и до утра. <…> По талонам получали мыло, конфеты. И водкой отоваривали. Я брала ее на обмен. Даже на табак записалась, чтобы менять на хлеб, а на базаре глаз востро держи: обманут в два счета. Помню, выменяла кусок масла. Дома стала резать – не режется. Оказывается кусок мыла маслом обмазали» [494].

«А по распоряжению городского руководства к 7 ноября вдруг шоколад и битое яйцо»[495].

«Голод утоляли горячим кипятком и конфетами из дуранды (это жмых для корма лошадей), которые нам давали по карточкам. Помню, я, разрезав конфету на маленькие кусочки, выпивала два бокала кипятка, наполняла желудок водой и как будто была сыта»[496].


Председатель Ленинского райисполкома – директору фабрики «Гознак», 12 декабря 1941 г.: «Имеющееся у Вас в наличии, негодное для употребление в пищу, масло в количестве 1 тонны (одной тонны) отпустите Райпищеторгу Ленинского района»[497].


«Горчица предварительно сутки вымачивалась, затем выпаривалась, чтобы пропала крепость, и только после этого варилась крахмальная баланда. Не вкусно, но делать нечего, приходилось радоваться и такой еде. Люди варили столярный клей, мы не решались, несколько плиток мать продала»[498].


Председатель Ленинского райисполкома Н.В. Антонов – и. о. заведующего райздравотделом Ковалеву, 13 декабря 1941 г:

«При проверке детских учреждений секретарем исполкома т. Гольдштейн обнаружено, что в детсаду № 20[499]питаются руководящие работники ЖКЗ з[аво]да РТИ, что категорически воспрещается по существующему положению.

Исходя из этого, предлагаю Вам проверить все дошкольные детские учреждения с точки зрения правильности распределения питания в соответствии с действующим положением»[500].


«Утром мама ушла, и ее долго не было. Принесла стакан риса, но в ушах ее уже не было серег. Какое было счастье, когда в доме появилась плиточка столярного клея! Мы размачивали ее, кипятили, а потом жидкость разливали в тарелку – это был холодец. А какое вкусное мясо у кошки, но их было очень мало, и очень скоро они исчезли»[501].

«Мама ходила пешком в Никольский собор. Получив извещение, что брат пропал без вести, мама тяжело заболела. От переживаний потеряла аппетит. Свой паек, 125 г хлеба, отдавала папе. Врач сказал, что маме необходим был белый хлеб, который выдавался по отдельным карточкам. Я с подругой (у нее тоже болела мама) попросили одну знакомую получить в булочной на талоны наших карточек за 2 дня белый хлеб. Прождав немного времен и, мы, конечно, ничего не получили, – она просто скрылась. Это была настоящая трагедия. Помогла тетя Лена: у нее были хорошие хромовые сапоги от мужа, она обменяла их у военных на хлеб. Таким образом, мы вышли из нашего тяжелейшего положения» [502].


По воспоминаниям, к декабрю 1941 г. «на ленинградских рынках за деньги почти ничего нельзя было купить. <…> За единицу валюты принималось 100 граммов хлеба». «Вещи на рынке почти не имели никакой ценности»[503].


Каков был размер блокадной пенсии? Например, у Александры Федоровны Савицкой (1861 г. р.), одинокой (муж умер), проживавшей в доме № 37 по проспекту Газа, пенсия на декабрь 1941 г. составляла 45 руб. 50 коп.[504].

9 декабря 1941 г. Исполком своим решением установил временные цены (от 19 до 21 руб. 50 коп.) на девять сортов сыра: голландский, бакктейн, степной, волжский, рокфор и московский[505].


«Съели сыромятные ремни и шубу спалили, а шкуру сгрызли»[506].

«Это я запомнил на всю жизнь. Декабрь 1941-го. Вся семья на кухне. Сейчас не понять, почему все оказались дома. Стук в дверь: нет электричества, звонок не работает. В темную, холодную кухню входит лейтенант. Тети помнят его по мирному времени. Он получил два дня отпуска в Ленинград. Квартиру нашел пустой, где его родственники и что с ними – неизвестно. Начал обходить ближайших соседей. Одна из них варила студень из столярного клея. <…>

Лейтенант вспомнил, что у одних из его знакомых до войны был мальчик-первоклашка. Он пришел в нашу квартиру. Мы посидели, поговорили.

– Я не могу есть здесь, в Ленинграде, – произнес он. Из кармана шинели лейтенант достал свой сухой паек на два дня»[507].


Документ. «Особым опросом бюро горкома» ВКП(б), протокол № 49 от 6 декабря 1941 г., заголовок: «О нормах естественной убыли при реализации продовольственных товаров». Содержание: «Обязать исполком Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся в трехдневный срок пересмотреть в сторону снижения нормы естественной убыли при реализации продуктовых товаров – крупы, масла животного, сахара и кондитерских изделий, мяса, масла растительного»[508].


Ю.Е. Давыдов вспоминает, что в декабре 1941 г. у него от слабости только один раз хватило сил спуститься со своего этажа на улицу. «Я постоял у дома. За двадцать, тридцать минут мимо дома провезли десять-пятнадцать детских саночек с зашитыми в простыни покойниками. Самое удивительное – их везли в разные стороны. <…>

Как-то в декабре 1941-го мы увидели незнакомого мужчину, который поднялся к квартире напротив нас, попытался позвонить в электрический звонок (напоминаю – электричества в домах уже не было месяца три) и тихо сполз на пол. Утром, когда кто-то из наших соседей напротив попытался открыть дверь, лежащий на пороге труп не позволил ему это сделать. Пришлось навалиться на дверь всем жильцам и таким образом приоткрыть щель на полметра. Дня четыре они с трудом протискивались в дверь, пока умершего не подобрали дружинницы, в обязанности которых входило обходить дома и собирать трупы»[509].


Бюро горкома ВКП(б) 4 декабря 1941 г. постановило: «Учитывая возросшие задачи в деле обслуживания трудящихся общественным питанием, предложить райкомам ВКП(б) ввести в первичных парторганизациях районных трестов общественного питания штатную должность секретаря партбюро»[510].


Из воспоминаний Г.Г. Ветлова:

«25 декабря объявили о прибавке хлеба, она носила скорее символический характер – рабочим 100 г, остальным – 75 г. Руководство пошло на это только из расчета ожидаемого увеличения подвоза по ледовой дороге.

Все подумали, ну вот, теперь все наладится, но следующие девятнадцать дней были самыми страшными: кроме хлеба на карточки, ничего не выдавали»[511].

«Мальчик хватает кусок хлеба с весов и сразу начинает его жадно есть. Его, лежачего, бьют ногами, ведь не хватит другим, но он, превозмогая боль, продолжает есть.


«Таким я был в 1941 году».Г.Г Ветлов. Публикуется впервые


Голод оказался сильнее боли.

В этом месте, где Бумажная улица делает поворот, стоят 2 дома, они соединяются углами под 90 градусов[512], прячась от холодного ветра, сидел на корточках обледеневший мертвый мальчик.

Две девушки из нашего дома, Аня и Вера, пошли во двор посмотреть, как летают снаряды. Один из снарядов попал в угол дома, слева, на уровне второго этажа, а осколками подружкам оторвало головы.

Лежит умершая женщина в постели, а ее лицо шевелится, как живое, оказалось, что это шевелятся вши, покрывающие ее лицо.

Военных кормили лучше, чем гражданских, одного из военных стошнило на улице, многие бросились собирать и есть рвотные массы. Голод был слишком силен, люди двигались как тени, а некоторые замертво падали» [513].

«Бабушка дала мне на дорогу горбушку хлеба. Проделав обратный путь, я, не поднимаясь к себе, зашел к Аркадию, он жил с сестрой и матерью. Я, естественно, поздоровался и дипломатично разложил на столе три шоколадки, одну дал в руки Аркадию. Он лежал на диване, вид у него был очень не здоровый. Я обратил внимание на его руки, они сильно распухли. У меня от голода тоже часто распухали ноги и лицо, но опухшие руки говорили о том, что жить ему осталось не долго. Он много употреблял соли и отравил почки. Я грустно попрощался с ним и ушел»[514].


По решению Исполкома Ленгорсовета от 29 декабря 1941 г. с начала января следующего года стали создавать пункты («лечебно-питательные») – стационары, круглосуточные или только ночные. Ослабевшие от голода люди могли находиться в стационарах до десяти дней. В столовых стационаров взамен сданных продовольственных карточек жители города могли получить трехразовое питание.

Стационар на 50 человек в феврале 1942 г. создали на комбинате «Советская Звезда»[515]. В нем, по воспоминаниям ветерана предприятия Р. Прейса, работники получали три раза в день суп, кашу, половину яйца, по 50 мл красного вина. Питанием от стационара обеспечивались также дети, находившиеся в детском саду, расположенном в бомбоубежище[516]. Сверх обычной нормы выдавалось 100 г хлеба, а также стакан настоя из сосновых лапок.

В начале 1942 г. в здании яслей по улице Калинина открыли стационар для инженерно-технического персонала фабрики «Равенство». Заведующей яслями «с большим трудом» удалось поместить в стационар на лечение бухгалтера фабрики, ушедшую в мае 1942 г. на фронт О.А. Гурецкую – «ведь стационар предназначался только для мужчин – ответственных работников фабрики». Автор воспоминаний подчеркнула, что стационар в яслях открыл «Кировский райком партии»[517].

Тот же 1942 г., февраль, тот же Кировский район. Находящееся не так далеко от «Равенства» крупное промышленное предприятие. В связи с простоем мастерских учащихся ремесленных училищ, проходивших на этом заводе практику, решили отпустить с рабочих мест, поместив их в общежитие, которое располагалось на территории предприятия. Прошло несколько дней.


По воспоминаниям, в общежитие «решили заглянуть» девушки из комсомольского бытового отряда завода:

«Подростки лежали на койках, не двигаясь, в верхней одежде, натянув на головы одеяла. Лежали уже третий день. Комната не отапливалась, последние дрова сожгли три дня назад. Свои хлебные карточки ребята „отоварили“ на десять дней вперед и давно все съели. Прожить же целых десять дней, когда можно будет снова получить хлеб, они не надеялись. Поэтому решили лечь сразу на свои койки и умереть»[518].


В субботу 24 января 1942 г. объявили о прибавке нормы выдачи хлеба. Отныне рабочие и инженерно-технические работники могли получать по 400, служащие – по 300, иждивенцы и дети – по 250 г хлеба в сутки.

«Я пошел в булочную на 7-й Красноармейской. Народ стоял в очереди, когда еще булочная была закрыта. Мы сказали, что сегодня будет прибавка хлеба. Восторг был неописуемым. Все говорили – спасибо нашим руководителям. Это был целый праздник», – вспоминал первый секретарь Ленинского райкома партии[519].

По Ленинграду же в первой половине февраля 1942 г. растеклись «махровые слухи»: «Сталин ничего не знал, Попков скрывает от него, теперь Сталин все узнал от иностранных корреспондентов, Попков расстрелян, а с ним еще 27 человек, а сюда приехал Каганович наводить порядок» (из блокадного дневника архитектора Э.Г. Левиной за 14 февраля 1942 г.) [520].

Как видим, авторитет Исполкома у части горожан был достаточно высок.


«В ноябре 1941 года к нам пришел жить мамин брат Михаил Андреевич Стогов. <…> Дядя Миша работал на Центральном телеграфе и ходил туда пешком от Нарвских ворот до Главпочтампта. Около 20 января 1942 года он ушел на смену и не вернулся, вероятно, замерз где-то по дороге. Ведь все были очень истощены, а мужчины умирали обычно первыми.

Нина искала его, ходила, спрашивала его на рабочем месте, но ей ответили, что он в свою смену не вышел и уже неделю не приходил на работу. Так и пропал без вести»[521].


Активист домохозяйства № 2 Кировского района (пр. Стачек, 4/2) Калинин вспоминал в июле 1942 г.:

«Сам я красногвардеец. Пережил 2 революции. Непосредственно участвовал в этих революциях. В 1917 году потерял ногу во время социалистической революции. Потом все время работал на ответственной работе. Сейчас не работаю. <…>

Был в нашем доме такой случай.

Одна женщина полтора месяца держала у себя на квартире трех покойников. <…> Эта женщина не имела дров и под этим предлогом не ночевала дома, уходила к брату мужа на Нарвский проспект ночевать. Потом выяснилось, что она там и жила. Умер у нее муж, потом двое детей, и она держала их на квартире полтора месяца. <…>

Двери нам эта женщина не открывает. Тогда я прошу управхоза пойти за милиционером. Управхоз побежал. Через полчаса женщина открыла дверь. <…>

Посмотрел в стол – ничего нет. На оттоманке лежит страшное грязное белье. Я не стал раскрывать и смотреть. <…>

В это время приходят милиционер и управхоз. Я предложил открыть оттоманку. Открыли. Смотрим – лежит человек. Затем открыли буфет – там один ребенок головою в одну сторону лежит, другой – в обратную. Милиционер сразу забрал эту женщину, арестовали ее, вместе с ней была арестована и ее дочка»[522].


Как видно из документов, если у умерших не находилось лиц, наследующих их имущество, то оно объявлялось «вымороченым» и подлежало реализации. Этим занимался Ленскупторг. Но на начало мая 1942 г. от этой организация на два района города выделили только… одного оценщика. О степени «эффективности» его работы свидетельствует факт, что Ленинский райисполком вынужден был «довести до сведения» Исполкома городского, что имущество «после умерших» «находится под угрозой расхищения»2.

Прошло более полугода, и, судя по решениям Ленинского райисполкома от 9 января и 2 февраля 1943 г., положение с сохранностью имущества не претерпело никаких кардинальных изменений. «До сих пор не закончено составление описей на имущество мобилизованных», «периодическая проверка фактического наличия имущества по району не проводится», некоторые работники домохозяйств «произвольно заселяют» бронированную жилплощадь, сами пользуются имуществом мобилизованных или временно предоставляют это имущество «родственникам и населению»[523].

«В ряде домов управхозы не обеспечили даже закрытия свободных квартир, которые во многих случаях остаются открытыми, представляя тем самым возможность для проникновения в них посторонних лиц. Особенно много открытых квартир в домах № 156 по Обводному» и № 6 по Бумажной улице (22 апреля 1943 г.)[524].

«Я посещал квартиру управдома, я приходил к ее сыну <…> Их квартира была, как музей: картины в дорогих рамах, бронза и т. п. К тому же эта квартира из коммунальной стала отдельной за счет умерших соседей»[525].


«Где-то в феврале [1942 г.] разнесся слух, что будут отоваривать крупу. С вечера у магазина выстроилась длинная очередь. Я и мать по очереди менялись через час-полтора. В 8 утра я пошел заменить мать, обычно мы шли к магазину наискосок через небольшое поле. Тут как раз из соседнего подъезда выскочила девушка лет 1617, одетая в красивую дубленку, отороченную белым мехом, и пошла вдоль домов. Я увязался за ней, считая, что за ее спиной будет не так холодно, но просчитался. Она бежала довольно быстро, а у меня суставы в коленях скрипели, как дверные петли, и было больно бежать. Девушка скрылась за соседним 2-этажным домом. В это время за домом ударил артиллерийский снаряд, над крышей дома взлетели красные стрелы. Я уже знал, что в одно и то же место снаряд не попадет, и продолжал путь. Я подошел к лежащей на снегу девушке, она лежала на спине, правая ее нога была отброшена на 90 градусов, по снегу расплывалось темное пятно. Я побежал дальше и рассказал все матери, но она сказала, что девушку не спасти, и пошла обычной дорогой домой. Через полтора часа меня сменила мать, и я пошел тем же путем обратно. Уже рассветало. Я издалека увидел ее труп, но когда я подошел вплотную, волосы на моей голове подняли шапку от ужаса и страха. Девушка уже лежала на животе, шубка ее была забрана выше головы, а вместо ягодиц торчали бело-розовые суставы, с ягодиц и оставшейся ноги было срезано все мясо. Я понял, почему детям запрещается в темное время выходить на улицу»[526].

«Разве можно забыть, как утром пробирались сквозь снежные заносы, чтобы получить в булочной свой кусочек хлебушка. Ты встречал жуткую картину: улице на саночках везли мертвых, кому-то не повезло дойти, и он сидел замерзший на снегу, мертвый»[527].

По документу, 8 января 1942 г. в магазине № 53 Ленинского райпищеторга (Лифляндская ул., 18), был «разграблен хлебный отдел и похищен хлеб»[528]. Ошибка в нумерации дома: продовольственный магазин № 53 располагался на первом этаже нынешнего дома № 156/1 по набережной Обводного канала. Указанный корпус частью выходит на Лифляндскую улицу.


Угол набережной Обводного канала и Лифляндской улицы. Фото автора, 2015 г.


Этот магазин упоминается в воспоминаниях З.Н. Кузнецовой.

Февраль 1942 г. «Ходила на угол Обводного канала в булочную, где давали дня за три вперед. Иду, а вокруг трупы лежат во всех видах. Убитые снарядами и бомбами, умершие, зашитые и незашитые. У сада 1-го Мая, ныне 30-летия Комсомола. Трамвайное кольцо, и застывшие трамваи стоят, сидят там люди застывшие, мертвые. Идешь обратно, а некоторые трупы уже обрезаны. Всюду трупы. Везут на санях и фанерах»[529].


В феврале 2015 г. я спросил Зинаиду Николаевну по поводу этого отрывка из ее воспоминаний, что означает «обрезаны», ведь в нескольких опубликованных воспоминаниях жителей блокадного Ленинграда приводятся факты, что некоторые прохожие, видя, что человек на улице уже умирает, старались снять с него обувь и верхнюю одежду; если же труп уже закостенел на морозе и снять, например, валенки не удавалось, отрубали у трупа нижние конечности. «Нет, отрезали мягкие части тела», – ответила она.


«Когда я простаивала у магазина в ожидании того, что выдадут продукты, часто ночью, чтобы не пропустить выдачу, со мной часто стояла женщина. Она меня уговаривала пойти к ней. <…> После, в конце войны, эту женщину арестовали. Она ела детей.

Рядом с нами жили соседи. Большая семья. Три дочери, сын ремесленник, двое сыновей 9-10 лет, отец и мать. Так вот они часто приходили к нам и сидели в разных углах, а глаза так и горят. Они смотрели на бабушку, когда она была жива. Бабушка была крупная и невыболевшая. А ночью у них что-то шипело, жарилось. Часто что-то грохало. Я думала, они дрова откуда-то приносят, а они покойников приносили и варили. Бабушка стучала им в стену, кричала: Что вы делаете, люди воюют, а вы едите людей“. Они съели своего младшего сына, а старшего заморили, съедая его паек. Их арестовали в конце войны, кто-то из них проговорился»[530].

«До сих пор отчетливо помню: подвода, всегда одна и та же, везет по улице Калинина трупы. С нее, нагруженной, свесился до пояса труп женщины, руки раскинуты, и волосы – длинные, длинные, черные как смоль – тянутся по снегу мостовой…

Соседские ребята собирали за этой лошадью ее помет, сушили его, потом их мать все нам предлагала: „Попробуйте, это как сухари. У-кусно, у-кусно“. Они ели, мы отказывались» (З.П. Кузнецова, 2015 г.).

«Папа работал на фабрике Белы Куна[531] <…>. Однажды после ночной смены он не пришел домой. Мама заволновалась, послала сестру узнать, что случилось. Зима в том году была очень холодной. Папа шел домой, у него не было сил, он упал в снег и уже замерзал. Сестра с помощью мужчины привела его домой[532]. На следующий день, 1 декабря, его не стало. Последними словами его были: „Мать, я умираю. Выкупи на мою карточку хлеб, накорми дочек“.

Маме во всем помогала сестренка Наташа 14 лет. Она вставала в 4 часа ночи, чтобы занять очередь за хлебом, дежурила на крыше <…>.

27 февраля 1942 года Наташа пошла за водой. Принесла немного воды, заплакала и сказала: „Мама, я больше не могу, у меня нет сил“. Она прилегла на кровать и спокойным голосом сказала: „Прощайте, милые, родные, яумираю“. Я не поверила. Через час я подошла к кровати, Наташа уже скончалась.

5 марта 1942 года умерла мама.

Днем я подошла к ее кровати, думала, что она уснула. Я дотронулась до нее, она была холодной.

Я осталась одна. Выходила только за хлебом. В очередной раз, идя в булочную, я не могла открыть входную дверь. Наш 1-й этаж был очень низкий. Я вылезла через форточку, вошла в парадную. Там, под дверью, лежал труп соседки со второго этажа. В комнату опять пришлось лезть в форточку. Выкупив хлеб, я его тут же съедала и ложилась, накинув на себя два ватных одеяла. Ходила я еле-еле»[533].

«В феврале хлеба уже 150 грамм. Ко дню Красной Армии сушеный картофель и сухой лук»[534].

«Отец воевал на Ленинградском фронте, и это спасло нас от голодной смерти, казармы его воинской части находились где-то в пределах городской черты. <…> В комнате, где мы жили, стоял большой стол. Мы с сестрой головенками не доставали до столешницы, на которой находилась спиртовка, а на ней в маленькой кастрюльке мама подогревала содержимое кулечка, что получала в казарме от отца. „Мама, давай, мы хотим есть…“ – канючили мы и дергали ее за подол платья. Ела ли она сама? Не помню. Мама долго болела, пережила эвакуацию, окончание войны в 1945 году, дождалась возвращения отца с фронта и умерла в 1947 году в возрасте 34 лет. Ощущение и боязнь голода я пронесла через всю мою жизнь»[535].


К середине февраля 1942 г. за деньги «с рук» иногда можно было купить хлеб – 40–50 руб. за 100 г. Рыночные же цены были таковы: килограмм ржаной муки – 600 руб., сливочного или топленого масла – 2000 руб., какой-либо крупы – 600–700 руб., валенки – 700 руб., одно полено дров – 2–3 руб., бутылка керосина («шоферская смесь») – 70 руб., плитка шоколада (100 г) – 250 руб.[536]. В том же месяце в булочных, по дневниковой записи, «хлеб без примесей и проперченный, отпускается по цене за кг 1 руб. 25 коп., ржаной и по 1 руб. 70 коп. из простой пшеничной муки…»[537].


«Когда давали 100 грамм мяса, то съедали его сырым, потому что – что же тут варить-то»[538].

«Выживали еще и те, кто жил „кланами“, с семьей, родственниками. А каково было выживать одиноким? Помню, в школе зашел разговор с приятелями, делились, что у кого в доме. И один рассказал. В их коммунальной квартире жила женщина с двухлетним ребенком, более никого. Видно, случилось, потеряла карточки. Или иная была причина. Не выдержала голода, убила и сварила свою дочь. Кто проходил в коридоре, слышал ее крики: „Кто-нибудь, принесите соли! Не могу есть без соли!“» (Ю.Е. Давыдов).


Из дневниковых записей И.В. Назимова, 26 января – 1 марта 1942 г.:

«Продолжается подбрасывание трупов с вырезанными ягодицами. Этих фактов множество, их не перечислишь. Все они свидетельствуют о борьбе за существование, но самыми дикими, безумными способами».

«Пришел к себе в берлогу[539] в 7 часов вечера. Темно… Отсутствие света парализует все. <…> Становится все тяжелей и тяжелей. Не хватает хлеба в булочных. Очереди по 1000–1500 человек».

«27 января хлеба не было ни в одной из булочных. На следующий день мама стояла с пяти часов утра до двенадцати ночи и не достала. 29 января встал в пять часов утра и пошел за хлебом. В одиннадцать меня сменила мама, в полдень она получила хлеб. Что будет дальше, не знаю, дрова кончаются, на улице мороз до 32 градусов. В комнате холодно, даже будильник мерзнет. Воды нет. Света нет».

«На Петергофской улице найден труп. Голова отсечена, рук и ног нет. Грудная и брюшная полости вскрыты. Явные признаки людоедства. На рынках уже несколько раз обнаруживали продажу человеческого мяса в вареном виде. Чаще обменивают на хлеб».

«В разных местах города и района находят все больше и больше трупов. В одном блиндаже, на Промышленном переулке, случайно обнаружено около ста трупов <…> Вывозить – нет транспорта. Есть много целиком вымерших семей»[540].


22 января 1942 г. Исполком разрешил Ленинскому райисполкому «для захоронения умерших использовать территорию Митрофаньевского кладбища в существующих границах, путем траншейного захоронения»[541].


«Мы жили на углу проспекта Газа и Нарвского проспекта. <…>

26 января 1942 года умерла моя маленькая сестренка

2,5 лет, 28 февраля умер папа – он не мог говорить, он смотрел на нас, детей, и плакал. 12 апреля умер братишка, две недели он ничего не ел, потом съел свои 125 грамм хлеба, начал пить чай и умер за столом. 7 июня 1942 года умерла от истощения сестренка в больнице им. Пастера.

И вот в 18 лет я осталась одна. Я перестала ходить домой, спала в котельной на котле. До апреля месяца было самое страшное время»[542].

«26 марта [1942 г.] у папы закончился больничный лист, он лишился рабочей карточки. Администрация „Кировского завода“ предложила ему лечь в стационар при поликлинике. Март месяц, как я помню, был холодный: морозы были до 20 градусов и ниже. В тот день, когда папа уходил в стационар, была метель и мороз 22 градуса. Папа пошел пешком[543] до „Кировского завода“, простудился, получил воспаление легких. Он умер 31 марта 1942 года. Ему было тогда 54 года. Остались мы трое: мама, я и тетя Лена. Похоронить нам папу не удалось. На заводе сказали, что похоронен он в братской могиле от „Кировского завода“, но в какой, нам неизвестно. Так я и не знаю, где похоронен мой папа…»[544].


«Задачей политорганизаторов было сохранение морального духа населения, укрепления его, мобилизация населения на преодоление этих трудностей, показ, что они носят временный характер.


Е.В. Балашова. 1940-е гг. Публикуется впервые


Агитация развертывалась уже не в бомбоубежищах, потому что там было холодно, часть из них была затоплена водой, а в квартирах, даже по комнатам, даже по кухням, где сосредоточивались жители вокруг очага, где было тепло. Здесь решался ряд практических вопросов: как похоронить, где похоронить умершего человека, как разрешить те или иные наболевшие вопросы» (из выступления заведующего отделом пропаганды и агитации Кировского райкома ВКП(б), июль 1942 г.)[545].


«Я, Ловинецкая Галина Александровна, все 900 дней блокады жила вместе с городом, суровым, гордым, молчаливым, героическим городом. 5-й корпус, Обводный канал, дом № 156, комната 527, 3-й этаж.

По этому адресу здесь жила я, девятилетняя девочка, мой брат двух лет, моя мама, работавшая на „Кировском заводе“. Отец ушел добровольцем на фронт. В соседних комнатах жили тоже женщины со своими детьми, пока холод и голод не начали забирать их к себе. Дети умирали вперед своих родителей, и, наоборот, после смерти дистрофичных матерей, умирали от голода дети.


Дом № 156, корпус 5 по набережной Обводного канала (соврем. адрес: Бумажная ул., 20). Фото автора, 2015 г.


Я хорошо помню, как один за другим умирали дети, их было трое. Три трупа сложили в комнату 512 напротив нашей комнаты, затем двое детей из другой семьи умерли, и их трупы тоже отправили в ту же комнату. Это повторялось почти каждый день. Мне стало страшно выходить из своей комнаты за снегом и водой и смотреть на эту дверь. Но комнат на нашем этаже было много, и люди, еще жившие там, продолжали умирать… Комната наполнялась трупами. <…>

В городе стали работать санитарные отряды, и из комнаты 512 – этого стихийного кладбища – стали выносить трупы. Комнату очистили, и со временем там снова стали жить люди. И хотя там не висит памятная доска и нет венков, мы всех их помним, мы, оставшиеся в живых среди множества мертвых героев Ленинграда!»[546]


В «Книге памяти» умершими в период с декабря 1941 по июнь 1942 г. по дому № 6 по Лифляндской улице (более 20 квартир) перечислены 10 человек, по дому № 6/8 (более 45 квартир и общежитие) – 72 человека, в жилых домах двухэтажном деревянном (№ 2/4) – 14 человек, в трехэтажном кирпичном (№ 4) – 6 человек.


Г.А. Ловинецкая и Т.И. Тарасюк (Давыдова). Фото 1950 г. Публикуется впервые


Места захоронения умерших из всех этих домов указаны только у десяти человек. У остальных – неизвестны.

Двадцатипятилетний Петр Александрович Тюленев, сводный брат Веры Александровны Сутугиной (о которой говорилось в первой главе), отправил ей, по-прежнему пребывающей в ссылке, письмо от 24 июня 1942 г. из Пятигорска, куда был эвакуирован из Ленинграда.

Почти все его письмо (написанное больной рукой) – повествование о блокадном городе. Приведу отрывок.

«Смерть мамы была не мучительной, как ты думаешь. Она заболела 15 января приступом грыжи, свалилась в постель, и пролежала 10 дней, и 25-го в 18 часов умерла на руках у меня и своей сестры <…> вне сознания. <…> Время это было ужасное, на бумаге не написать всего. Лучше всего порасспроси приезжих ленинградцев[547]. А ужаснее всего сознание полной беспомощности. И ужас еще в том, что совсем атрофировались те чувства, которые были в прежнее сытое время. Только сейчас, когда я <нрзб> и отъелся, я приобрел прежние человеческие стороны души. А тогда я, да и все ленинградцы проявляли больше всего скотские стороны души. Правда, одни в большей, другие в меньшей мере. Мама умерла 25-го, а 29-го января мне предложили выехать из Л-да в город Ижевск, я, конечно, отказался. 1 февраля мы хоронили маму и тетю Маню. Хоронили в Л-де на Серафимовском кладбище, ни гробов, ни могил не полагалось. У нас во всех кладбищах срублены все кресты. Маму завернули в одеяло, положили на двое детских санок и вдвоем повезли на Серафимовское через Крестовский, Каменный. На кладбище огромные траншеи – братские могилы рыл экскаватор. Маму положили в ряд с другими жертвами. По просьбе и за дополнительную плату при мне засыпали ее землей, а остальных складывали прямо штабелями друг на друга. Как грузят барки дровами. <…> Похоронив маму, я сам свалился от голодного поноса и пролежал до 18-го февраля, думали, что последую вслед за мамой. Спасла меня выдача мяса – сварили мясной бульон, и я встал, а был при смерти. Прихожу к моей тете Лелеки, о которой ты, наверное, много слыхала хорошего, и узнаю, что они тайком от всех уехали обокрав мою сестру, малыша Колю и ряд своих знакомых. Они т. е. моя тетя и двоюродная сестра, этой кражей свели в могилу ряд хороших людей»[548].

30 марта 1942 г., всего через четыре дня после отбытия П.А. Тюленева в эвакуацию, в больнице на Удельной умерла его родная сестра, Анна Александровна[549]. В следующем месяце скончалась младшая родная сестра Веры Александровны Сутугиной, Ирина Александровна, в замужестве Фитингоф.

С опозданием минимум на полгода, 20 апреля 1942 г., вышел приказ (за № 1) заведующего районным коммунальным отделом Ленинского района: в недельный срок «согласно директивных указаний создать при Конторе Коммунального обслуживания РКО сектор по захоронению умерших, укомплектовать штат из Зав. секторов, инспектора и статистика»[550]. Этим же приказом директором морга назначался руководитель районной транспортной конторы.

Обратим внимание на одну из вводимых в штат должностей – статистика. Так и не смог пока выяснить, кто занимался статистикой умерших в предыдущие несколько месяцев.


«Тело отца мне пришлось хоронить через 20 дней после его смерти. Все это время он лежал в соседней комнате и так вымерз, что я легко его поднял, спустил вниз и привязал к детским саночкам. Меня поразило Обуховское кладбище, куда я его привез. Слева от дороги находились длинные штабеля трупов, вшитых в тряпки. Так хоронили близких людей. А справа безобразная куча тел в самых неожиданных позах, все в белых рубахах и кальсонах – это были умершие в госпиталях солдаты. Их, видимо, сбрасывали с грузовиков как придется. У дороги был поставлен труп молодого человека в исподнем белье с кровавым пятном на животе. Молодой человек стоял на одном колене, вторая нога как бы собиралась подняться, правая рука была поднята в приветствии, а левая завернута за спину. Лицо этого парня было удивительной красоты, открытые ярко-голубые глаза смотрели вперед, как живые, на губах улыбка Моны Лизы, прекрасное лицо дополняли светлые кудри, которые развевались на ледяном ветру. Я прошел вперед вдоль штабеля покойников высотой около 2 метров, нашел, где пониже, и уложил так же своего отца. Возвращаясь, я остановился у красавца-трупа, такой внешней красоты я еще не видел, и удивлялся, как его ухитрились так поставить»[551].


Павел Егорович Кузнецов. Умер 7 января 1942 г. Публикуется впервые


«Папа наш совсем ослабел… <…> Когда мы пришли в следующий раз к нему[552], то из двери кого-то выносили. Мы глянули на его кровать, она была пуста. Его вынесли в столярную мастерскую. Он лежал с открытыми глазами и руками стиснул свои плечи, без обуви[553].

Когда мы принесли ему одежду, то уже не могли ничего одеть на него, он закостенел совсем. Отдали паек хлеба за 3 дня, чтобы дали женщин в помощь отвезти на Волковское кладбище. Ему сколотили гроб. Женщины, как только съели хлеб, так и бросили маму одну. <…> Она (мама. – В. Х) рассказала, как ей прошлось добираться до кладбища. Она шла с санками, куда другие шли. Потом все больше выбивалась из сил. Везли целые сани, нагруженные мертвецами, извозчик разрешил маме прицепить наши сани с папиным гробом. Мама отстала, но все же пришла на кладбище. Оформила похоронные документы и пошла искать, куда увезли отца. Она увидела длинные рвы, куда складывали покойников, и как раз папу вытащили из гроба, а гроб разбили на дрова для костра. Как дошла она обратно, почти не помнит. Помнит, что по пути ее подхватила женщина и помогла ей добраться до Нарвских ворот…»[554].


Б.П. Кудояров. Волковское кладбище. 1942 г.


4 июля 1942 г. госсанинспектор Ленинграда В.И. Мирочницкая и инспектор Московского района Лобова «провели осмотр Волковского кладбища.

При осмотре установлено:

1. Обваловка траншей мест массового захоронения проводится, но очень медленно. Никакой планировки нет.

2. По рытью траншей работает экскаватор.

3. Захоронение производится в готовую траншею, заполненную водой, от которой идет трупный запах. Запасная траншея также заполнена водой.

4. Работники по захоронению трупов и обваловке траншей в количестве 22 человек дезраствором для мытья рук не обеспечены; спецодеждой все рабочие обеспечены».

Среди предложений заведующему кладбищу:

«3. Прекратить захоронение трупов непосредственно в воду, отправляя [их] на 1-ый кирпичный з-д для кремации. Срок – немедленно»[555].

Из «Сведений о наличии запасных траншей на кладбищах гор. Ленинграда» на 15 октября 1942 г. Из 12 мест захоронений:

«1. Волково кладбище – 6 траншей, общая их длина – 196 метров, глубина – 3 метра, ширина – 4,5 метра, вместимость – 7190 трупов»[556].

Председатель Ленинского райисполкома – директору комбината «Советская Звезда», 5 мая 1942 г.:

«Исполком Райсовета просит отпустить для районного морга:

1. Марли – 50 метров.

2. Вязи или другого материала на полотенца – 50 метров»[557].


«Мы хоронить сами не могли, поэтому попросили дворничиху „Дору“ отвезти бабушку в морг. Она согласилась, дворники всегда возили. Мы отдали ей паспорт и бабушкины карточки продуктовые, денег заплатить. Завернули бабушку в единственный пододеяльник, положили на санки, и дворник увезла ее из ее родного дома неизвестно куда. Она вернулась скоро, но к нам не зашла, документов похоронных не принесла. До сих пор мы не знаем, где наша бабушка лежит. Дворник сама вскоре умерла»[558].


Из сводки «О количестве вывезенных трестом „Похоронное дело“ трупов на кладбища (индивид. захоронение) и крематории из больниц, госпиталей и райморгов за период с Ноября 1941 г. по Октябрь 1942 г…». Всего вывезено 451 209 трупов, в среднем за день – 12 530 трупов. Индивидуальные захоронения – всего 15 811 трупов, в среднем за день – 588 трупов[559].


Воспоминания А.А. Шмидта:

«А мои грузчики, тем временем погрузили 8 трупов. Работа эта была не простой. Все были очень тяжелыми и замерзшими в разных неописуемых позах. Такой груз только ночью и возить. <…> Дороги до кладбища около двух километров, это примерно один час по темноте, с проверками документов и паролей. Я задумался над фразой, брошенной комендантом [дома]: „Надо же, ведь по всем квартирам прошла спецгруппа по ликвидации и сбору документов. А вы мне принесли записку пострадавшего и похоронку“. Только по дороге на кладбище я догадался, что до нас проходил еще кто-то. Все, что имело какую-то ценность, забиралось этим отрядом, как нам говорилось, в фонд защиты Родины! Но тут же подумал: „А кто их мог проверить и сколько прилипало к их нечистым рукам?“» [560].


Из дневниковой записи И.В. Назимова за 19 апреля 1942 г.:

«Теплый, сверкающий день. <…> Тихо. Не слышно выстрелов<…>

Но пока обстрелов нет, сижу в скверике у Нарвских ворот и любуюсь солнцем и покоем. Народу мало. Движения транспорта, за исключением одного маршрута трамвая, – нет. В сквере занято несколько скамеек. Вышли мамаши с детьми. Двое ребят катаются на велосипедах, один копошится в песке, трое девочек лет семь-восемь около меня разговаривают.

„У тебя кто-нибудь умер?“ – спрашивает одна, обращаясь к своей сверстнице. Та удивленно смотрит на спрашивающую и отвечает: „А у кого сейчас кто-нибудь не умер? У меня умерли мама и бабушка“. В разговор вмешалась третья: „Мой отец в госпитале – раненый, а мама умерла“. У первой, начавшей разговор, умерло трое.

Насколько старше своих лет стали дети! Сколько страданий они перенесли!»[561].


К концу 1942 г. показатель смертности в Ленинграде удалось снизить, но он еще оставался высоким.

3 января 1943 г. председатель Исполкома Ленгорсовета направил письмо А.А. Жданову. Он писал, что каждый житель Ленинграда потерял в среднем от 22 до 40 % своего веса. С наступлением холодов вновь наступило, после летнего улучшения, падение веса и увеличились заболевания дистрофией. Развернутые в Ленинграде 30 175 больничных коек все были заполнены, а потребность в госпитализации увеличивалась. Жизненные запасы организма людей в наступившую зиму были гораздо ниже, чем в предыдущую. Поэтому П.С. Попков предлагал вновь развернуть столовые усиленного питания.

Секретарь горкома ВКП(б) по пищевой промышленности П.Г. Лазутин ответил отказом, мотивировав, в частности, тем, что 270 тысяч ленинградцев получают в той или иной форме больше продовольствия, «чем это предусматривается общесоюзными нормами».

По мнению президента Ассоциации историков блокады и битвы за Ленинград в годы Второй мировой войны Ю.И. Колосова, этот отказ партийного функционера П.Г. Лазутина привел ко «второй волне» гибели ленинградцев[562].


В «Книге памяти» перечислено по адресам число умерших:


Обводный канал (дом № 156) – 128 человек

Сутугина улица – 113 человек

Бумажная улица – 221 человек

Набережная Бумажного канала – 13 человек

Молвинская улица – 5 человек

Набережная реки Екатерингофки – 58 человек

Березовый остров – 55 человек

Большой и Малый Резвые острова – 107 человек

Промышленный (Болдырев) переулок – 175 человек

Лифляндская улица – 159 человек

Нарвский проспект – 698 человек.


Глава 7
Из повседневного. Часть вторая


Ходила в Кировский райсовет, на почту. Она была единственной. Там был большой овальный стол, а на нем горы воинских треугольников. Я искала целыми днями, но не нашла ни одного письма[563].


На фотографии – фронтовое письмо в Ленинград, Нарвский пр., д. 14, кв. 32, Е.Н. Эренпрейс, обратный адрес: 187-я Полевая почта, часть 119, Эренпрейс И.М. и нотариально заверенное извещение Ленинского районного военного комиссариата от 20 января 1943 г.

Полковая полевая почта 187 входила в штат 168-й стрелковой дивизии Приморской оперативной группы на Ораниенбауманском плацдарме, куда ее передислоцировали к середине января 1942 г. с Невской Дубровки, в район деревни Большое Коновалово, в нескольких километрах от Ломоносова.


Из письма (написано простым карандашом), дата – 6 ноября 1942 г.: «Добрый день Катя привет тебе твой муж Коля посылаю тебе свой низкий сердечный привет желаю тебе всего хорошего <…> Катя я тебе писал письмо но ответа не получаю. Как ты живешь Как здоровье дочери я очень беспокоюсь пиши скорее <…> Я просил у тебя посылку ну если есть возможность то пришли а если нет ну ладно как нибуд буду переживать я просил у тебя подметки к сапогам носки варюшки плотков и бритву еще ложку я свою сломал и кокой нибуд ножочек Катя на пиши как прошол празнек на пиши чего нового вленинграде вот все что я прошу тебя <…> Катя ты наверна слышиш порадиу как громят гитлеровскою хваленою арми[ю] <нрзб.> скоро мы побед[им] верн[усь] домой Сприветом Коля»[564].


Я не счел себя вправе сделать орфографическую и стилистическую правку.


Письмо Н.М. Эренпрейса с фронта. Извещение Е.Н. Эренпрейс. Фото автора. 2015 г. Публикуется впервые


В письме И.М. Эренпрейс передает привет своим близким. В 35-м томе «Книге памяти» есть строка: «Эренпрейс Пелагея Николаевна (1874 г. р.), место проживания: Нарвский пр., д. 14, кв. 32, скончалась в марте 1942 года. Место захоронения неизвестно».

Из извещения:

«Ваш муж – красноармеец Эренпрейс Николай Михайлович уроженец Лен. обл. Красносельский пригородный р-н деревня Лигово в бою за Социалистическую родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 10 декабря 1942 г. похоронен Дивизионное кл-ще ю. з. 1 км деревни Бо[льшое] Коновалово Ораниенб[ауманский] р-н Лен. обл. могила № <нрзб>».

В 1955 г. останки воинов из окрестностей Большого Коновалова и еще девятнадцати деревень перенесли в братскую могилу около деревни Пеники. Через пятнадцать лет на захоронении установлен гранитный памятник.

Николай Михайлович Эренпрейс родился в Лигове.

Во второй половине 1910-х гг. в деревне Лигово на толевой фабрике проживал Михаил Андреевич Эренпрейс. Он же являлся владельцем толевой фабрики, располагавшейся недалеко от Нарвского проспекта (в Правой Тентелевой ул., 35). Предприятие продавало разного сорта толь, асфальтовую смолу, войлок, гудрон и другие строительные материалы, а также принимала заказы на выполнение «толево-кровельных» работ.

В начале XX в. на Гороховой улице в доме № 32 располагалась контора-склад толевой фабрики «Эренпрейс А. и К°». В этом доме проживали владелец основанной в 1893 г. фабрики Александр Яковлевич и его брат, купец Густав Яковлевич Эренпрейсы[565].

На середину июня 1942 г. ближайшим к площади Стачек работающим почтовым отделением Ленинского района было 20-е, на Обводном канале, напротив Балтийского вокзала.

Другой вопрос, как работали почтовые отделения.

На одно отделение (из семи по Ленинскому району) приходилось примерно 10 почтовых ящиков. Из них почта вместо установленных трех раз в сутки вынималась только два раза. В одном из почтовых отделений вместо чернильниц использовались пепельницы, в другом – не было стекол, в третьем – ни одного стола. Во всех отделениях отсутствовали настенные часы и график прихода на работу сотрудников почты[566].

Летом 1942 г. количество почтовых отделений на весь Ленинский район сократилось до четырех.

* * *

В Ленинском районе 8 января 1942 г. приняли решение осуществлять направление больных дистрофией через две поликлиники. В каждой из них определялось ежедневное дежурство «ответственного врача» – три часа. Направление в стационары на предприятиях надлежало производить местными заводскими организациями «по медицинским заключениям».

Но оказывалось не фактом, что человек по указанным заключениям мог со стопроцентной уверенностью рассчитывать на помещение в стационар. Ибо в том же решении райисполкома присутствовало условие, почти аналогичное тому, что присутствовало при оформлении советским гражданином временного выезда за пределы СССР: «Главным врачам при направлении в районный стационар работников предприятий и учреждений иметь заключение партийных, хозяйственных и профсоюзных организаций, где работает больной»[567].

Через три недели райисполком вновь акцентировал внимание на критериях «отбора» в стационары заболевших дистрофией. И выдал следующее: «Предложить директорам предприятий и Главврачам поликлиник № 24 и 25 при направлении в стационары при предприятиях, а равно и в районные, строго руководствоваться указаниями Горкома ВКП(б) и Горисполкома, предоставляя места в стационарах лучшим стахановцам предприятий и работникам ведущих профессий, соблюдая в расчет субъективные данные больных по медицинским заключениям»[568].

4 апреля 1942 г. Кировский райисполком принял решение о частичном сокращении количества стационаров на предприятиях, в том числе на клеевом заводе (15 коек). «Больные закрываемых стационаров подлежат немедленной выписке» – именно так записано в решении, и речь не шла о переводе в другие стационары. Сохранялись стационары на 10–15 коек на «Пластмассе», «Красном Воднике», «Равенстве» и «Резвоостровской»[569].

На комбинате «Советская Звезда» выдавали ежемесячно продовольственные карточки. Для их учета создали комиссию из четырех человек. Старались приходить на предприятие еженедельно отмечаться, иначе человек мог не попасть в список на следующий месяц.

Согласно списку о выдаче продовольственных карточек на март 1942 г., на «Советскую Звезду» было выдано 1259 карточек «рабочих, получивших 1-й категорию», и 89 карточек «служащих, получивших 2-ю категорию», на амбулаторию предприятия – 8 и 1 карточка соответственно[570].

По установленным 11 февраля 1942 г. нормам выдачи хлеба, рабочим и ИТР не оборонных предприятий полагалось 500 г хлеба, служащим – 400 г.

Помимо хлеба на день, в карточках указывались нормы выдачи на один месяц круп, мяса, жиров, сахара, кондитерских изделий, рыбы. Но, по воспоминаниям[571], зимой 1941/42 гг. вместо мяса часто выдавали селедку или яичный порошок, вместо сахара – повидло и т. д.

На заводе имени Степана Разина в 1942 г. путем вымачивания мешков из-под сахара удалось сэкономить 8,5 т сахара и выпустить дополнительно 1700 гектолитров сладкого морса[572]. На предприятии весной 1942 г. производили «витамин С» в жидком виде, до 200 литров в день. По решению Исполкома, «завод обязали обеспечивать витамином С вновь отрываемые столовые закрытого типа»[573].


Март 1942 г., улица Калинина.

«Напротив нашего дома открыли кабинет, где отбирают наиболее истощенных дистрофиков. Я свела маму туда. Кое-как подошли к крыльцу дома, а подняться не можем. Сидим, замерзаем… <…> Врач посмотрела на маму и сразу выписала справку. <…> Врач выписала и мне направление в столовую. Она приняла меня за старушку. У мамы был вес 31,5 кг. На мне был жакет „плюшка“ бабушкина, одета на множество других одежек. На ногах были большие шерстяные носки, шубники на войлоке из шубы размер 42 и суконные боты 43 размера папины. За кого можно было меня принять?

Прикрепились мы в столовой. До нее метров 250. Придем туда еле-еле и сидим там в коридоре целый день, сидим ждем обеда. Ходить домой у нас сил не было. Даже масла кусочек иногда давали нам, гороховый суп, шроты. Шроты – это как опилки из сои, но мы были счастливы целый месяц»[574].

«Весной стало легче. Как только стала появляться травка, я стригла ее в большое решето. Пекли по 100 лепешек. <…> Жарили на олифе, дым идет. Я ходила за травой на пепелища домов. Однажды нашла сетку с детской головкой и костями. Страшно совсем не было. В Дзоте нашла женщину с ребенком, на носилках, мертвых. В траншеях, а они были всюду, видела много не захороненных людей целых и обрезанных. <..>

Я ходила к линии фронта за первосортной „мукой“ – лебедой. Попадалась крапива, копала корень лопуха – это картошка, одуванчик – кофе. <…> Прошла я заставу, зашла в свой дом, а там у нас до войны сараи были. Смотрю на пол нашего сарая, а на нем наш кот Тарзан. <…> На нем вся шерсть облезла и кишки видать белые. Я взяла и съела их. <…>

Смотрю, воробей облезлый лежит. Наверное, зимой замерз. Подняла и сварила чугун 5 л супа. На нашем дворе когда-то жили зажиточные хозяева, у них были грядки. Когда я рвала траву, то обнаружила под землей шампиньоны. Иногда наберу на суп»[575].

«По пути из школы[576] я подходила к воинской части на Ушаковской улице и стояла. Я знала, когда из кухни выносили помои. Я собирала очистки картофельные, луковые, вываренные кости. Все это находилось в одной сумке. Косарем мы рубили эти кости и варили суп. Иногда рядом лежала дохлая крыса. Брезгливости не было[577]. Выбросили как-то кислый хрен – корни. Но нам не удалось разгрызть их. <…>

Мама <…> ходила в булочную убираться, и там давали „варенец“, это вроде сладкого свернувшегося молока, соевое. Директор торга[578] предложил ей работу на свинарнике, тоже от подсобного хозяйства. Там она работала до 1946 года. Нашлись добрые люди, помогли выжить нам. Вместе со свиньями ели мы отруби, мороженый картофель, крошки хлебные, иногда кукурузу»[579].


Еще раз прочтем последнее предложение.

Год назад в «Новой газете» опубликовали интервью с жительницей блокадного Ленинграда Н.И. Спириной, которая рассказала, что, работая в 1942 г. в гастрономе № 1 («Елисеевский»), она видела в подсобных помещениях магазина овощи, фрукты, кофе, колбасы и др. Ее рассказ «не все смогли принять за правду. Редакцию обвинили в том, что она обманула…» – констатировала редакция газеты и опубликовала интервью с доктором исторических наук профессором Н.А. Ломагиным[580].

Историк ответил следующее:

«В закрытом магазине находился спецраспределитель, который работал и осенью 1941 г., и в первую блокадную зиму, и вообще до конца войны. <…> Никто с улицы этот магазин не видел: о его существовании обычные граждане даже не знали. Это был секретный распределитель. <…> Тем же, кто не был прикреплен к спецраспределителю, но получал единовременную поддержку, спецпайки по решению Продкомиссии нарочный доставлял на дом».

Все так, но есть возможность добавить и уточнить, кто же были эти нарочные и кому – в том числе – предназначалась пайки.

В архивном деле «разной переписки», среди сопроводительных и прочих бумаг о гвоздях и банных принадлежностях, сохранилась копия, с исходящим номером, доверенности от 5 ноября 1942 г., гриф «Особо секретно»: «Настоящим доверяется Секретарю Ленинского РК ВКП/б/ тов. ГРИГОРЬЕВУ А.М. получить подарки в колич. 13 шт. для старых большевиков из маг. № 1 Гостронома»[581].

Известным в то время старым большевиком бывшей Нарвской заставы был человек, который неоднократно упоминается в 12-й главе – это 50-летний Федор Андреевич Лемешев, директор Ленинградской суконной фабрики на Гутуевском острове.

Родился он на окраине Петербурга, в Волынкиной деревне. С 1903 г. на протяжении одиннадцати лет работал прядильщиком, в годы Первой мировой войны – слесарем на Путиловском заводе. 2 января 1917 г. арестован на заседании петроградской ячейки социал-демократической партии (большевиков), вышел на свободу на пятый день Февральской революции. Красногвардеец-путиловец, с 1919 г. – на партийно-политической работе в Красной Армии. В 1929 г. – директор ткацкой фабрики «Равенство». С трудом прошел «чистку в партии» 1932 г. В том же году стал членом Ленинградского отделения Всесоюзного общества старых большевиков, где пребывал вплоть до ликвидации этого общества (через три года). Будучи в составе историко-партийной комиссии при райкоме, собирал материалы по истории Нарвской заставы к 15-летию Октябрьской революции.

В 1933 г. окончил ленинградский филиал Всесоюзной промышленной академии и вскоре стал директором фабрики «Веретено». С января 1937 г. – директор Ленинградской суконной фабрики[582].

Не так давно в одной из газетных статей встретилось: «Между тем в неисследованных документах встречаются очень интересные факты, порой раскрывающие совершенно не известные нам стороны блокады»[583].

Подтверждаю.

Читаем архивный документ: «Список ответственных работников, направляемых в Дом Отдыха 20 августа 1942 г…». Отдохнуть отправились: инструктор агитпункта и два заведующих отделами Кировского райкома ВКП(б), «представитель» горкома, секретарь парткома и партбюро двух заводов и районный прокурор[584].

…Тем временем к середине лета 1942 г. по районам сократилось количество продовольственных и промтоварных магазинов. В районе вокруг парка имени 1 Мая торговая сеть, «остающаяся после сокращения» на 15 июля 1942 г., была представлена двумя «смешанными» магазинами (Нарвский пр., 2 и 9), одним хлебобулочным (Нарвский пр., 29) и одной керосиновой лавкой на проспекте Газа, дом № 35[585].


«У мамы в июне месяце [1942 г.] здоровье улучшилось, она смогла пойти работать. Ей назначили пенсию третьей группы инвалидности, и через артель „Интрудобслуживание“ она устроилась работать туалетчицей при „Кировском универмаге“. Из столовой при универмаге приносила оставшуюся пищу, собирала ее с тарелок, это была дополнительная поддержка в питании»[586].


В феврале 1942 г. в городе стали создавать, точнее, воссоздавать санитарно-бытовые комиссии. Они появились еще в начале войны, но в августе 1941 г. их реорганизовали в санитарные посты Общества Красного Креста[587].

Появилась, например, такая комиссия при домохозяйстве № 1 Кировского района (пр. Газа, 52 и 54). По воспоминаниям главы домохозяйства, «сколотили актив, пошли по квартирам, смотрим, женщины больные лежат, дети лежат. Стали помогать больным, получать обед по карточкам, приносить им. Ходили к врачу, вызывали врачей, доставали лекарство, помогали, чем могли»[588].

Членами санитарных отрядов также обследовались дома, выявлялись больные острыми желудочно-кишечными и чесоточными заболеваниями.

17 февраля 1942 г. райисполком утвердил персональный состав санитарно-бытовых комиссий домохозяйств по Нарвскому проспекту и Сутугиной улице, а 1 марта – по Березовому острову[589]. Комиссии, кроме председателя, состояли из 3–4 человек.

* * *

«Зимой 1942 года мама сказала:

– У нас на заводе литературный вечер, пойдешь?

– Конечно, пойду, – ответил я.

Впечатления начались, как только мы вышли из дома. Тропинка до „Красного треугольника“ шла между высочайшими сугробами, стояла полная луна, все было залито синим светом, как будто были включены синие лампочки времен финской войны. Дорога была не длинной.

Вечер проходил в помещении красного уголка. Там собрались 25–30 женщин неопределенного возраста с голодными лицами. Выступали две поэтессы, но какие!

Это были Ольга Берггольц и Вера Инбер. Берггольц мне показалась очень красивой, с огромной шапкой вьющихся волос. Каково же было мое изумление, когда в сборнике „50 лучших советских поэтов“[590] я увидел ее портрет с гладкой прической. Она читала стихи, ставшие уже классикой. „Письма на Каму“[591] и „Разговор с соседкой Дарьей Власьевной“.

После нее Инбер читала „Пулковский меридиан“: то, что было написано к тому времени. <…> Поэма печаталась в „Ленинградской правде“ по мере ее написания, с октября 1941 до ноября 1943 года. Тогда она закончила на третьей главе[592]. Вторая глава была самая сильная – „Свет и тепло“. Конечно, там было обо всем: и что нет света, воды, молчит радио, нет тепла и, главное, о голоде, но все было пропитано оптимизмом и верой в Победу.

Следующий литературный вечер произвел на меня еще большее впечатление. Выступали два поэта и прозаик. „Классик“, просто поэт и Иван Кратт[593].

Сердобольная память не сохранила фамилии „классика“. Говорю так, так как я не воспринял его ни как ленинградца, ни как поэта. Начнем с его полноты, это не была полнота опухшего дистрофика или цинготника, это не была полнота А.А. Жданова с серым лицом и больными почками. Это была полнота откормленного кабанчика. Стихи были под стать:

„Бей гранатой, пулей бей,
Бей чем хочешь, но убей“.

Но скажите, зачем трем десяткам блокадных женщин, видавшим такое, что „кабанчику“ не могло привидеться в самом жутком кошмаре, слышать призыв, что кого-то надо убивать. Он ведь считал себя человеком искусства и, значит, должен чувствовать слушателя. <…>

Поэтом оказался Илья Авраменко! Он прочел поэму, с моей точки зрения не самое крепкое его произведение. Девять красноармейцев держали окоп. Рефреном было: „Солнце, выйди над полем, поднимись, освети невеселое поле и окоп девяти“[594]. Строго говоря, это был газетный очерк, как девять красноармейцев держали позицию против превосходящих сил противника, только рассказанный стихами.

Прозаиком был Иван Кратт. Он читал рассказ „Дикие скалы Отчизны“»[595].


Ленинский райком ВКП(б). «В начале 1942 г. мы стали проводить активы по отраслям промышленности – резиновой, текстильной, машиностроительной. Мы просили Горком разрешения дать концертное отделение.

Это подбодрило, хотя выглядело очень трагично. Артисты стояли на сцене, а костюмы на них болтались как палки»[596].

Что это было? Неизбывная «партийная традиция» завершать активы-совещания-пленумы концертом художественной самодеятельности? Или «подбодрить» воспоминаниями о мирном, довоенном времени? А каково артистам было добираться в мороз пешком (в ином случае непременно присутствовала бы фраза: «Для актеров райком организовал автотранспорт»), выступить и также пешком разойтись обратно, по домам?..

15 мая 1942 г. Исполком распорядился «Об изменении прейскуранта цен парикмахерских». С этого дня «бритье головы без стрижки» стало 1 руб. 50 коп., «бритье шеи при отсутствии других операций» и «поправка висков при бритье» – 30 коп., «мытье головы мужской» – 1 руб. 25 коп., завивка усов – 60 коп., маникюр – 2 руб. 50 коп. [597].

Но то – цены в денежном эквиваленте. В реальности же оплата услуг в парикмахерских (и в иных «точках обслуживания») была совсем в иной «валюте». А оттого – ни очередей, ни порой клиентов вообще.

А отчетные показатели района по количеству восстановленных пунктов «бытового обслуживания» сносные, неплохие: «как по городу», «не плетемся в хвосте», количество рабочих мест увеличивается (как и продовольственных карточек категории «рабочий»).


«Почему установлена такая расценка, что если хочешь сделать маникур, – неси 200 грамм хлеба, если хочешь подстричься – неси 200 грамм хлеба. Почему это? Потому что мы на это не обращали внимания! Потому что нас обманывают!» – проговорился первый секретарь Кировского РК ВКП(б) перед участниками пленума[598].

Глава райжилуправления на том же пленуме поведал:

«Есть у нас ходячий анекдот про мастерские.

– Носили чинить часы?

– Носил, но не принимают.

– Ты не умеешь это делать!

– А как?!

– Ты приди и скажи: возьмите, что хотите, но почините, – и тебе сразу починят!

То же самое получается и с сапогами. Без хлеба нигде ничего не починить! Кто имеет продукты, хлеб, тот ходит в зачиненной обуви <…>»[599].


«В Зубопротезной мастерской принимают заказы „с керосином заказчика“» (из дневниковой записи)[600].

Решением райисполкома к 10 февраля 1942 г. намечалось восстановить работу парикмахерской по Нарвскому проспекту, дом № 24. Обслуживать шесть кресел должны были работники артели парикмахеров № 2[601].

5 февраля 1942 г. в помещении «бывшей прачечной» дома № 54 по проспекту Газа Кировский райисполком распорядился «оборудовать примитивную баню, для помывок проживающего населения»[602].

29 ноября того же 1942 г. парикмахерская № 6 (Нарвский пр., 24) вошла в список дежурных на осенне-зимний период 1942–1943 гг. – то есть стала работать удлиненный рабочий день – с 8 часов до 21 часа 30 минут (обычные парикмахерские работали с 9 до 17 часов)[603].

Об этой парикмахерской сохранились воспоминания.

«На четной стороне Нарвского, там, где сейчас магазин „Товары для школы“, была парикмахерская. В блокаду их быстро восстановили. Зашел как-то офицер побриться, сел в кресло. А тут начался обстрел. В дом попал снаряд. Раненый офицер, в сердцах: „Три года на фронте – ни одной царапины! А тут, на тебе, угораздило!“» (Ю.Е. Давыдов).


В этом же доме на середину марта 1942 г. работала одна из двух на весь Ленинский район чайных. Столовая же располагалась совсем неподалеку от нее, в доме № 43/45 по проспекту Газа[604].

Эта столовая, по мнению работников районной прокуратуры, содержалась «в надлежащем санитарном состоянии». В отличие от магазина № 59 на Лифляндской улице, где отмечалось „грязное содержание всех помещений магазина. Работники магазина имеют грязный, неряшливый вид. Спецодежда от грязи ломается». В итоге, заведующего магазином оштрафовали на 50 руб., а одну из продавщиц – на 25 руб.[605].

На Нарвском проспекте в доме № 16 работал с 9 до 18 часов, с часовым обеденным перерывом, приемо-сдаточный пункт «открытого типа» механической прачечной с выходным днем в четверг[606].

Всего в 1942 г. в Ленинском районе функционировали 150 домовых прачечных, три районные бани, механическая прачечная, 7 парикмахерских, 11 мастерских по починке обуви и 14 по починке верхней одежды и одна дезинфекционная камера[607].

На август 1942 г. работающей оставалась аптека на проспекте Газа (дом № 43)[608].

О том, рабочие и служащие каких учреждений Ленинского района оставались в блокадном городе, можно судить по сведениям (спискам) о выдаче продовольственных карточек на март месяц 1942 г. «на предприятия и учреждения, входящие в 1-е Учбюро» [609].

В списке на март четыре графы, две последние – «количество рабочих, получивших I категорию» и «количество служащих, получивших II категорию».

Парк имени 1 Мая – 11 рабочих и двое служащих, стадион «Каучук» – 11 рабочих и один служащий, Троицкий колхозный рынок – 11 рабочих и двое служащих (Бумажного колхозного рынка в этом списке нет), баня № 4 на Бумажной улице – 6 рабочих и 32 служащих.

Однако СОП при бане на 31 марта 1942 г. не функционировал. «Не работает водопровод», – отмечалось в сводке о состоянии стационарных средств МСС-МПВО Ленинского района. Был назначен срок «исправления» – до 1 мая. Но и 25 мая СОП не заработал[610].

Не работала баня и на Ушаковской ул., 3[611].


«Открыли на Балтийской баню[612], и мы пошли. Страшно было смотреть, но все были такие. Все исчесанные, наверное, чесотка была…»[613].

«По талонам нам давали хозяйственное мыло по 1 куску на человека. На Балтийской улице у Кировского райсовета открылся один класс в бане. Мылись вместе мужчины и женщины. Но никто на это не обращал внимания, – все были настолько истощены»[614].


Закончилась весна, прошло лето, наступила осень, и 20 сентября 1942 г. заведующий районным коммунальным отделом (РКО) довел до сведения Исполкома, что «вследствие тяжелой зимы и отсутствия давления в городской водопроводной сети, а также халатности отдельных руководителей в районе перестали работать все бани». Для исправления положения были приняты меры в лучших традициях бюрократической системы – сменены директора двух бань и директор банно-прачечного треста, «что послужило коренным переломом в улучшении работы ведущих предприятий системы РКО[615].

А баня на Бумажной улице в годы блокады так и не заработала. В июне 1944 г. в ней продолжался ремонт (с участием бойцов батальона МПВО). По отчету, в здании к этому времени была «проделана большая работа. Отремонтировано 7 водоразборных котлов, 3 душа, разобраны водомеры и др. работы»[616].

Учитель географии одной из ленинградских школ в феврале 1942 г. дал объявление о желании приобрести у фотолюбителей старые негативы с видами Поволжья и Сибири – через два дня имел «беседу» в отделении милиции, а затем трехчасовой допрос в органах НКВД. В мае того же года он записал в своем дневнике:

«Как жаль, что нельзя фотографировать. Какую ценную серию снимков можно было бы составить»[617].


Из воспоминаний А.А. Шмидта, в декабре 1941 г. – десятиклассника одной из ленинградских школ:

«– Ведешь личный дневник?

– Да.

– Занимаешься фотографией? Ходил в Ленинградский дом пионеров?.. <..>

После всех вопросов он сказал: <…> „И еще привезешь свои дневники и фотоаппарат“. Так я и сделал. Дневники, полетели в печку <…> а фотоаппарат „Любитель“ он сунул себе в сумку, сказав: „После войны заберешь“. Но я ему отдал только один фотоаппарат.

Подарочный „Фотокор“ я зажилил и очень переживал, что меня разоблачат и накажут»[618].

«Первое блокадное кино я посмотрел в феврале 1942 года. Тетя Аня сводила меня в один из начавших действовать кинотеатров. Это был кинотеатр „Новости дня“. Там сразу шли два фильма: „Разгром немцев под Москвой“[619] и мультфильм „По щучьему веленью“. <…> Специфика коротких кинохроник позволяла после каждого сюжета зажигать свет и впускать новых зрителей. <…> Следующий фильм я видел несколько раз.

„9 июля в кинотеатрах осажденного города началась демонстрация фильма «Ленинград в борьбе»“, – сообщалось в книге того же названия издания 1994 года. Этот фильм был удостоен Сталинской премии[620]. <…>

Среди всех сеансов мне запомнился один. Нет, я не помню ни названия фильма, ни даже был ли он американским подарком или советским шедевром, но я запомнил этот сеанс на всю жизнь. Мы посмотрели фильм до половины, когда за стенами послышались характерные звуки артобстрела [621].

Из кинобудки нам предложили перейти на лестницу, где мы и просидели до конца артобстрела. По окончанию артналета мы досмотрели фильм.

Достойным завершением главы про кино будет следующий сюжет. Как известно, кинофильмы шли тандемом. Сначала показывали кинохронику, а потом непосредственно фильм.

Сюжет был посвящен подписке на государственный заем 1942 года[622]. Кинокамера не позволяла производить синхронно съемку и запись звука, поэтому на немые кадры в студии был наложен поясняющий текст, а для „оживляжа“ звуки артобстрела.

Самым неожиданным был главный герой, командир части, который выступал перед солдатами, – это был мой отец. Позднее он привез отдельные кадрики кинопленки, которые ему подарил на память кинооператор….»[623].

«Когда наступила весна, бабушка давала мне сумку от противогаза, я с ней ходила в Екатерингофский парк и собирала траву, трава была такая – подорожник, одуванчик, крапива и лебеда. Когда я приходила в парк за травой, то не складывала сразу в сумку: наемся, а потом собираю ее домой, бабушке, она делала из травы лепешки – попарит их на плите, да так и ели. От какой-то травы мы опухали, опухали лицо и руки, потом все десны стали красно-синими, а нажав на десну, из нее начинала течь кровь»[624].


К.В. Говорушин вспоминал о том, как летом 1942 г. на Кировском заводе «сколотили из оставшихся в живых после блокадной зимы спортсменов заводскую футбольную команду». Для тренировок выбрали спортивный комплекс «Каучук» у парка имени 1 Мая.

«Лишь на втором поле нашли относительно ровный уголок. Взяли в руки лопаты, грабли. Утрамбовали площадку сапогами.

Наконец выкатили мяч. <…>

Решили, что на следующей неделе опять соберемся. <…>

Постепенно вокруг нашей полянки стали собираться первые редкие болельщики, заставские жители, в большинстве старушки и старики, инвалиды, раненые бойцы с не снятыми еще повязками. <…>

К осени мы разыгрались настолько, что площадка нам стала казаться мала. Брали свое упорные тренировки. Да и с питанием стало легче, по крайней мере с овощами.

Когда в сентябре люди выкопали на большом футбольном поле свою картошку, убрали брюкву и капусту, мы решили восстановить поле, сделать нечто похожее на тот бывший стадион. <…> За два дня убрали ботву, сровняли грунт. <…> Утрамбовали поле, разметили его, поставили ворота с сетками. Сделали даже несколько скамеек для своих болельщиков.

Огородники с сожалением смотрели на нашу работу. Некоторые возмущались:

– Все равно на будущий год перекопаем! <…>

С началом второй блокадной зимы мы перенесли свои тренировки на территорию своего завода»[625].


М.А. Волкова (проживала по Нарвскому пр., 9) вспоминала:

«Около Нарвских ворот была „толкучка“, – сначала обменяли посуду <…> За хрустальную вазу нам дали 2 плитки столярного клея, за золотые часы – половину буханки хлеба, за золотое кольцо – бутылку олифы» [626].


З.П. Кузнецова вспоминает:

«Толкучка была в сквере у Нарвских ворот. Это уже 1942 год. Людей было не очень много, стоят, сидят. В основном взрослые. Были и дети, подростки. Их посылали родители что-нибудь купить. Но я порой ходила, как и другие сверстники, просто посмотреть, поглядеть, своего рода „отдушина“. Время дневное, не с утра. Торговались и обменивались мирно, скандалов не припомню, как и милиционеров. Однажды купила старое-старое серое байковое одеяло. Раз купила котлету (все думала, откуда у людей мясо?), отнесла домой, но сама не ела. Постоянно покупала клей. Искала „хороший“, но это оказывалось редко. Попадался какой-то зеленый, с запахом керосина. Из клея и варили студень, и грызли его просто так. В доме на улице Калинина, куда переехала после слома старого, оказалось много разных тряпок. Меняла на олифу, жмыхи, дуранду».


21 мая 1942 г. последовало решение Исполкома «О борьбе со спекулятивным обменом продовольственных товаров».

Из выступления первого секретаря Кировского райкома ВКП(б) на пленуме: «…Выдавались талоны на водку – пол-литра на одного человека. Мы с мамой обменивали их у военных на хлеб и различные продукты»[627].

«Шел я как-то с т. Степановым. Встречаем двух ремесленников, спрашиваем:

– Где работаете?

– На Кировском заводе.

А что представляют собой эти ремесленники? Грязные, немытые, идут выкупать водку.

– Что будете делать с водкой?

– А выпьем!

Вот вам результат <…> Где тут забота партийной организации, где забота хозяйственного руководства, где забота комсомола?!»[628].


В плане мероприятий «по исполнению» январского 1942 г. решения Ленгорисполкома «О неотложных мероприятиях по бытовому обслуживанию трудящихся города» по Ленинскому району было запланировано в срок до 10–15 февраля, в частности:

«Очистка дворов и улиц от мусора, нечистот и снега», уборка «трамвайных путей от снега и льда», «установить деревянные кабины-уборные во дворах. Привести в порядок имеющиеся дворовые уборные», создать при домоуправлениях санитарно-бытовые комиссии, «согреть и отеплить все замерзшие водопроводные и канализационные трубы в домах», «организовать 13-ть простейших бань и обмывочных в подвалах».

Среди планируемых мероприятий до 5 февраля 1942 г. значилось также: «Восстановить систематический прием жильцов дома работниками домохозяйств (управхозом, паспортисткой, бухгалтером) и „круглосуточное дежурство дворников и дежурства населения домов по МПВО“»[629].

С 8 марта 1942 г. в Ленинграде начали проводить воскресники по уборке города. В том же месяце жителям стали вручать именные повестки, что они с 27 марта по 11 апреля считаются мобилизованными «для выполнения в порядке трудовой повинности работ по очистке города». Повестка вменяла в обязанность «явиться в контору домоуправления для получения направления на работу».

Рабочие и служащие «Советской Звезды» как сотрудники законсервированного предприятия должны были работать на расчистке и уборке ежедневно 8 часов [630].

В этом в решении властей, да и по другим вопросам, связанным с привлечением горожан к различным видам трудовой повинности в годы блокады, царила полная произвольность – учета реального трудосостояния населения не было.

«Каждый гражданин должен иметь при себе повестку с отметками о работе, на улице проверяют патрули – у кого повесток нет – ставят на лопату»[631].

И еще штрих из истории компаний «по привлечению».

Заместитель заведующего Ленгорздравотделом Никифоров направил 1 сентября 1942 г. заведующим районными отделами следующее письмо под грифом «секретно»: «За последнее время имели место случаи обращения рабочих в поликлиники и кожно-венерологические диспансеры по поводу своеобразного поражения кожи, чаще всего тыла кисти и стопы. <…>

При тщательном обследовании удалось выяснить что вся группа „больных“, поступивших в клинику, воспалительное заболевание вызывала у себя искусственно, с целью освобождения от работы, путем накладывания раздражающей повязки из цветков или прикорневых листьев растения „едкий лютик“» [632].

Лед, снег и нечистоты на Лифляндской улице грузили на фанерные щиты, впрягались в лямки по двое-трое, тащили на набережную и сваливали груз в Обводный канал. Расчищали трамвайные пути к намеченному на апрель месяц пуску пассажирских трамваев.


«Наступила весна, и все силы были брошены на приведение города в порядок. Из многих люков извлекали трупы»[633].

«Людям за то, что выходили во дворы на очистку их от целых гор нечистот, которые скопились за блокаду, выдавали ветки сосны. Заваривали ветки и спасались от цинги (нехватки витаминов) и от выпадения зубов»[634].


За комбинатом «Советская Звезда» закрепили всю Лифляндскую улицу и часть нынешнего Рижского проспекта от улицы Степана Разина до улицы Циолковского.


«Рабочие настолько были истощены, что даже с трудом поднимали ломик, но скалывали лед. Те, кто работал тогда на улицах города, тоже совершали подвиг. В основном эту работы выполняли бойцы команды МПВО под руководством директора комбината[635] <…> Скалывали лед и грузили его на автомашину, на которой работала Дуся Бойкова, передовая наша прядильщица, овладевшая профессией шофера. <…>

После улиц занялись очисткой дворов на нынешней Перекопской улице. Жильцы этих домов очень мало помогали, так как были сильно истощены от голода…».[636]


Это напечатали спустя почти четверть века после войны.

А 27 апреля 1942 г. исполком, подводя итоги работ по очистке района, признал организацию этих работ со стороны «Советской Звезды» неудовлетворительной. А через полтора месяца тот же райисполком констатировал, что предприятие-шеф «Советская Звезда» «не принимает участия в разборке домов для обеспечения топливом пищевых блоков школ»[637].

До войны в Ленинском районе проживала 201 000 человек. К весне 1942 г. эта цифра сократилась ровно в десять раз[638].

Итоги участия жителей района в кампании по уборке города в устах первого секретаря Ленинского райкома звучали (спустя два года) так: «На очистку города выходило до 21 тыс. одновременно. <…> Явка всегда превышала наши ожидания»[639].

Подводили итоги первой блокадной зимы и в горкоме ВКП(б).

5 марта 1942 г. заведующий инструкторским отделом и инструктор направили на имя четырех секретарей горкома на трех страницах «Справку о состоянии политико-массовой работы в домохозяйствах» двух районов Ленинграда, но – по тексту – она касалась и остальных районов города[640].

Авторы справки, ни словом не упомянув, в каких условиях выживали ленинградцы, констатировали, что в период декабря 1941 – января 1942 гг. эта работа «резко ослабла, а во многих домохозяйствах совершенно прекратилась. Собрания среди населения по различным хозяйственно-политическим вопросам и по вопросам текущего момента, а также беседы и читки газет, как правило, не проводятся. Собрания коммунистов и комсомольцев по месту жительства не созываются. Стенные газеты, боевые листки и бюллетени в большинстве домов не выпускаются. Помещения красных уголков находятся в запущенном состоянии (нет света, холодно, грязно и т. д.).

Райкомы ВКП(б) политорганизаторами руководили от случая к случаю. Значительную часть их растеряли. <…> Оставшаяся часть политорганизаторов семинаров и инструктажей в райкоме не проходит, а сами [они], как правило, прекратили работу с населением. <…>

Большинство партийных организаций предприятий и учреждений в прикрепленных домохозяйствах политико-массовой работы не проводили, не контролировали работу агитаторов и беседчиков <…> внимание коммунистов не направляли, а многие и сейчас не направляют на активное участие в хозяйственной и общественной жизни дома. Партийные и хозяйственные руководители предприятий и учреждений сами с докладами в домохозяйствах не выступают, бесед с населением не проводят. <…>

Однако, положительный опыт работы с населением не становится достоянием большинства домохозяйств и предприятий районов».

Через четыре дня бюро горкома вынесло постановление по этой справке. Документ из трех пунктов, все традиционно: «Признать…», «отметить, что…», «обязать райкомы…»[641].


«Я все время старалась ходить. <…> Искала в разрушенных домах чего-нибудь. Если находила из вещей, носила их»[642].

В начале апреля 1942 г. районными органами власти были закреплены предприятия за конкретными домохозяйствами и домами[643].

За домами с № 1 по № 20 по Бумажной улице, № 2 на Березовом острове, № 1/29, 3 и 9 по Нарвскому проспекту закреплялась артель «Швейник» № 2. В документах военного времени она называлась «швейная фабрика № 2», располагалась на Калинкинской площади (дом № 3/5), в марте 1942 г. на ней работало около 200 человек. Домами четной стороны Лифляндской улицы занимался завод имени Степана Разина, № 13 и № 15 Молвинской улицы – завод Резиновых технических изделий. Объединение «Металлист» курировало пять домохозяйств Нарвского проспекта. За домом № 154 по Обводному каналу приглядывал Рыбокоптильный завод. За пятью жилыми домами Сутугиной улицы – комбинат «Советская Звезда».

18 апреля 1942 г. райисполком на свое заседание отдельным вопросом вынес: «О парке Культуры и Отдыха им. I-е Мая»[644].

Пункт первый решения гласил: «Признать нецелесообразным дальнейшее существование парка Культуры и Отдыха им. 1 Мая как самостоятельной хозяйственной единицы».

Другими пунктами территория парка передавалась в «эксплуатацию» Конторе коммунального обслуживания «на правах открытых садов общественного пользования». В связи с чем предписывалось расходы Конторы «производить в пределах ассигнований из районного бюджета»

«на операционные расходы по озеленению района». Райфинотделу надлежало произвести расчеты с работниками парка «в связи с его ликвидацией», директору Конторы – в срок до 1 мая «произвести элементарную уборку и навести порядок на территории парка».

Этим же решением «для учета имеющихся в парке основных средств (зданий и сооружений) инвентаря, оборудования, материалов и др. материальных ценностей» создавалась комиссия из пяти человек. В нее вошли, кроме директора Конторы, представители парка, районных отделов народного образования и финансового, а также детского дома.

22 апреля, не дожидаясь, когда все списки инвентаризованного в парке комиссией будут предоставлены в райисполком, была начата передача инвентаря парка другим организациям. В этот день решением райисполкома Отделу социального обеспечения передавалось: «стульев разных – 30, штор на окна – 8, два канцелярских шкафа, три письменных стола, пять бухгалтерских счетов и пять графинов, десять стаканов, четыре ковра, одна „столовая салфетка“, четыре письменных прибора и две вешалки»[645].

27 апреля «во временное пользование» дошкольному районному детскому дому отошел «весь имеющийся мягкий инвентарь»: вафельные полотенца, белая, красная и зеленая материи, скатерти, детские одеяла, простыни, халаты и миткаль.

Кроме этого, детский дом из инвентаря парка получал «олово для лужения посуды», детские настольные игры и велосипеды, диваны, столики и вату медпункта, стаканы, «машинку для стрижки волос», ковры, «портреты», баки для воды, мыло, умывальники, ведра, шезлонги и посуду [646].

В течение мая 1942 г. двумя решениями райисполкома из инвентаря парка передавалось во временное пользование для организации столовых: школе № 274–200 стульев и госпиталю № 94 – 100. Районный детский дом получал «физкультурные костюмы»[647].

В июне того же года с помощью предоставленного Трестом очистки автотранспорта по адресу: Нарвский пр., 9 очищали «выгребной колодец»[648]. Напротив дома, на пустыре, «Водоканал» запланировал пробурить одну скважину для пожарных гидрантов.


«Когда потеплело, в дело снабжения горожан книгами включились газетные киоски. Город не мог себе позволить роскошь проводить подписку на газеты или доставлять их с Большой земли, но какие-то запасы книг остались с довоенной поры. Так, в блокадных киосках появился четвертый том собрания сочинений Шекспира, очевидно довоенное подписное. <…>

В газетных киосках продавалась не только сатирическая литература. Так, например, была выпущена приключенческая серия в мягкой обложке „Тайна профессора Бураго“[649]. Чего только там не было нагорожено. Шпионы, разведчики, таинственные незнакомцы»[650].


Решение о возобновлении пассажирского трамвайного движения Ленгорисполком принял 11 апреля 1942 г. Начало движения трамваев устанавливалось в 6 час. 30 минут утра, окончание движения – 21 час. 30 минут.

«Сегодня увидел в городе первые пробные вагоны. От волнения чуть не заплакал» (И.В. Назимов, 14 апреля 1942 г.) [651].

Не дожили до этого дня, скончались в первую блокадную зиму работники трамвайно-троллейбусного управления – слесарь Александр Федорович Дементьев, (проживавший по адресу: Нарвский пр., 23/2) и уборщица вагонов Нина Игнатьевна Белая (Промышленный пер., 12)[652].

Трамваи по пяти маршрутам вышли 15 апреля[653] с кондукторами и довоенной стоимостью проезда – 15 коп. (контролеров на городской общественный транспорт ввели с 12 апреля 1945 г.).

Маршрут номер «9» начинался от кольца на 2-м Муринском проспекте и заканчивался на площади Стачек.


«Я, конечно, с утра была у Нарвских ворот на кольце маршрута № 9. Кое-как втиснулась в трамвай, столько было народу. Но мое впечатление от поездки испортила впереди стоявшая женщина. Она была в бывшей белой косынке и с ее волос и с косынки падали насекомые. Я очень боялась, что они упадут на меня»[654].


Трамвайные пути в начале Лифляндской улицы пришли в негодность после артиллерийского обстрела 23 июня 1942 г. В статье заведующего Трамвайным музеем ГУП «Горэлектротранс» перечислены открытые трамвайные маршруты с 15 апреля 1942 по январь 1944 г. Маршруты № 8 и № 31, которые до осени 1941 г. шли по Лифляндской улице и улице Калинина, не указаны [655]. Регулярное движение трамвая от Нарвских ворот до Кировского завода открылось в конце марта 1944 г.[656].

Исполком Ленгорсовета своим решением от 22 апреля 1942 г. обязал «всех без исключения граждан», имеющих велосипеды, перерегистрировать их в срок до 1 мая 1942 г. Виновные в нарушении решения Исполкома могли подвергаться административному наказанию в виде лишения свободы сроком до 6 месяцев[657].


Конец лета 1942 г.

«Недалеко от улицы Циолковского, тогда Таракановки… сгрузили огромную гору щебня. А в щебенке всегда можно отыскать камешки кремния, а если по такому камешку чиркнуть куском напильника, то при удаче можно получить сноп искр, что в сочетании с фитилем позволяло заиметь почти „Ronson“ (американская зажигалка суперкласса), правда в блокадном исполнении. Комплект из жестяной коробки, куска кремния, куска напильника и чем-то пропитанного фитиля поставлялись в армию и служили для рядового и иным способом обзавестись трофейной или отечественной зажигалкой. Основой советской зажигалки была гильза винтовочного патрона»[658].


В сводке о ходе соревнования районов города на лучшую и безаварийную эксплуатацию жилых домов по состоянию на 21 декабря 1942 г. Ленинский район, по числу домов, «не имеющих воды», оказался на первом месте – 213. Число «утепленных домов» в районе составило 84,9 %, а «число действующих красных уголков в проц. к плану» – 94,7 %[659].

Не будем забывать, что жильцам, несмотря на блокадные условия, продолжала начисляться квартирная плата в неизменном объеме. И я не встретил в просмотренных архивных документах не только решений, но даже фактов обсуждения вопроса на уровне райисполкома о снижении или временной отмене квартирных платежей. Наоборот, исполком напоминал главам домохозяйств не только об отсутствии в большинстве из них «оперативного учета» фактически проживающих квартиросъемщиков, но и о недоимках по квартплате и настоятельной необходимости ее погасить (например, общая задолженность по квартплате по Ленинскому району на середину апреля 1942 г. составляла «в месячном исчислении» 250 %)[660].


«Как ни странно, ленинградцы времен блокады очень сочувственно относились к нашим меньшим братьям. Я запомнил, как в августе 1942-го мы шли с огородов „Красного треугольника“ и как одна мамина сотрудница несла с огорода часть урожая брюквы. Напомню, в понятие урожая входила и ботва[661]. <…>

Недалеко от входа в сад Первого мая оказалась подвода с лошадью, и та сотрудница подошла к лошади и стала кормить ее ботвой»[662].


И.В. Назимов, запись в дневнике за 19 июля 1942 г.:

«За 500 рублей у нас в городе сейчас можно купить шикарную обстановку на всю квартиру. Получилось это в связи с массовой эвакуацией. Я купил за 20 рублей граммофон с десятью пластинками, хороший комод за 50 рублей.



Предметы домашней обстановки блокадной поры. Музей «Нарвская застава». Фото автора. 2015 г.


Шкаф за 100 рублей никто не берет (цена его в магазине 470 руб.). Кожаный диван – 100 руб. Деньги имеют большой вес»[663].

«Нас, пацанов, на первую треть Нарвского проспекта, до дома № 11 в том 1942 году было всего четыре человека: я, Олег Лавров и Женя Ерофеев со своим младшим братом. <…>

Промышленность, особенно в военное время, требовала огромное количество металла, а война его еще в больших количествах поставляла[664]. Нас интересовали как раз эти поставки. Правда, добыча военизированных игрушек была сопряжена с некоторыми неприятностями. На территорию в несколько гектаров[665] полагалась сторожиха, пожилая женщина, вооруженная малокалиберной винтовкой, из которой она и палила по нам, если мы попадались ей на глаза. Её стрельба имела, скорее, психологический характер, но однажды она все-таки попала одному знакомому в мякоть ноги, чуть выше колена. Пуля была нами благополучно выдавлена, и никаких последствий этот инцидент не имел. Но зато мы притащили в наш тайник во дворе дырявый алюминиевый бидон и набили его нашими сокровищами. Там были 12 гранат РГД-33 (пустышки, собранные из бракованных узлов) и одна РПГ-40, противотанковая граната образца 1940, которая была также пустышкой.

Кроме этих муляжей, в том же бидоне хранились невесть откуда добытые винтовочные, пистолетные, револьверные патроны и много артиллерийских порохов разного вида <…>

В нашей коллекции предметом особой гордости был немецкий 50 мм миномет, который мы ухитрились незаметно пронести с Теньтелевки[666], это чуть больше расстояния от нашего дома № 9 по Нарвскому проспекту до Кировского исполкома.

Следующей великой забавой было забрасывать в костер выше перечисленные патроны. <…>

Пользовалось популярностью еще одно изобретение: из винтовочного патрона вынималась пуля, отсыпалось чуть-чуть пороха, пуля пропихивалась в гильзу и порох высыпался снова в гильзу, поверх пули. Новое устройство готово к действию. Остается установить гильзу и поджечь порох»[667].


5 мая 1942 г. Кировский райисполком утвердил список площадей и улиц, подлежащих очистке в текущем году. В 1-й категории оказалась Нарвская площадь (5398 кв. м), во 2-й – участок улицы Калинина, у домов № 31 и № 44[668].

Ателье № 2 Ленпромодежды (Нарвский пр., 3/5) в октябре-ноябре 1942 г. принимало в среднем по 3–4 заказа в день [669].

Приближалась зима, и в повестке дня районных властей вновь встал вопрос о местах складировании убранного снега и сколотого льда.

24 октября 1942 г. заместитель председателя Ленинского райсовета и управляющий районным отделом коммунального обслуживания направили в Ленгорсовет письмо с просьбой внести на утверждение городского Исполкома «следующий список улиц и площадей, на которых разрешается оставление снега в штабелях и места чистого снега и сколки» «в зимнем сезоне» 1942/43 гг. Среди мест свалок значились: нечетная сторона Обводного канала от Варшавского моста до Лифляндской улицы (для свежевыпавшего снега), весь Бумажный канал (для такого же качества снега и сколотого льда), площадь Стачек и стадион «Каучук». В списке двенадцати улиц и площадей, «на которых разрешается оставление снега в штабеля», улицы – Бумажная, Сутугина и Лифляндская[670].

В ноябре снег устоялся, но ситуация с уборкой снега (и тем более его складирования в утвержденные горисполкомом «места») стала напоминать аналогичную прошлогодней.

Исчерпав собственные организаторские ресурсы и не рассчитывая уже на «силу большевистского слова» у политорганизаторов и комиссаров домохозяйств по привлечению горожан к уборке снега во вторую блокадную зиму, советские районные руководители подключили милицию.

Милиция начала с глав домохозяйств.

Из многостраничного^ доклада по вопросу уборки снега начальника 3-го отделения милиции председателю Ленинского райисполкома, 3 декабря 1942 г:

«Управхоз (указаны фамилия, инициалы, адрес. – В. Х.) снег не окучивал в течение 2-х суток и не обеспечил дворников уборочным инструментом. Оштрафован на 175 руб…». (Управхоз отвечала: «Это я дура Вам попалась на глаза, а старые управхозы от Вас скрываются».) «Управхоз <…> 3 суток не окучивала снег и когда ее вызвали в отделение, то удивилась, а я думала, что как и прошлый год не надо убирать»[671].

Но и у начальника отделения милиции не сложилось в борьбе со снегом. И воззвал он тогда (в письменном виде) к самому председателю городского исполкома П.С. Попкову: «Прошу Вас воздействовать на управхоза ПАВЛОВУ и понудить [ее] к своевременной уборке снега» [672].


«После прорыва блокады в Ленинграде начал постепенно налаживаться быт. И вот по чётной стороне Обводного канала восстановили трамвайное движение. Теперь к великой радости от Нарвского проспекта до Балтийского вокзала можно было доехать на трамвае. Маленький кусочек пешком по ул. Розенштейна – и я в школе.

Однажды в трамвае ко мне обратилась женщина:

– Мальчик, ты учишься?

– Да!

– У вас в школе есть медпункт?

– Конечно!

– Обратись туда, я врач, мне кажется – у тебя желтуха…

Позже я перебирал возможные варианты заражения инфекционным гепатитом, так по-научному называется то, что в просторечии, за пожелтевшие белки глаз, называется „желтухой“. На первом месте была совместная трапеза с крысами. Нам в школе выдали по куску повидла. Шматок размером со спичечный коробок был положен на порцию хлеба. Но это уже не был хлеб 1941–1942 годов, это был хлеб после прорыва блокады. Если что и было туда подмешано, то это, скорее всего, была пшеничная мука – булку в январе 1943-го мы еще не получали. Шансы заболеть желтухой, поев хлеб или повидло, которыми лакомились крысы, были достаточно высоки.

Но был еще один кандидат на источник заражения, это был кобчик. Имеется ввиду не рудимент хвоста, последние четыре сросшиеся позвонка, а настоящий красавец, представитель отряда ястребиных, в пестром оперении и с носом крючком. Какими судьбами его раненого занесло в блокадный город, неизвестно.

Он добрался у меня за пазухой от школы до дома, где я предоставил ему и стол и дом.

Через несколько дней у меня пожелтели глаза, и по совету врача я отправился в медпункт. Медсестра сразу повела меня в больницу…»[673].

* * *

«В начале марта [1943 г.] мы, молодое поколение, решили, что пора отправляться за трофеями. Для того чтобы отвадить таких, как мы, от поиска приключений на свою голову, власти, не мудрствуя лукаво, протянули вдоль шоссейных дорог одну нитку колючей проволоки и метров через 25–30 повесили таблички „МИНЫ“.

Отлично понимая, что мин там может и не быть, мы подлезали под проволоку и направлялись к противотанковому рву с контрэскарпом. Для того чтобы уменьшить риск подрыва, мы шли гуськом, меняя ведущего шагов через пятьдесят.

Нашей целью были советские землянки, вход в которые был расположен на полке контрэскарпа. В одной из землянок нашли цинки с патронами и карабин. <…> Для начала мы постреляли из карабина. Наконец мы приступили к главной цели нашего путешествия, – добыче патронов. Для этого мы принялись отдирать припаянные крышки от ящиков, потрошить картонные пачки и набивать карманы патронами. <…>

Следующей находкой были бронежилет, полусгнивший валенок с остатком ноги в нем и снайперская винтовка. Поскольку она была найдена под Пулковскими высотами в подсобном хозяйстве среди взрослых, трехлинейку пришлось оставить»[674].


В летние и осенние месяцы 1943 г., как сообщается в «Летописи блокады», школьники Нарвской заставы собрали и сдали на пункты сбора металлического лома 5000 кг снарядных осколков [675].

6 мая 1943 г. Исполком принял решение «О мероприятиях по сохранению зеленого фонда г. Ленинграда». Кроме текста решения, были опубликованы и три приложения к нему в виде инструкций: по оздоровлению зеленых насаждений на территории Ленинграда, «о сохранности зеленых насаждений и садово-паркового оборудования в садах и парках, отводимых под огороды» и «по засыпке траншей и „щелей“, находящихся на территории садов и парков г. Ленинграда»[676].

В решении указывалось, что «в результате отсутствия внимания и элементарных мер по уходу за зелеными насаждениями со стороны» – далее перечислялись «стороны» – «наиболее ценные сады и парки г. Ленинграда находятся под угрозой полной гибели». Перечислены 25 садов, скверов и парков отдыха (с добавлением «и другие»). И среди них – «быв. Екатерингофский парк».

Так как констатировалась «угроза полной гибели», то все три инструкции загружены запретами, регламентами и рекомендациями, обязательными к исполнению.

Например: «Ограждение участков, отведенных под огороды, в садах и парках общественного пользования воспрещается».

«Под огороды могут быть отведены газоны, на которых нет древесно-кустарниковых насаждений» – в случае же посадки овощей на цветочных клумбах и рабатках «сохраняется рисунок и подбор колеров, утвержденных садово-парковым сектором» Управления коммунального обслуживания Исполкома.

«При обнаружении оголенных поврежденных корней деревьев и кустарников произвести обрезку острым инструментом поврежденных концов этих корней, с замазкой мест среза садовой замазкой или смолой»[677].

Воспрещалась засыпка траншей строительным мусором, кирпичом, булыжником, металлическими предметами (даже в том случае, если эти предметы были извлечены при рытье этих траншей).

И только спустя год после начала кампании по развитию индивидуального огородничества одна из инструкций рекомендовала: «При наличии на огородных участках деревьев и кустарников посевные гряды устраиваются не ближе 2,5 м от стволов взрослых деревьев и не ближе 1 м от кустарников и молодых деревьев».


21 июля 1943 г. решением Исполкома «О заработной плате дворников города Ленинграда» разрешалось ее в размере 200 рублей выплачивать дворникам, работающим в домохозяйствах, расположенных на улицах, перечислявшихся в «Приложении 1». В частности, на проспекте Газа, Нарвском проспекте и Нарвской площади, в домохозяйстве № 218, располагавшемся на Сутугиной улице (д. № 9)[678]. Все остальные дворники получали по 150 руб.

В 2-3-4-этажных кирпичных жилых домах «Советской Звезды» (по Лифляндской улице) в период с 8 сентября 1941 г. по 25 мая 1943 г. более чем наполовину пострадали крыша, окна и система электроосвещения. Наполовину – водопровод и отопительная система. Менее чем наполовину пострадали перегородки, перекрытия, полы, канализация, лестницы, двери, наружная и внутренняя штукатурка. Практически не пострадали фундаменты зданий [679].


«Однажды приехала домой, а моя комната разбита. Ночевала у подруги. Потом мне дали 7-метровую комнату на первом этаже – четыре стены и все. Люди дали мне кровать, стол, стул. Вот так я начала жить.

В 1943 году наградили меня медалью„«За оборону Ленинграда“, а в 1946 году медалью „За доблестный труд 1941–1945 гг.“»[680].


Военнослужащие и члены их семей, проживавшие (для примера) на Нарвском проспекте, обращались в Отдел обеспечения райисполкома с письмами или заявлениями о предоставлении иной жилой площади или материальной помощи. По одному документу весны 1943 г., жена военнослужащего получила ордер на двухкомнатную квартиру 18 кв. м в доме на том же проспекте. Другой женщине дважды оказана материальная помощь в размере 50 и 75 руб., с добавлением: «Взят ордер на дрова. Будет обеспечена доставка их»[681].

28 сентября 1943 г. Ленинский райком партии и исполком выпустили «однодневный бюллетень», посвященный подготовке жилого фонда района к зиме[682].

Из текста бюллетеня узнаем, что, «несмотря на тяжелые условия <…> недостаток рабочей силы и отсутствие необходимых материалов, как-то: толя, смолы, фанеры и гвоздей», домохозяйство № 177 (объединявшее пять домов по четной стороне Нарвского проспекта), «сумело досрочно подготовить свое домохозяйство к зиме и сдать его приемочной комиссии с хорошей оценкой». Глава домохозяйства Д.М. Титов «хозспособом отремонтировал водопровод и канализацию, пустил воду в 6-ти строениях, отремонтировал кровлю 6,050 кв. м заплаточным и сплошным покрытием». Отмечена работа дворников Антуховой и Веникотной и водопроводчика Комарова. Хорошо провело подготовку к зиме домохозяйство № 178 (Нарвский пр., 24/2), возглавляемое Д.И. Кубасовым.

Управхоз домохозяйства № 218 (Сутугина ул., 9) А.А. Ворончихина «так организовала труд штатных работников, что, несмотря на наличие сильных разрушений кровли после артобстрелов, сумела отремонтировать и сдать домохозяйство досрочно». Дворник Пломберг «работала, не считаясь со временем и усталостью на ремонте кровли и успевала учиться на краткосрочных курсах печников, окончив которые с отличной оценкой, получила специальность печника». Жилец дома А.С. Сафронов отремонтировал и восстановил в домохозяйстве электропроводку.

Первый снег в городе выпал 13 ноября. В начале декабря пришли слабые, но постоянные морозы – два-пять градусов ниже нуля.


«Нашли с подругой где-то в развалинах коньки с ботинками, а они размером выше сорокового. Привязали их к ногам мотком веревок – и катаемся по заледенелому Промышленному переулку» (З.П. Кузнецова).

* * *

«Мурцовка – вода, уксус, лук, хлеб – такую смесь употребляли после снятия блокады. Это вкусно, но портились зубы и желудок. Летом ели лебеду, крапиву, одуванчики, хвою»[683].


Из постановления Ленинградского горкома ВКП(б) о производственном плане мероприятий пищевой промышленности на ноябрь месяц 1943 г.[684] утверждался план выпуска продукции, перечислены 52 «номенклатуры» товаров и их объемы. Были указаны – помимо хлеба, мяса и макаронных изделий – печенье, конфеты, колбасные изделия, костная мука, дрожжи и галеты из белковых дрожжей, рыбные консервы, уксус, пиво, фруктовые эссенции, студни мясной и костный, белковые котлеты (6 млн штук), желатин, солодовое и растительное молоко, олифа натуральная, глюкоза для медицинских целей, подсолнечное масло, мыло хозяйственное и туалетное, табак курительный.

В перечень включены также: кефир (800 т), сырки творожные (11 т), кофе натуральный (50 т), мороженое (100 т), суфле (200 т), «Вафли с повидлой» (5 т), кисель и желе соево-молочные (75 т) и др.

К концу 1943 г. различные предприятия, организации и артели инвалидов труда и Великой Отечественной войны продолжали выпускать товары для повседневного обихода, и ассортимент товаров уже отличался от товаров конца 1941 г.

Так, в «Плане выпуска важнейших изделий широкого потребления по промкооперации на III квартал 1943 года» значились, помимо ведер, чайных ложек, висячих замков, напильников, ватников, шаровар, гимнастерок курток и рукавиц, следующие товары: рукомойники, крашеные тазы, верши для ловли мышей и крыс, гуталин, «блузки дамские», «одеяла разные», «комбине дамские», школьная обувь, босоножки, свитера, футболки, «гребни частые», шпильки, зажимы для волос, кипятильники и «ножи для уборочной кампании»[685].


Глава 8
«Начали исчезать целые улицы и переулки»


Название главы взято из текста воспоминаний К.В. Говорушина: «Немного легче стало добывать топливо после того, как разрешили разбирать на дрова деревянные дома. Постепенно… начали исчезать целые улицы и переулки»[686].

Действительно, в годы блокады исчезли «деревянная» Молвинская улица и деревянные строения парка имени 1 Мая, мало что оставалось к концу войны от «деревянных» улиц Калинина, Бумажной, Промышленной и набережной Бумажного канала. Разобрали деревянные дома Нарвского проспекта.

На начало войны Молвинскую улицу (за исключением одного дома у Бумажного канала) составляли деревянные жилые и нежилые строения 1841–1916 гг.: окруженные заборами одно– двухэтажные дачи (бывшие), флигели, службы, а также сараи, курятники, хлева (и небольшие огороды).

Всего на 1940 год на этой улице располагались 26 строений[687].


Молвинская ул., 10. Фото 1912 г.


На четной стороне Лифляндской улицы – 2 двухэтажных жилых деревянных дома. Деревянными были более половины жилых домов Бумажной улицы. Особо выделялся (у Бумажного канала) двухэтажный дом с бельведером постройки середины 1810-х гг., более известный как «Дача Сутугина»[688].

Немало жилых деревянных строений располагалось на набережной Бумажного канала [689]. По фотографиям 1927 г. улицы Калинина[690] на ней находилось три каменных жилых дома – № 15, № 38 и № 47, почти все остальные – двухэтажные деревянные (с полуподвальным этажом или без него), включая комплекс 1-го жилого городка всесоюзного объединения «Экспортлес» постройки 1920-х гг.


Библиотека-читальня в парке имени 1 Мая. Фото второй половины 1920-х гг. Музей «Нарвская застава»


В самом парке имени 1 Мая деревянными были: открытая эстрада-театр, танцевальный и шахматный павильоны, библиотека-читальня, летний кинотеатр, кафе, карусели, качели, киоски, хозяйственные и служебные строения.

Отдельные деревянные строения разбирали в городе в связи со строительством в августе-сентябре 1941 г. деревянно-земляных оборонительных сооружений.

Вопрос, когда исчезли деревянные постройки в парке «Екатерингоф» и у Бумажного канала, так или иначе затрагивался в историко-краеведческой литературе последнего десятилетия. «Старожилы помнят» – «в дни блокады»[691]. В одной своей монографии, ссылаясь уже на архивные документы, я сформулировал аналогичное предположение (ибо прямых доказательств в то время еще не нашел) [692].

В последней по времени издания книге, используя, главным образом, воспоминания главного архитектора

Ленинграда Н.В. Баранова, я высказался более определенно, но без дат[693].

Сейчас я имею возможность указать не только даты, но и номера домов.

Но вопрос о разборке конкретных деревянных строений на дрова в годы блокады оказался (и был) гораздо, на порядок, шире.

Правильность решений о разборке сомнений не вызывает. Но одновременно возникают вопросы, на которые, считаю, ответить необходимо.

В первые сентябрьские дни 1941 г. началось выселение граждан, проживавших на территории от района Автова вплоть до улицы Возрождения. Сотни деревянных домов в Автове-I, Алексеевке, Вологодско-Ямской слободе, по проспекту Стачек опустели. Аналогичная ситуация была в южной части Московского района. Пустели деревянные жилые дома в Кировском и Ленинском районах в связи с мобилизацией, эвакуацией, гибелью или смертью жильцов. А совместное решение Исполкома и горкома ВКП(б), разрешавшее разборку деревянных домов, последовало только 24 декабря 1941 г. Или считали, что в случае начала уличных боев в Ленинграде деревянные дома послужат хоть кратковременными, но огневыми точками? Или у руководителей города преобладало, не убывая, то оптимистическое чувство, которое (очень точно) выразила в своем блокадном дневнике Елена Мухина за 21ноября 1941 г.: «Все говорят, и радио только об этом и говорят, что скоро мы отбросим врага от Ленинграда, что теперь осталось недолго. А как враг будет отброшен, в Ленинград прихлынут живительные потоки продовольствия»[694].

Проще говоря, насколько своевременным было решение о начале разборки деревянных домов на дрова в первые месяцы блокады? Или, как водится, спохватились, когда весь город в буквальном смысле замерз?

Насколько оказались подспорьем для отопления жилых помещений ленинградцев (прежде всего – их) дрова, полученные в результате разборки домов?

Неужели никого до 10 декабря 1941 г., кроме главного архитектора города, не осенило (выражение самого Н.В. Баранова) начать разборку деревянных строений в парках отдыха и на опустевших от жильцов прифронтовых улицах?

Как и положено, в начале исследования тех или иных вопросов я ознакомился с изданными источниками. И прежде всего с некоторыми публикациями и исследованиями последних лет, полагая, что в них смогу найти если не «новое прочтение» проблем топливного обеспечения блокадного Ленинграда, то хотя бы ранее не известные факты.

Лучше бы не знакомился.

Два примера.

Открываем книгу «Блокада. Трагедия Ленинграда». По тексту – декабрь 1941 г. Читаем: «Почти месяц ленинградцы обогревали свои промерзшие квартиры (а в конце октября, в ноябре? – В. Х.), превращая в дрова книги и мебель. И вот наконец Ленинградский горисполком разрешил разбирать на дрова деревянные дома и другие строения.

Сбор дров превратился для замерзающих ленинградцев в одно из главных повседневных занятий (хорошо, что не написали хобби. – В. Х.). Горожане ежедневно выходили на улицы города с топориками (? – В. Х.) и ножами, чтобы набрать доски и щепу для домашних печек. За время блокады на дрова было разобрано 9192 деревянных домов»[695].

Согласование окончаний слов деревянных и домов оставлено по тексту.

У неискушенного читателя, прочитавшего вышеприведенное, возникает следующая картина. Ленгорисполком все не решался, оттягивал, просчитывал альтернативные разрешению разбирать дома варианты, пребывал в сомнениях, но, наконец, все же решился. И вот «замерзающие ленинградцы» с кухонными топориками и ножами строгают доставленные на улицы города бревна и охапками набирают доски.

Как авторы-составители высчитали количество разобранных домов с такой точностью, не ясно. Сноска на первоисточник не приведена.

Чтение автореферата кандидатской диссертации[696], содержательная часть которого исполнена в лексике газетных передовиц восьмидесятилетней давности, я закончил на фразе: «Все попытки врага морально и психологически разоружить ленинградцев не достигли поставленной цели» [697].

Государственной и партийной деятельности П.С. Попкова посвящена диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук[698].

Соискатель начинает параграф 3.2.5. «Изыскание топливных ресурсов, мероприятия по улучшению жилищно-коммунальной сферы городского хозяйства Ленинграда» главы «Руководство Ленгорисполкомом в условиях блокады» так: «В блокированном Ленинграде многое делалось и для маленьких жителей города. В тяжелых военных условиях Ленгорисполком организовывал детские новогодние елки…»[699].

Далее автор пишет: «Городское руководство только к середине 1942 г. перешло к осознанному планированию»[700]. То есть, по логике, до указанной даты руководство городом осуществлялось хаотично и неосознанно (или бессознательно). Хотя, если вдуматься, рациональное зерно здесь есть.

Встрече П.С. Попкова с главным архитектором Ленинграда Н.В. Барановым 10 декабря 1941 г. посвящены в диссертации три предложения, во втором сказано: «Было решено разобрать на дрова те незврачные постройки, которые не вписывались в Генеральный план, а также поврежденные сооружения, признанные нецелесообразными для восстановления»[701].

Комментировать считаю нецелесообразным. Скажу лишь, что при прочтении этой кандидатской диссертации неоднократно возникало ощущение, что учебную дисциплину «История КПСС» отменили не два десятилетия назад, а в конце прошлого года.

П.С. Попков, жизнь которого оборвалась в 1950 г., написать книгу о блокадной поре не успел и воспоминаний не оставил.

Тогда я обратился к книге его заместителя по Исполкому Ленгорсовета и главы городской плановой комиссии Исполкома с января 1940 г. Н.А. Манакова[702]. Тем более что в аннотации указано: «Основой для книги послужили архивные материалы и личные наблюдения автора».

На самом деле, из этого предложения верна (в определенной степени) только первая часть: встречаются сноски на дела двух ленинградских архивов. А вот «личные наблюдения» прослеживаются с большим трудом.

Ответить на вопрос, каков был «замысел автора» при написании книги, позволяет ознакомление с личным делом Николая Александровича Манакова.

В июне 1948 г. Н. А. Манаков утвержден в должности первого заместителя председателя исполкома Ленгорсовета. 30 июня того же года в Ленинградском государственном университете состоялась защита диссертации Н.А. Манакова «Хозяйство и быт осажденного Ленинграда» на соискание ученой степени кандидата экономических наук[703].

То есть основой книги явился текст кандидатской диссертации 1948 г. с ее редактированием автором и, как минимум, работниками издательства в духе, соответствии и согласии с решениями ХХ и XXI съездов КПСС [704].

В отличие от директора парка имени 1 Мая, Н.А. Манаков был профессионалом. Выходец из крестьян Архангельской губернии, окончил сельскую школу, рабфак Ленинградского технологического института, торговый факультет Института народного хозяйства имени Ф. Энгельса и аспирантуру Института советской торговли. Специальность – экономист. С сентября 1931 г. – старший экономист Плановой комиссии Исполкома Ленгорсовета, через семь лет стал ее председателем[705].

В годы войны награжден орденами Красной Звезды и «Знак Почета» и медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг…»[706].

Приведу отрывки из книги Н.А. Манакова, одновременно давая краткие комментарии. Отрывки объемны, но они дают представление, что можно почерпнуть из считающегося «фундаментальным» издания по истории блокады Ленинграда по рассматриваемому вопросу.


«В процессе организационной перестройки складывались новые черты руководства хозяйством: строжайшая дисциплина, оперативность, маневренность и инициатива в исполнении заданий, уменье быстро найти выход из любых хозяйственных затруднений. <…>

Фронтовые блокадные условия видоизменили формы коллективного руководства. <…>. Из 25 членов Исполкома Ленгорсовета была выделена „четверка“ в составе председателя и трех заместителей председателя исполкома. Обычно по ночам они рассматривали возникавшие за день злободневные вопросы и принимали решения, которые имели силу решений Исполкома Ленинградского Совета и проводились в жизнь немедленно»[707].


Сразу – два вопроса.

Насколько были компетентны члены «четверок» в тех областях, которыми они – по жизни или по профессии – до войны не занимались или имели о них приблизительное представление?

Что решения «проводились в жизнь немедленно», вполне возможно, но насколько позитивен был результат?

Глава «Борьба за топливо» расположилась в середине книги, после рассмотрения вопроса о развитии индивидуального огородничества весной-летом 1942 г.

«К началу войны город располагал небольшими запасами топлива. Еще в довоенные годы снабжение топливом такого крупного индустриального центра, как Ленинград, проходило с напряжением»[708].

Автор приводит данные, что промышленные предприятия, коммунальное хозяйство и транспорт Ленинграда в предвоенном 1940 г., помимо каменного угля, нефтепродуктов и торфа, израсходовали до 4,5 млн кубометров дров[709]. В начале войны, пишет Манаков, запланировали доставить в Ленинград 785 тыс. кубометров дров, поступило к 20 августа только 167 тыс.

«В первые месяцы блокады на топливо были использованы имевшиеся в городе отходы – щепа, опилки, битум, асфальт, угольная пыль, смола, пек и многое другое»[710].

«Основная масса угля находилась на топливных складах фабрик, заводов, домохозяйств, больниц и школ. Отсюда большую часть его перевезли на электростанции и важнейшие предприятия. Другие потребители стали использовать дрова».

Н.А. Манаков констатирует, что к 1 сентября 1941 г. 370 тыс. кубометров дров, находившихся на складах, могло хватить ленинградским столовым на 22 дня и электростанциям на 18 дней.

«Еще некоторым количеством дров, оставшихся с зимы 1940/41 года, располагали жители города и многие учреждения. <…> Таким образом, город мог продержаться на имевшихся запасах топлива до ноября, в лучшем случае – до декабря».

Управление лесами охранной зоны и Леспромтрест должны были в короткий срок, до конца 1941 г., отгрузить Ленинграду в общей сложности 240 тыс. куб. древесины[711].

«Такое количество дров не решало топливной проблемы, но могло в какой-то степени разрядить обстановку и позволяло дождаться поступления каменного угля, суда с которым накапливались для Ленинграда на водных путях за Ладожским озером».

В целом ряде опубликованных источников приводятся факты, не расходящиеся в датах. С 23 октября 1941 г. на Ладожском озере начались штормы. С перерывами движение судов по озеру продолжалось до 15 ноября. Весенняя навигация по Ладоге открылась в мае 1942 г. Фотография Р.А. Мазелева «Караваны с лесом плывут в Ленинград» датирована июлем 1943 г. Суда накапливались…


«В связи с тем, что запасы топлива быстро уменьшались, горком партии вынужден был 6 октября 1941 года принять постановление о проведении лесозаготовок на специально отведенных участках лесоохранной зоны[712]. <…> Ленинградцы, направленные на заготовку дров, в основном женщины и молодежь, работали в сложных условиях. Рабочие не имели теплой одежды. Почти все они впервые держали в руках топор и пилу. Слабые от недоедания, они часто не могли выполнить нормы <…> Организованные в спешке заготовительные пункты находились в стороне от дорог, не хватало транспорта и инструментов. Рабочим приходилось вывозить дрова с лесных делянок за 4–5 километров на санках. <…>

Стремясь ускорить заготовку и доставку дров, комсомольская организация города послала на лесозаготовки 2000 человек. На необжитых и неподготовленных лесных участках, превозмогая слабость от истощения, по колено в снегу, осваивали комсомольцы тяжелую профессию лесорубов. Молодежь строила временное жилье, прокладывала лесные просеки и узкоколейки.

В этих исключительно трудных условиях комсомольцы добились решительного улучшения в заготовке дров» [713].


Упоминание про прокладку комсомольцами узкоколеек, «по колено в снегу»… Или сам автор, или редакторы рукописи сделали это не случайно. Книга вышла в период освоения целинных земель, а указанный эпизод соотносился с аналогичным в настольной книге не одного поколения – «Как закалялась сталь». Л.Н. Гумилев, обращаясь к этому эпизоду из романа, заметил, что практика внезапно спохватиться (тогда, когда все это (доставка дров) можно было сделать заранее (летом)), – типичный поведенческий признак субпассионариев. К тому же, построенная корчагинская узкоколейка в дальнейшем оказалась никому не нужна.

(Если же вспомнить и другие поведенческие признаки субпассионариев и учесть, кто был во власти и около власти в годы войны, то мотивация принятия решений управленческими структурами и причины неадекватности содержания этих решений станут намного яснее.)

О «лесозаготовительной кампании» октября 1941 г. писал сотрудник Института истории Академии наук СССР В.А. Карасев (с которым Манаков в своей книге открыто не соглашался по ряду аспектов).

«В условиях суровой непогоды, без теплой спецодежды и обуви, часто в туфельках и легких пальто, ленинградские комсомолки овладевали профессией лесоруба».

«Нам нужно во что бы то ни стало заготовить 300 тыс. кубометров дров с тем, чтобы прожить декабрь-январь месяцы, иначе мы сорвем работу промышленности и заморозим большое количество зданий с центральным отоплением», – выступал (из источника неясно, перед кем) П.С. Попков. К 24 октября 1941 г. план заготовки дров был выполнен чуть более чем на 1 (один) процент[714].

Нельзя сказать, что городской Исполком в своей работе по топливной проблеме ограничивался только вступлениями своего председателя. Исполком принимал решения. Вопрос в том какие.

17 сентября 1941 г. – сразу два решения. «Об учете ресурсов дров и топливно-древесных отходов в г. Ленинграде» и «О подготовке жилого фонда к зиме».

Однако в последнем ничего не говорилось о создании каких-либо дополнительных запасов топлива при домохозяйствах. А было: отремонтировать снеготаялки, «поручить Ленжилуправлению издать специальную инструкцию по отоплению», «отеплить подвалы» и т. д.[715].

Пока писали, согласовывали и набирали в типографии «специальную инструкцию», наступил октябрь 1941 г.

«Даже при самой строжайшей экономии угля и нефтепродуктов» топлива в Ленинграде могло хватить только до ноября. Остаток дров на 1 октября 1941 г. составлял около 120 тыс. кубометров, что в мирное время не могло обеспечить и двухнедельной потребности города[716].

2 октября 1941 г. – решение Исполкома «О снабжении населения города Ленинграда дровами». «Обязать управляющего Гортопом тов. Зорикова выдать населению в октябре месяце 50 тыс. кб. мтр. дров (включая коллективное снабжение домов), распределив талоны на дрова по всем межрайонным конторам не позже 6 октября». Но «жильцам, имеющим дрова в количестве, обеспечивающем их потребность по существующим нормам, талоны на дрова в IV квартале не выдаются». Предложено «широко использовать для перевозки дров населению лошадей домохозяйств по установленной таксе»[717].

Под «существующими нормами» понимались нормы, установленные до войны.

Что касается талонов на дрова, то это не введение военного времени. Таковые существовали и в мирное время. Как они «эффективно» распределялись, более чем красноречиво повествует решение Исполкома от 15 января 1941 г.

В нем Исполком отметил, что «управляющие домами не обеспечили в IV квартале 1940 г. своевременного получения от межрайонных контор Ленгортопа талонов на дрова и недопустимо задерживали раздачу их населению и что в 1-м квартале 1941 г. выборка талонов на дрова и раздача их населению проходят также совершенно неудовлетворительно»[718].

Если таковой была ситуация в мирное время, то не стоит удивляться, во что превратилась раздача «дровяных талонов» во время военное.

Позицию районных властей в топливном вопросе можно проследить по стенограмме совещания управляющих домохозяйств Ленинского района 11 октября 1941 г. Выступил начальник РЖУ: «Характеризую в настоящий момент состояние подготовки жилых домов к зиме, надо сказать, что дело из рук вон плохо обстоит». Привел пример: «Имеются такие случаи, когда управхозы сами упускают дрова, напр., по Обводному каналу 154 – там одна организация разбирает сарай, принадлежащий домохозяйству, а управхоз и техник ушами хлопают. Такое безобразие недопустимо…».

Участники совещания задавали вопросы и получали ответы.

Вопрос: Как быть с отпуском «дров для отепления дворницких и бомбоубежищ?»

Ответ начальника РЖУ: «Нужно было при разборке чердаков некоторое количество запасти; сейчас кое-что от разрушенных домов получите..

Вопрос: «Как быть с дровами съемщиков, которые эвакуировались?.

Ответ председателя райисполкома: «Дрова эвакуированных расходовать нельзя, но на учет брать нужно»[719].

Через неделю Ленинский райисполком скорректировал и уточнил позицию по дровам эвакуированных: управхозам распределять эти дрова «среди наиболее нуждающихся»; «за дрова взимается плата согласно действующим ценам Ленгортопа»; полученные денежные средства хранятся на счетах домохозяйств. В дальнейшем (сроки не оговорены) полученные денежные средства перечисляются владельцам дров в места их эвакуации[720].

Главам домохозяйств оставалось только узнать, где в данный момент на территории СССР находится эвакуированный.

Вернемся к лесозаготовкам.

Когда стало ясно, что план Исполкома и его председателя по ним в Парголовском и Всеволожском районах провален вчистую, 20 октября 1941 г. Исполком принял новое решение – «О распределении дров, принадлежащих гражданам, временно эвакуированным из Ленинграда», предполагавшее также возможность для органов местного самоуправления – как то ни звучит цинично – еще и подзаработать.

Согласно документу, дрова передавались в распоряжение домоуправлений «для распределения их между жильцами домохозяйств», но с условием, что никто из членов семьи эвакуированных по-прежнему не проживает в комнате или квартире (откуда планируется изъять дрова). «Указанные дрова» распределяются управляющими (комендантами) домов «совместно с представителями домовой общественности». Пункт 4 решения: «Деньги за дрова должны быть внесены жильцами на текущий счет домохозяйства до получения дров»[721]. А если деньги кончились?..

Только 10 января 1942 г. последовало решение Исполкома «О прекращении начисления платы за отопление в домах, где фактически отопление не производится».


«Параллельно с покупкой дров на рынке за деньги можно было достать дрова у эвакуировавшихся из Ленинграда. <…> Кроме того, можно было дешево покупать у отъезжающих мебель. Такая мебель обходилась дешевле и выгоднее дров»[722].


Утром 19 ноября мороз на улице достиг -10 °C.

30 ноября 1941 г. Исполком принимает решение «Об отмене воспрещения пользоваться времянками».

Наступила зима. В ночь на 9 декабря на город обрушился снегопад. Люди «ходили по шпалам железнодорожных путей с мешками и корзинками в руках, выковыривали из-под снега кусочки угля, упавшие некогда с железнодорожной платформы, разгребали снег в местах недавнего хранения топлива, лазили в поисках угля по подвалам опустевших домов и школ»[723].

«Водолазы в Торговом порту поднимали со дна уголь, упавший при бункеровке пароходов»[724].


8 декабря 1941 г. Кировский райисполком утвердил список из 30 деревянных строений, подлежащих сносу по причине их изношенности в 60–70 % и невозможности «к использованию [в] дальнейшем под жилье»[725]. Из адресов два относятся к рассматриваемому нами району: ул. Калинина, 48 и Промышленный пер., 18.

Прошло более месяца, но люди продолжали выживать в этих ветхих бревенчатых строениях с перекошенными стенами, гнилыми венцами и полами. На 12 января 1942 г. по дому № 48 райисполком еще только запланировал «выделить рабочую силу для сноса»[726]. Дом № 18 не только не разобрали, но к началу мая 1944 г. в нем восстановили ясли № 192[727].

В декабре 1941 г. вязанка дров в 40 поленьев стоила 200 г хлеба.

Жителям блокадного города требовались фанера для зашивки окон, деревянные доски для гробов.

Еще в середине ноября 1941 г. городские власти проверили выполнение собственного постановления полуторамесячной давности «О производстве гробов». Результат оказался малоутешительным. Тем не менее в начале декабря управхозов обязали не допускать вывоза гражданами трупов на санках без гробов, а постовые милиционеры должны были, по инструкции, немедленно задерживать подобных нарушителей[728]. Гробы производились на трех (на весь город) предприятиях. Плановая продажа гробов населению началась с 18 декабря 1941 г. по 15 штук в день на каждый… район (!) города. Только с 9 января 1942 г. разрешили везти по территории города трупы на санках, но лишь. до ближайшего морга[729].

Но древесина-то в городе была! И топливо!

1 декабря 1941 г. заведующий транспортным отделом горкома ВКП(б) Лабут направил сразу четырем секретарям горкома письмо, которым ставил их в известность о том, что:

«На 5-й и 2-й ГЭС идут беспрерывные простои вагонов под разгрузкой (прилагаю справку). Кроме того, стоят 109 вагонов торфа <…> к разгрузке которых совсем не приступали и не думают приступать, ссылаясь на то, что неудобно разгружать <…>.

С 26.XI по 5 ГЭС стоят под разгрузкой 78 ваг. дров. Вследствие исключительно плохой разгрузки указанных вагонов, уже накопилось в ожидании разгрузки <…> всего дров – 403 вагона.

Такое положение ясно нетерпимо. На 1.XII-41 г. уже не хватает порожняка для подач под уголь и дрова»[730].

Десятки вагонов с дровами стояли на станциях «Дача Долгорукова», «Кушелевка», «Полюстрово», «Мельничный Ручей» и др.

Лабут также приложил к письму и свой проект решения «по данному вопросу».

Этим же днем, 1 декабря, датировано письмо трех должностных лиц – руководителей 3-го отделения службы движения Октябрьской железной дороги – секретарю Смольнинского райкома с копией в горком ВКП(б):

«2-я ГЭС с ноября месяца 1941 г. систематически передерживает под выгрузкой сверх сроков вагоны с углем и торфом. Эти передержки за последнее время достигли таких размеров, что стали серьезно лимитировать работу не только отделения, но и всего Ленинградского узла, причем, в особенности это относится к перевозкам топлива, требующего специального подвижного состава (гондолы, хопры), в котором ощущается острый недостаток. <…> в среднем каждый вагон простаивал сверх установленных сроков 17 часов»[731]. Слова «сверх» и «всего» выделены в тексте документа.

Перечислялись причины. Укажем некоторые. «Недостаточное внимание» этому вопросу со стороны директора ГЭС Егорова, «недостаток рабсилы», прекращение работ во время воздушной тревоги «при отсутствии фактического бомбометания»[732], «почти полное прекращение работ в ночное время», неравномерное распределение объемов («фронта») выгрузки торфа по времени со стороны Ленэнерго[733].

Решение бюро горкома «о перепростоях вагонов» на 2-й и 5-й электростанциях от 4 декабря 1941 г. (гриф «Совершенно секретно»), принятое путем опроса, было предельно лаконичным и предельно абстрактным. Словно на календаре у партийных верхов был декабрь предыдущего года.

В констатирующей части (один абзац) названа причина – «все это является результатом отсутствия должного внимания к транспортному хозяйству и разгрузочным работам со стороны директоров» электростанций. В проекте постановляющей части два пункта, каждый состоял из одного абзаца. Пункт первый обязывал директоров ГЭС «немедленно организовать своевременную разгрузку». Второй пункт, обязывавший секретаря горкома по электропромышленности и электростанциям и управляющего Ленэнерго «навести порядок на электростанциях и выгрузке топлива», перечеркнут в подлиннике грифельным карандашом[734]. Осталось только – «немедленно организовать».

Ни сроков, ни ответственных. Ни – хотя бы «по традиции» – порицания тех, кто реально повинен в создавшемся положении. Напротив – никто не виноват (из руководителей).

Этот пример «решения проблемы» не является красноречивым, он – типичен. Для тоталитарной эпохи и людей тоталитарного сознания. В чем, например, Н.С. Хрущев видел причины того, что в Вологодской области плохо растет кукуруза? Климат, отсутствие необходимого количества минеральных удобрений? Нет – низкий уровень партийного руководства. Что нужно сделать? Правильно: принять постановление. А оно – как священнодействие. Как в доантичные времена: достаточно назвать болезнь, чтобы объяснить ее причины…

«Немедленно организовать» не получилось, и кончилось тем, что в декабре 1941 г. осталась действующей одна ГЭС-1, имевшая минимальную нагрузку.

К слову, решение бюро горкома ВКП(б) «запретить использование на тяжелых погрузочно-разгрузочных работах подростков и беременных женщин» последовало только 21 октября 1943 г.; одновременно было предложено секретарям ряда райкомов «усилить партийно-политическую и воспитательную работу среди грузчиков»[735].

Решение Исполкома «Об изъятии и перераспределении излишков дров, имеющихся у населения» от 9 декабря 1941 г. предоставляло райисполкомам право «изымать имеющиеся у отдельных граждан излишки дров сверх количества, полагающегося на отопительный сезон 1941/42 года из расчета 1 куб. метр дров на 8 м оплачиваемой жилой площади». Выявленные излишки дров «перераспределяются среди населения, не обеспеченного топливом, с оплатой владельцами изымаемых дров фактической стоимости их, включая транспортные средства»[736].

В переводе на русский язык: если у меня путем арифметических вычислений оказались излишки дров, я должен не только заплатить за них, но и за свой счет обеспечить транспортировку «излишков» новому их владельцу.

Вот только тогда, когда все формы «изъятий», «распределений» и «перераспределений» истощились, «вспомнили» о сотнях пустующих деревянных домов.

Почему же этого не произошло еще в сентябре 1941-го?

Н.А. Манаков ответил на этот вопрос так:

«Быстрое истощение запасов топлива поставило город перед необходимостью использования городских деревянных строений.

Первоначально вопрос о сносе деревянных строений возник по соображениям противопожарной безопасности»[737].

И автор ссылается на приказ № 3 начальника МПВО Ленинграда от 22 июля 1941 г.

Согласно документу, руководителям предприятия и домохозяйств надлежало «немедленно снести все деревянные заборы, сараи и другие деревянные постройки, смежные с деревянными зданиями и могущие служить очагами возгорания пожаров»[738]. (Именно по этой причине решением Ленинского райисполкома от 22 августа 1941 г. разобрали деревянный дом № 24-а по проспекту Газа[739].)

С конца июля по конец ноября, судя по тексту Н.А. Манакова, вопрос о сносе деревянных строений в Исполкоме официально не поднимался.

«В декабре, расходовав свое последнее топливо, вопрос о разборке деревянных зданий встал не только как мера противопожарной безопасности, но и как средство борьбы с топливным голодом.

Первое решение подобного рода было принято относительно деревянных сооружений Лесного порта».

Порт оказался в трех километрах от переднего края обороны. «Малейшее движение на территории Лесного порта вызывало минометный огонь врага. Стало очевидным, что деревянные портовые сооружения (примерно 40 тысяч кубометров древесины), уже значительно разрушенные, будут в ближайшее время окончательно потеряны.

24 декабря совместным постановлением горкома партии и Исполкома Ленгорсовета разрешалось разобрать на дрова деревянные сооружения и здания в районах, подвергшихся разрушениям, а также ветхие жилые дома по утвержденному списку. Это должно было дать еще около 32 тысяч кубометров дров»[740].

Кажется – по меньшей мере – странным, что совместное постановление от 24 декабря, касающееся всех ленинградцев, не было опубликовано ни в последнем бюллетене Ленгорсовета за декабрь 1941 г., ни в январском выпуске 1942 г. (№ 1–2).

В «Ленинградской правде» – тоже.

Но даже если бы и было опубликовано это постановление, то как могли жители города с ним ознакомиться? Доставка газет на дом почтовыми отделениями если и не замерла совсем, то была близка к этому. О работе газетных киосков в декабре 1941 года материалов пока не найдено. Оставалась расклейка газет на фасадах и витринах.

В начале марта 1942 г. горком ВКП(б) проверил выполнение собственного постановления «О расклейке газет по городу» месячной давности. «Не выполняется». Расклейка газет не позднее 15 часов каждого дня «не организована даже в центре города». На витринах ряда домов висят прошлогодние декабрьские номера газет[741].

Снова – к дровам.

Ленинский райисполком отреагировал на решение городского исполкома 24 декабря о разборке деревянных домов почти молниеносно.

Уже на следующий день он рассмотрел подготовленный РЖУ «список домов угрозы, подлежащих сносу для использования материалов от разборки на дрова» и постановил предоставить этот список на утверждение в городской исполком[742].

В решении райисполкома ничего не говорилось, намечено ли полученные дрова распределять среди домохозяйств района.

Работа по разборке домов возлагалась на структуру с многозначительным названием «Деловой двор», куда вводилась штатная должность десятника. В целях ускорения разборки районной комиссии по трудовой повинности предлагалось «мобилизовать на предприятиях района необходимое количество рабочих по заявкам «Делового двора». Заведующему жилищным отделом райисполкома надлежало в трехдневный(!) срок обеспечить расселение жильцов из домов, «подлежащих разборке».

Сохранился интересный документ. Называется «Баланс дров по городу Ленинграду на декабрь 1941 г…». В нем перечислены только пять потребителей дров: трест «Гортоп», «трест хлебопечения» (1-й городской трест хлебопекарной промышленности), «Главресторан» (Главное управление ленинградских столовых, ресторанов и кафе), «Промышленность» (предприятия союзного и республиканского подчинения) и «Ленэнерго». У последнего на 1 декабря 1941 г. остатка дров не значилось, у Главресторана остаток составлял 3 тыс., у «промышленности» – 2 тыс. кубометров дров. На расход в декабре 1941 г. было запланировано: «Ленэнерго» – 40 тыс., «Гортопу» – 15 тыс., «тресту хлебопечения» – 14 тыс., «Главресторану» – 12 тыс. и всей «промышленности» – 10 тыс. кубометров дров[743].

Теперь самое время обратиться к книге главного архитектора Ленинграда с 1938 г. Н.В. Баранова и ее процитировать[744].

По дневниковой записи Н.В. Баранова, утром 10 декабря 1941 г. его вызвали в Смольный к председателю исполкома Ленгорсовета П. С. Попкову.

Но перед тем, как ознакомиться с это записью, укажем, что в предыдущие дни вопросов, связанных с поисками иных источников топлива, Исполком не рассматривал.

За день до встречи, 9 декабря, Исполком принял несколько решений. По «Водоканалу», «О сокращении трамвайного движения», «О сокращении норм текущего содержания по массовым расходам местного бюджета» («по всем больницам, за исключением хирургических стационаров, сократить нормы расходов» – по зарплате, «текущему дооборудованию», хозяйственные «и прочие расходы») и «Об установлении розничных цен на сыры с подморозкой, продаваемые одним сортом»[745].


Дневниковая запись Н.В. Баранова (в его книге – курсивом) передает следующий диалог:

«Закончив писать, Петр Сергеевич отодвинул блокнот, потер ладонью лоб и сказал:

– Дело вот в чем… Уполномоченный Совнаркома СССР по Ленинграду Алексей Николаевич Косыгин[746] и секретарь горкома Алексей Александрович Кузнецов поручили Исполкому в двухдневный срок подготовить предложения о том, как и где, не нанося ущерба облику Ленинграда, начать выборочную рубку крупных деревьев. Я знаю, что зеленые массивы городских садов и парков Ленинграду необходимы, но надо отапливать госпитали, больницы, детские учреждения, хлебозаводы… Для спасения жизни детей, взрослых, раненых и больных все же, очевидно, нужно пойти на некоторые жертвы!

Я почувствовал, как у меня страшно забилось сердце. Разумеется топливо необходимо, но ценой гибели парков и садов? Молчание затянулось, и я, наконец, сказал:

– Петр Сергеевич! Деревья в городе действительно сохранились, но только потому, что люди, несмотря на холод, берегут их. <…>

– Нет, нет, о вырубке сада Трудящихся[747] не может быть речи, – перебил меня Попков, – я имел в виду только частичную рубку – в других садах.

Я решился возразить.

– Но ведь сады и парки строит время. <…> Петр Сергеевич, позвольте подумать о другом решении!»

Петр Сергеевич, выпускник Ленинградского института инженеров коммунального строительства, позволил.

«– Пожалуйста, думайте, находите варианты, помните лишь одно: через двое суток конкретные предложения, обоснованные расчетами, должны лежать у меня на столе!

Давая понять, что разговор закончен, Попков встал с кресла. Встал и я, тут же вспомнив, что забыл выяснить одну весьма существенную деталь.

– Петр Сергеевич, а сколько, собственно, кубометров должны быть заготовлено?

– Не менее двухсот тысяч. Желаю успеха.

Выйдя из Смольного и направляясь на улицу Зодчего Росси[748], я напряженно думал, как найти выход. Но, как назло, в голову ничего толкового не приходило.

Недавно закончился обстрел, и где-то на юге небо подпирал огромный, медленно поворачивающийся дымный столб. И тут меня осенило! Я вспомнил, как осенью горели „Американские горы“ в саду Госнардома[749]. Но ведь в садах и парках без призора и охран находятся десятки никому сейчас не нужных деревянных построек, которые к тому же могут сгореть в любую минуту. Значит, топливо можно заготовить, разобрав многочисленные деревянные аттракционы, киоски, летние театры, рестораны и павильоны!»[750]


Представим, а если бы главного архитектора в тот день не «осенило»? И почему снизошедшее «осенение» не затронуло деревянные дома и бараки, стоявшие «без призора и охраны»?

И, как видим, речь не шла не о разборке пустовавших как минимум три месяца строений, а только о выборочной рубке деревьев.

В АПУ главный архитектор города созвал совещание части руководства и специалистов Архитектурно-планировочного управления.


Из воспоминаний Н.В. Баранова:

«Как я тогда и ожидал, предложение вырубать деревья в садах и парках у архитекторов сочувствия не встретило, и все единодушно поддержали идею разобрать пустующие деревянные здания и сооружения, только загромождавшие парки. Был составлен перечень деревянных построек на Елагином, Крестовском и Каменном островах, в Екатерингофском парке, Таврическом саду. Вспомнили и другие деревянные сооружения – стадион имени Ленина на Петровском острове, стадион Кировского завода у Нарвских ворот[751].

Сотрудники управления немедленно разошлись по намеченным к разборке объектам. <…>

Мы подготовили два варианта доклада и сделали прогноз, имея в виду разборку не только пустующих построек в парках, но и одно-двухэтажных домов, сохранившихся по окраинам города – в Старой и Новой Деревне, в Невском, Московском и Кировском районах, именно там, где, по Генеральному плану развития Ленинграда, будут располагаться новые жилые массивы».


В день, когда состоялась встреча Н.В. Баранова и П.С. Попкова, Исполком принял решение «О поступлении и расходовании фанеры в гор. Ленинграде в декабре 1941 года». Решение состояло из четырех пунктов. Пункт последний: «Дело о самовольном изъятии 4 вагонов фанеры, направленных в адрес Главлесосбыта, произведенном начальником 3 отделения Октябрьской жел. дороги – тов. Ивановым передать Транспортной прокуратуре для привлечения к ответственности»[752].

12 декабря 1941 г. «у председателя Ленгорисполкома наши предложения были рассмотрены и одобрены уполномоченным Совнаркома Алексеем Николаевичем Косыгиным.


В.Г. Федосеев. Доставка дров по Кировской площади с места слома ДОСов. 21 января 1942 г. Фрагмент


Вскоре началась разборка отдельных сооружений. Кстати, кроме дров, мы таким образом получили еще и крупные конструкции – брусья, балки, которые потом были использованы для усиления опор и потолков бомбоубежищ. Но этим мы занялись лишь с приходом тепла…»[753].

Весь день 14 декабря температура воздуха в Ленинграде не поднималась выше -20 °C.

20 декабря 1941 г. решением Исполкома «разбронировались» дровяные склады Ленгортопа. Но населению города из 19,5 тыс. кубометров планировалось выделить лишь около 7 тыс. кубометров дров [754].

24 декабря 1941 г. принято уже упомянутое постановление горкома ВКП(б) и Исполкома, разрешавшее разбирать незаселенные деревянные дома.

«Вскоре началась разборка отдельных сооружений», – пишет Н.В. Баранов.

Таким образом, чтобы разборка «отдельных сооружений» началась, понадобилось почти две недели для согласований и написания проекта постановления.

«Затем зимой 1941/42 года вновь дважды разрешалась разборка деревянных зданий, которая дала 35–40 тысяч кубометров дров. <…> Однако всего заготовленного на месте топлива оказалось далеко не достаточно, чтобы обеспечить город хотя бы до середины зимы»[755].

По архивному документу, датированному 8 июня 1942 г., в период с 1 января по 1 мая 1942 г., были разобраны:

на Березовом острове – три флигеля;

на Нарвском проспекте – дома № 3, 17, 18, 18-а и два флигеля дома № 13;

на Молвинской улице – дома № 3, 6, 9, 10, 15 (поврежденный в результате артобстрела) и 16, на Бумажной улице – дома № 8, 9, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18 и 20, все «летние постройки» парка имени 1 Мая, деревянные строения стадиона «Каучук» и деревянная трибуна на площади Стачек.

Подлежал дальнейшей разборке дом № 8 по Нарвскому проспекту. Предстояло разобрать дома по Лифляндской ул., 2/4, Бумажной ул., 10 и наб. Обводного кан., 154 [756].

Вопрос, кого «допустить к разборке» деревянных строений в Ленинском районе решался в январе 1942 г. на уровне заместителя председателя райисполкома, его письменным распоряжением или уведомлением («предложением»). Директор стадиона «Каучук» Кочнев получил таковые от 20 января (к разборке трибун допускалась 114-я автомобильно-санитарная рота, с вывозом ею 30 кубометров дров) и от 31 января (фабрика «Гознак», 50 кубометров дров)[757].


Стадион «Красный треугольник». 1929–1932 гг. Макет


Что же до разборки деревянных жилых домов в январе 1942 г., то некоторые «штрихи» к этой кампании могут составить два коротких письма директора ремесленного училища № 14. Оно располагалось на 7-й Красноармейской улице, д. 26. К началу войны в нем обучалось на токарей, фрезеровщиков и слесарей 800 человек.

Первое письмо – начальнику райжилуправления Ленинского района:

«Согласно решения Исполкома нам было предоставлено 20 м3 дров из разбираемого дома по Молвинской ул., д. № 13. Условием разборки Вы поставили участие в разборке наших учащихся, несмотря на риск и опасность при разборке мы приступили к этой работе. Тов. ВИЛЕНСКИН 9/1-с/г. запретил разборку д. № 13 и указал неразобранный д. № 15, причем, на разборку д. № 13 поставил взрослых людей. Считаю, что опасность при разборке д. № 15 (крыша и т. д.) неизмеримо выше, прошу отменить недопустимое указание о запрещении разборки дома № 13»[758].

Письмо второе, от 5 февраля 1942 г., заместителю председателя райисполкома (выдержки):

«Училище не получило полного количества дров, ввиду работы на объектах большого количества организаций». «Недостаток дров губительно сказывается на отоплении училища и особенно изоляторов, где большое количество больных уч[ащих]ся» [759].

Через два дня из райисполкома ушло письмо директору стадиона «Каучук» с предложением «допустить к разборке трибуны» 14-е ремесленное училище и вывозу им 15 кубометров дров[760].

В целях «улучшения снабжения дровами» 28 января 1942 г. Исполком принял решение «Об организации районных Топливных контор». На них возлагались «оперативное руководство и контроль за ходом разборки деревянных сооружений в районе по заданиям Исполкомов районных Советов» и «снабжение дровами населения, учреждений, предприятий и организаций района в соответствии с утвержденным в установленном порядке планом реализации дров»[761].

«Ломаем 40 зданий. Первая порция уже сломана и оказывается помощь населению дровами», – звучало с районных партийных трибун[762].


Из дневниковых записей ленинградцев, касающихся «дровяной» темы первых месяцев 1942 г.

7 января. «Нет дров. Население начинает ломать дощатые прикрытия витрин магазинов».

22 февраля. «В городе очень плохо с дровами. Жгут мебель, книги. На лестницах ломают перила, во дворах и на улицах – остатки заборов. На чердаках подпиливают стропила».

11 марта. «Вчера у меня был выходной. В 9 часов напилили дрова, которые я спер у соседа».

23 марта. «Огромная спекуляция дровами. Вязанка стоит 60–70 рублей. Мешок дров – 100 рублей. Последнее время милиция ведет борьбу, попросту отбирая дрова»[763].

До 3 февраля 1942 г. установили сроки подготовить «список сломки на дрова деревянных строений 1-й очереди» по Ленинскому району[764].

Исходя из этого, можно предположить, что жители окрестных парку имени 1 Мая улиц и проспектов, проживая среди десятков деревянных опустевших домов и сараев, с проблемами нехватки дров сталкивались гораздо меньше, чем, например, жители улиц вокруг Марсово поля или набережной Фонтанки.

Отрывок из воспоминаний показывает, что это не так.

Ушедший добровольцем в ополчение В.А. Залгаллер, на февраль 1942 г. – связист 167-го артиллерийского полка 85-й стрелковой дивизии, в середине указанного месяца в течение дня побывал в ряде мест города. Занеся в район Торгового порта пакет для жены своего сослуживца, он вместе с ней «на Нарвский проспект повез саночки дров», где проживала его жена [765].

Месяцем ранее сотрудники милиции двух окраинных районах города получили приказ незамедлительно принять под охрану даже боевые оборонительные сооружения тыловых частей Ленинградского фронта, которые (то есть сооружения) к этому времени лишились почти всех своих деревянных частей[766].

В апреле 1942 г. Ю.Е. Давыдову его дядя, завод которого эвакуировали в Нижний Тагил, принес ключи от своей квартиры в доме № 15 на проспекте Стачек:


«Уезжаем на Урал, – вот вам ключи, все, что сможете – перевезите и сожгите, ничего не жалейте.

На детских саночках с Кировской площади были перевезены вся кухонная мебель, столы и стулья, и две огромные бельевые корзины с газетами и журналами.

К большому сожалению, дом был сталинской постройки и имел много встроенных шкафов, которые, понятно, на дрова не пустишь»[767].


В том, что ленинградцы не разбирали пустующие дома самовольно или не вырубали деревья около домов (или в парке 1 Мая), был еще, как назвала это Т.И. Давыдова, этический аспект:

«Если б срубил кто деревья – посчитали бы мародером. Не притрагивались. Нельзя – значит, нельзя».

«Спиленных деревьев в парке 1 Мая не было, не припомню. А зачем их рубить – вокруг полно деревянных домов» (З.П. Кузнецова).

«В первое время блокады дрова брали из сараев. Кончились. Зимой уже не было сил выйти на улицу – и почти не выходили. Стали жечь мебель.

Во дворе дома был яблоневый сад, с песочной площадкой для детей в середине. От нее радиусами расходились аллеи, две – с тополями. И никто ничего не срубил» (Ю.Е. Давыдов).

«Дров не было, пилили мебель, книги, все это шло на растопку печки. Бабушка иногда водила нас в парк им. 1-го Мая собирать ветки»[768].

«Мороз очень сильный. <…> Я ходила пешком[769] к Нарвским воротам, там по длинному Болдыреву переулку, теперь это Промышленная улица, на улицу Калинина к бабушке. Там были деревянные дома. Их ломали на дрова для организаций. Я собирала около этих разобранных домов щепочки, а иногда немного брала у бабушки, клала на санки и ехала обратно (шла)»[770].


Пешком, с санками щепок, Зинаида Николаевна шла на улицу Калинина и обратно, на 3-ю линию Васильевского острова, где она с родителями временно поселилась. Отец работал в Лесном порту, но по болезни не мог уже возвращаться после работы пешком домой. Тогда, чтобы была возможность навещать отца, Зинаида Павловна с мамой переселились к бабушке, на улицу Калинина.


«Если бы мы этого не сделали, то наверняка жизнь наша окончилась бы.

Все-таки у нашей бабушки был деревянный дом, а он не так просто стынет. Немного еще было дров. Не буржуйка, а настоящая плита. Она больше сохраняла тепло. Мы с мамой брали санки и ехали навещать папу, а заодно нам разрешали выкопать, из-под большого снега, дров. Нам удавалось выкопать и отколоть топором совсем немного. Мы превращались в сосульки. Ноги и руки костенели от лютого мороза. Я часто падала на снег и еле-еле потом поднималась. Сколько трудов надо было довезти эти дровишки до дома по железнодорожной линии, по мосту[771]. Поезд, чуть нас не задавил, так как санки застряли»[772].

По весне 1942 г. «нашла дрова. Люди эвакуировались, умирали. Когда уезжали, зарыли свои сараи с дровами. Земля в таких местах пружинит, и я обеспечила нас на следующую зиму»[773].

Решение Исполкома от 2 февраля 1942 г. «Об охране незаселенных жилых ведомственных домов» разрешало районным жилуправлениям увеличить в домохозяйствах штат дворников и ночных сторожей на 2–3 человека[774]. А как быть с имуществом мобилизованных и эвакуированных, остававшимся в закрытых и опечатанных квартирах деревянных домов, предполагаемых к разборке?

В городском исполкоме поднять этот вопрос в первую блокадную зиму никому, видимо, в голову не пришло.

А проблема сохранности личных вещей мобилизованных и эвакуированных не решалась в течение месяцев.

Председатель Ленинского райисполкома своим письмом в городской исполком от 10 августа 1942 г. просил, «в связи с большим количеством переселяемых из деревянных домов и наличия в них имущества эвакуированных и призванных в РККА», «срочно рассмотреть вопрос об организации в районе склада с соответствующим штатом обслуживающего персонала» [775].

Вновь вернемся к книге Н.А. Манакова.

«Прошла, наконец, зима 1941/42 года, морозы которой доставили столько страданий ленинградцам. Но и с наступлением весны город по-прежнему испытывал нужду в топливе. Возрождающаяся промышленность, электростанции, коммунальные предприятия требовали всё больше топлива. Надо было не только обеспечить потребности в нем, но и создать запасы на вторую блокадную зиму, чтобы избежать повторения топливной катастрофы»[776].

Надо отдать должное Н.А. Манакову. В отличие от других авторов («топливный голод», «острая нехватка» и т. д.), он называет вещи своими именами: топливная катастрофа. Правда, среди тех, кому требовалось топливо, не упоминаются собственно жители блокадного города.

На заготовку леса в январе-марте 1942 г. направили более 500 человек, проживавших или работавших в Ленинском районе, во Всеволожский и Тихвинский районы и на станцию Борисова Грива[777].

«Но лес на участках блокадной территории, отведенных для вырубки, подходил к концу. То, что можно было собрать в пригородных лесах, вместе с заготовленным торфом и перевезенным через Ладогу каменным углем по-прежнему не обеспечивало город на предстоящую зиму. Вновь надвигалась угроза топливной катастрофы.

Последним (курсив мой. – В. Х.) досягаемым источником топлива были деревянные здания города. Прибегнуть к этой крайней мере Ленинград был вынужден накануне зимы 1942/43 года не только потому, что остро нуждался в топливе. Враг, стоявший у городских окраин, продолжал сбрасывать десятки тысяч зажигательных бомб и обстреливать город термитными снарядами. Фашисты всеми силами стремились разрушить Ленинград, предать его огню. Деревянные дома представляли собой постоянную угрозу пожара, тем более что водоснабжение города при обострении топливного голода могло быть вновь нарушено. Поэтому массовая разборка деревянных жилых зданий города встала как неотложная задача всех партийных, советских и хозяйственных организаций и трудящихся Ленинграда»[778].

«Угроза пожара», «водоснабжение» – и опять ни слова о ленинградцах. К тому же, как пишет сам Н.А. Манаков, из имевших место за время блокады около 16 тысяч пожаров подавляющее их большинство пришлось на осень 1941 и первые месяцы 1942 гг[779].

Март 1942 г., ночь. «Я пошла к военным, они караулили дрова, попросила щепок. Когда было светло, они жгли костер и давали мне головешку[780]. Я растопила плиту…»[781].

Весной 1942 г. в Ленинград стал поступать уголь, и главы домохозяйств, по опыту прошедшей зимы, старались «заготовить» себе топлива «про запас». Когда это, видимо, становилось известно, председатель Ленинского райисполкома лично писал управхозам (например, дома № 11 по Нарвскому проспекту) «немедленно передать в распоряжение» (указывалась организация) «20 тонн угля из имеющегося у вас в наличии»[782].

«Началась подготовка к зиме 1942–1943 гг. <…> У нас было всего 20–30 деревянных домов», – читаем в изданных воспоминаниях секретаря Ленинского РК ВКП(б) А.М. Григорьева[783].

«У нас в районе осталось 15 деревянных домов, которые были оставлены в силу архитектурных соображений», – читаем в стенограмме его же воспоминаний[784]. Жаль, не приведено ни одного адреса, можно было бы проверить. Потому что предыдущая цифра – 20–30 деревянных домов – действительности не соответствует (см. далее).

11 июня 1942 г. Исполком и бюро горкома ВКП(б) приняли совместное постановление «О порядке организации работ по слому деревянных сооружений для создания зимнего запаса дров».

В списке деревянных сооружений, подлежащих разборке в связи с постановлением Исполкома, значился находившийся совсем недалеко от площади Стачек 2-й жилгородок «Экспортлеса». «Ожидаемый выход дров» – 17 тыс. кубометров. Из них 7 тыс. предполагалось раздать «населению и учреждениям через Ленгортоп»[785].

В следующем отрывке из книги Н.А. Манакова мной выделены курсивом некоторые выражения и эпитеты, позволяющие более пристально взглянуть, как органы власти предполагали решать «неотложную задачу» и какие факторы при этом учитывали.

«В это время, когда еще недостаточно определились перспективы поступления топлива через Ладогу и из местных источников, постановление с известной осторожностью решало вопрос о массовой разборке деревянных жилых домов. Постановление разрешало сносить строения, разрушенные бомбардировками и обстрелами, здания на участках, нуждающихся в разрядке строений по санитарным и гигиеническим требованиям, а также недостроенные дома. Исходя из этих соображений, план заготовки дров устанавливался в 270 тысяч кубометров» [786].

Через три недели после постановления от 11 июня Исполком «оперативно» принял решение «О порядке охраны и реализации имущества граждан, выбывших из подлежащих сносу деревянных домов», а еще через полтора месяца – «Об обеспечении жилой площадью граждан, переселяемых из сносимых деревянных домов»[787].

«В августе стало ясно, что городу не хватит на зиму около одного миллиона кубометров дров. Предстояло проделать огромную работу: переселить из подлежащих сносу деревянных домов в каменные около 90 тысяч человек, бережно разобрать свыше 6000 строений, сохранив все имущество эвакуированных граждан и ценное домовое оборудование, наконец, перевезти дрова из окраин в центральные районы города. Это необходимо было сделать в кратчайший срок, несмотря на то, что в городе не имелось механизмов для разборки и не хватало транспорта.

Перед Исполкомом Ленгорсовета встало множество вопросов, связанных с разборкой почти полностью всего деревянного жилого фонда города. Главным из них был вопрос о рабочей силе.

Трест „Гортоп“, которому первоначально поручили разборку домов, не смог бы справиться с этой задачей. Создание для этой цели новой специальной организации потребовало бы много времени. Необходимо было привлечь к разборке всё население города. При этом учитывалось, что население должно быть кровно заинтересовано в заготовке дров. Так возникло предложение о том, что каждый ленинградец, занимаясь разборкой домов, должен обеспечить топливом свое жилище и помочь городу заготовить топливо для школ, больниц, детских учреждений и промышленных предприятий».

Август 1942 г.

Секретарь Кировского РК ВКП(б) и председатель райисполкома – секретарю горкома ВКП(б) Я.Ф. Капустину:

«Жилые дома Северной части Кировского района представляют из себя ветхие деревянные строения, построенные 40–60 лет тому назад (ул. Калинина, Огородный пер., Березин пер., Правая Тентелевка и др.) и в настоящее время не могут обеспечить безопасность проживания в них населения района в связи с тем, что район повергается частому массированному арт. обстрелу, тем более, что указанные деревянные дома (1 и 2-х этажные) совершенно не имеют каких-либо убежищ и население вынуждено оставаться во время обстрелов в домах.

Кировский Районный Комитет ВКП(б) и Исполнительный Комитет Кировского Районного Совета депутатов трудящихся считают необходимым поставить вопрос о срочном переселении населения района в количестве 5000 человек из указанных домов в другие районы города, так как в Кировском районе расселение указанного количества не представляется возможным»[788].

17 августа 1942 г. исполком Ленгорсовета и бюро горкома ВКП(б) объявили с 1 сентября месячник «в порядке трудовой повинности, на работы по разборке деревянных жилых домов, сараев, заборов и других сооружений и по дровозаготовкам в пригородных лесных массивах»[789]. Мобилизации подлежали мужчины в возрасте от 16 до 55 лет и женщины от 16 до 45 лет.

Каждый ленинградец обязывался заготовить не менее 4 кубометров дров, принимая участие во всех работах – от подготовки зданий к сносу и до благоустройства площадки после разборки. Половину заготовленных им дров работавший мог получить для себя»[790].

«Ленинградская правда» уточнила: «Два кубометра он получит для себя лично и два кубометра поступят в распоряжение того или иного предприятия или учреждения, в котором он работает»[791].

Когда «для себя» доходило до реализации, получалось следующее:

«Могу прямо сказать, что как правило, те 2 кб. м. дров, которые человек должен получить, не завезены, и он не знает, как их завезти. У другой части молодежи дрова перевезены, но перепилить их не с кем»[792].

Месячник растянулся на три месяца. В Ленинском районе из лиц, «подлежащих к привлечению к сломке домов», ежедневно выходило процентов десять-пятнадцать[793].

В Кировском районе планировалось разобрать на дрова 514 домов (из которых 153 передали Ленинскому району) и переселить 7876 человек. На 9 декабря 1942 г. разобрали только 299 домов. В сентябре наряды на слом домов райисполком выписал 108 организациям. Среди «отстающих» по выполнению плана разборки домов исполком выделил законсервированную фабрику «Равенство»[794].

В Ленинском районе слому подлежало 170 домов и переселению 1355 человек. На 25 сентября 1942 г. из 93 домов разобрали 32[795]. Сводки по количеству разобранных домов в райисполкоме (и в других – тоже) составлялись еженедельно (или по декадам) и направлялись в городской исполком. И над теми, кто был назначен организовывать разборку и отчитываться по ней, нависало все то же, неизбывнознакомое, не подлежащее (теоретически) невыполнению – «ПЛАН».

А ради выполнения плана (и отметки о его выполнении) – на какие ж жертвы не пойдешь?..

7 октября 1942 г. пятнадцать жильцов дома № 2 по Березовому острову и глава домохозяйства № 132 Ленинского района подписали и, поставив круглую печать домохозяйства, отправили два одинаковых по содержанию письма. Одно – на имя секретаря ЦК ВКП(б), второе – в Ленгорсовет «лично т. Мотылеву»[796].

Второй адресат – Борис Михайлович Мотылев, заместитель председателя Ленгорисполкома и одновременно, с апреля 1942 г., – начальник Ленинградского городского жилищного управления[797].

Параллельное обращение в городской исполком понятно. Списки на снос деревянных домов составлялись в районах, а утверждались в горисполкоме. И районный исполком, даже при желании, уже не мог самостоятельно «отыграть» назад.

Привожу отрывок из первого письма.

«Обращаемся в тов. Жданову А.А., с просьбой о том, что Комиссия Райсовета наши дома по Березовому острову д. 2 назначила к сломке, дома полукаменные[798], а поэтому живем по вышеуказанному адресу несколько лет в данных домах, заселенных женами красноармейцев и рабочими просим Вашего распоряжения об оставлении наших домов хотя-бы на зиму 1942 г. К зимней подготовке мы вполне готовы, на что имеется приемный акт Комиссии Райсовета <…> Жить в данных домах является еще возможным и переселение в другие помещения не целесообразным, а поэтому убедительно просим тов. Жданова А.А. разрешить проживать в вышеуказанных домах, что послужит в оздоровительную пользу нас трудящихся г. Ленинграда».

Окончание последнего предложения понятно: если останемся в своих домах – сможем выжить.

В «Книге памяти» по домам Березового острова умершими в период с октября 1941 по июнь 1942 г. перечислены 54 человека. За период с августа 1942 по декабрь 1943 г. – только один человек.

Прошло с написания писем жильцами Березового острова чуть более месяца, и 11 ноября датировано письмо заместителя председателя райисполкома управляющему домохозяйством № 132 Романенковой: «Удовлетворить заявление жильцов об оставлении дома и не включать его в список домов на сломку»[799].

Продолжим чтение книги Н.А. Манакова. Курсив мой.

«С грустью жители окраин покидали свои дома. В короткий срок 86 489 человек переехали из деревянных домов в пустующие квартиры центральных районов.

После рабочего дня на предприятиях и в учреждениях, вооружившись пилами, ломами, топорами, жители города отправлялись разбирать деревянные сооружения под руководством опытных бригадиров. Они снимали крыши домов, сдавали по документам в исполкомы районных Советов имущество эвакуированных, вынимали стекла из рам, демонтировали оборудование домов и разбирали стены. Тут же на месте бревна и доски пилили на дрова. Перевозка их производилась на автомашинах, грузовых трамваях, а во многих случаях и на ручных тележках.

Проведение этой организационно сложной работы потребовало больше времени, чем предполагалось раньше. В некоторых районах с опозданием вручались ордера на переселение и наряды на разборку строений. Поэтому срок окончания массовой разборки деревянных домов был перенесен на 20 октября. Но в небольших размерах эта работа продолжалась и после октября.

Массовое участие населения, коллективов промышленных предприятий и учреждений позволило обеспечить топливом Ленинград на зиму 1942/43 г. и отложить дрова в резерв. Всего было получено от сноса деревянных строений с 1 сентября по 25 декабря 1942 г. 1 миллион 15 тысяч кубометров дров. Из этого количества участники месячника получили 425 тысяч кубометров.

Всего с начала войны до 1 января 1943 года в Ленинграде было снесено 8162 деревянных здания с жилой площадью 1 миллион 235 тысяч квадратных метров. <…>

На всех этапах блокады борьба за бережливость и экономию была первым и непременным, а во многих случаях решающим условием победы над топливным голодом»[800]. Конец цитаты.


Теперь послушаем ленинградцев.

Н.И. Назимов:

«Дрова от сломанных домов возят на трамвайных платформах, телегах, запряженных людьми, на тележках или просто на себе»[801].


В своем дневнике бухгалтер Н.П. Горшков за 18 сентября 1942 г. записал: «Население деревянных домов спешно переселяется в центр города, в пустующие квартиры и комнаты, которых очень много после умерших зимой и эвакуировавшихся».

«Некоторые, придя с работы, находили свои вещи на улице, а огороды с овощами вблизи [деревянных] построек – поврежденными от слома стен домов»[802].


З.П. Кузнецова, 2015 г.:

«Пришла я из школы к себе на улицу Калинина, а наш дом уже приготовились разбирать. Мне кричат: „Девочка, уходи! Сейчас будем ломать!“ – „Мне некуда идти“, – отвечаю. „Отойди, нам надо бросать бревна, убьет тебя!“. Ушла, походила где-то, вернулась. Половину дома уже разобрали. К крыльцу не подойти никак, пытаюсь пролезть. „А чего у тебя там в доме?“ – „Сундук, бабушкина жакетка, плюшевая…“ А еще было красное довоенное шитое одеяло… Сундук, тяжеленный, целый день перетаскивали, на санках. Приютились по соседству, в полуподвале дома, до войны в нем была конторка керосиновой лавки[803]. Перетащили стулья, кровать. Трубы в доме завалило, и топить плиту приходилось по-черному»


А.Л. Ходорков:

«Ломка домов идет быстро. Люди днями сидят без крова на вещах в ожидании транспорта»[804].


И из документа:

«Дом, выделенный яслям для сломки, 75[-е] ясли собственными силами (курсив мой. – В. Х.) сломали и 70 куб. метр. готовых дров лежат на площадке дома пр. Газа, № 30» (из письма председателя Ленинского райисполкома директору одному из заводов, в чьем ведении находились ясли, 30 сентября 1942 г.)[805].

Декабрь 1942 г.

«Ершова М. – 15 лет живет с сестрой, мать умерла, отец находится на фронте, два брата так же на фронте, нет совершенно дров. Книги не читает. В кино ходит часто. Имеет подругу. „Из-за холода дома не нахожусь“, – говорит тов. Ершова.

Эти факты приведены из многочисленного обследования квартир работающей молодежи.

Они лишний раз подчеркивают слабо поставленную индивидуальную политико-воспитательную работу» (секретарь Кировского райкома ВЛКСМ – секретарям обкома и горкома комсомола)[806].

Все, что называется, «в традициях»: усилить политико-воспитательную работу – и дрова появятся. Даже нет попытки выяснить иные причины, почему «нет совершенно дров».

Нам же, чтобы показать только одну из причин фактов отсутствия дров у ленинградцев, достаточно взять, например, письмо, в целом типовое, жителя Ленинского района свой райсовет. Письмо от 15 января 1943 г.:


«Работаю я дворником <…> с ноября м-ца 1942 г. имею 2-х малолетних детей от 1-го и до 3 лет. Муж находится на лесозаготовках. На дровозаготовках я не имела возможности участвовать, сейчас совершенно не имею дров, дети замерзают в нетопленной комнате. Прошу выдать мне ордер на дрова. С места работы мужа дров получить не могу, там требуют документы (о выполнении им гуж-повинности) которых без мужа я достать не могу. Где находится муж адреса я не имею, сам он не был дома уже несколько месяцев.

Прошу не отказать в просьбе».


На письме печать домохозяйства, подпись управхоза и его приписка о том, что заявительница «дров в домохозяйстве неполучала»[807].

К 1943 г. лес внутри блокадного кольца был «полностью вырублен»[808]. В начале указанного года проведенные проверки составов с лесом, доставляемых в Ленинград, показали, что почти во всех вагонах не хватает до трети заявленных объемов, а у большинства вагонов отсутствуют пломбы. Масштаб хищений леса оказался таковым, что в апреле 1943 г. Военный совет Ленинградского фронта обязал Управление ленинградской милиции выставить в бухте Морье и поселке Морозово вооруженные пикеты[809].

В середине весны 1943 г. в ряде районов города прокатилась волна «выламываний» оконных рам, досок, деревянных перекрытий и полов законсервированных, но не охраняемых предприятий[810]. Штрафы, уголовные дела…

Решением Исполкома от 7 апреля 1943 г. «О сборе строительных материалов для ремонта жилых домов» надлежало создавать специальные бригады из работников домохозяйств и населения для сбора этим материалов, в частности, «разбросанных по районам на площадках разбираемых жилых строений». Сбор предполагалось закончить в срок до 10 мая [811].

6 мая 1943 г. Исполком установил «удельные нормы» расхода топлива и наметил мероприятия по его экономии на 1943 г. Для детских больниц и садов, яслей «и прочих детских учреждений» при внутренней температуре +16 °C норма устанавливалась в 1,3 кубометра дров. Для больниц взрослых, детских школ, бань и читальных залов при внутренней температуре +15 °C – 1,23 кубометра дров[812]. Независимо от погодных условий длительность отопительного периода «установлена 176 дней», а норма расхода топлива – из расчета на 10 кв. м отапливаемой площади в течение года.

Поистине и через столетия с лишним умы чиновников все еще продолжали быть под обаянием петровского «Генерального регламента».

«Творчески» развивая и углубляя его идею всеобщего «регуляторства».

Параграф 2 вышеприведенных «удельных норм» – «Гигиенические потребности». Наименование: «Шаечное мытье». «Измеритель» – 1000 посещений. (Без разницы, взрослых или детей, зимой или летом.) «Расход дров куб м 6,80».

В начале книги приводилось положение, что центральная характеристика тоталитарного сознания – вера в простоту мира. Если мир прост, то и действия, направленные на его улучшение должны быть также просты. И технически, и «по идее».

«Практика подсказала много простых и эффективных средств для уменьшения расхода топлива. Зимой предприятия и учреждения сосредоточивались на меньших площадях, уплотнялись общежития, лечебные учреждения, следовательно сокращалась кубатура отапливаемых помещений», – обобщил «практику» (свою, скорее всего) глава городской плановой комиссии исполкома Ленгорсовета военной поры Н.А. Манаков[813]. Особенно «эффективным» (проще некуда) средством для уменьшения расхода топлива смотрится уплотнение лечебных учреждений.

«Практика» же не подсказала, а показала разные примеры «простого и эффективного» отношения к топливу. Особенно к чужому или казенному.

В Ленинском районе, не так далеко от площади Стачек и парка, до войны и в годы блокады располагался один из гражданских проектных институтов. Название учреждения опускаю, так как этот пример не единичный. В декабре 1942 г. в здании института по распоряжению секретаря райкома ВКП(б) (заметим, а не начальника гарнизона) разместили штаб воинской части. Через месяц комендант здания оповестил райком: военные «самовольно забрали дрова принадлежащиеся сотрудникам», «сожжены на дрова строительные доски» и бревна «разных размеров», «поломан во дворе забор и ворота, разобраны и поломаны на дрова настилы и ограждения хозяйственные на дворе». Ответ можно предугадать: военные чины заверили секретаря райкома, что ничего подобного не было и нет [814].

«Несмотря на большое увеличение завоза из других районов в Ленинграде в 1943 году топлива по-прежнему не хватало. <…>

На блокированной территории проводилась и заготовка дров. Но ко второй половине 1943 года лесные ресурсы были почти полностью исчерпаны. В первой половине 1943 года жители города закончили разборку оставшихся городских деревянных жилых зданий. Это дало городу дополнительно 331 тысячу кубометров дров. С начала войны и до конца блокады в Ленинграде было снесено 9192 деревянных жилых дома. В итоге деревянный жилой фонд Ленинграда почти полностью исчез за исключением наиболее ценных зданий в северной части города. После войны на этих местах выросли новые кварталы благоустроенных многоэтажных каменных домов»[815].

А во вторую половину 1943 г., кем проводилась заготовка дров, свидетельствует один из архивных документов.

В главе 2-й упоминается созданный летом 1941 г. Ленинградский противопожарный комсомольский полк. Постановлением Исполкома Ленгорсовета и бюро горкома ВКП(б) от 5 августа 1943 г. полк ликвидирован. «Всех бойцов и командный состав полка (за исключением кадровых командиров УПО НКВД, работающих на лесозаготовках) передать в распоряжение Ленпромтреста, как ленинградских рабочих, мобилизованных на лесозаготовки»[816].

«К зиме 1943/44 года население было обеспечено дровами. С 1 января 1944 года, когда все ленинградцы получили но одному кубометру дров, производилась выдача еще по одному кубометру. <…>

Ленинградцы больше не боялись холода. Он должен был отступить. Это была одна из самых значительных побед блокадного Ленинграда на хозяйственном фронте»[817].

Из стенограммы заседания бюро горкома ВКП(б) от 5 января 1944 г.:

«Тов. ЖДАНОВ (к т. Манакову) Вы скажите, до 1-го апреля дров хватит? (Да) Это будет большая победа важнейшего значения» [818].


Глава 9
Огородничество


Еще 10 октября 1941 г. Исполком своим решением освободил от взимания ренты земли, занятые кладбищами, «детскими площадками и спортивными стадионами физической культуры», «используемые рабочими и служащими под огороды, плодоягодные сады и сенокосы»[819].

21 января 1942 г. Кировский райисполком утвердил «план использования» некоторыми предприятиями под огороды 34 земельных участков (включая довоенное «Ассенизационное поле») в текущем году. Фабрике «Равенство» передавалось 4 га в районе Южного шоссе и 1 га у дома № 42 по улице Калинина.

Так же выделили 12 участков для неработающих членов семей красноармейцев[820].

Небольшая заметка о том, что на «пленуме» «Н-ского завкома» был рассмотрен вопрос об индивидуальном огородничестве и что Кировский райсовет уже выделил

7,5 га «огородной земли», появилась в «Ленинградской правде» 28 января 1942 г.

Решение Исполкома «О развитии индивидуального огородничества» созрело только весной, 19 марта.

Пунктом восьмым (этого решения) Музею социалистического земледелия было предложено с участием агрономов организовать с 25 марта «агрокосультацию для трудящихся гор. Ленинграда по вопросам выращивания овощей и картофеля». Определялись семь пунктов проведения консультаций, один – «Сад имени 1-го Мая»[821].

28 марта «Ленинградская правда» опубликовала и это решение Исполкома, и выдержку из «Положения» о личных потребительских огородах трудящихся и их объединений. Пункт 2: «Право иметь личных потребительский огород имеет каждый трудящийся, постоянно прописанный в гор. Ленинграде и его пригородах, а также прописанные там же все члены его семьи». Пункт 5: «Личный потребительский огород отводится по месту жительства или месту работы в бесплатное пользование, из расчета не свыше 100 квадратных метров на каждого члена семьи»[822]. Обмен или продажа участков запрещалась. Имевшие огороды освобождались от уплаты сельскохозяйственного налога, земельной ренты и от сдачи овощей и картофеля государству, весь урожай оставался в собственности семьи.

Известна официальная цифра, сколько трудящихся Ленинского района получили к концу весны 1942 г. участки для индивидуальных огородов в черте города – около 7 тысяч человек[823].

«„Красному треугольнику“ был выделен сад Первого Мая. Даже сейчас, гуляя в Екатерингофе, я могу с точностью до метра восстановить границы наших четырех соток»[824].

Надо сказать, что в довоенное время площадь парка, покрытая многолетней растительностью, была намного меньшей, чем сейчас. Достаточно сравнить свое впечатление от посещения парка или его современные фотографии с фотографиями парка второй половины 1930-х гг., хранящимися в ЦГАКФФД[825].

23 апреля 1942 г., через пять дней после того, как «дальнейшее существование» парка культуры и отдыха имени 1 Мая «как самостоятельной хозяйственной единицы» было признано нецелесообразным, тем же райисполкомом принимается решение: «Основную часть парка им. I Мая, площадью в 10 га передать для организации огорода Тресту общественного питания» [826].

Этим же днем райисполком распределил земельные участки под индивидуальное огородничество на 1942 г. Участок у дома по Нарвскому пр., 7, площадью 0,2 га получил 19-й пункт охраны материнства и младенчества, у дома № 10 чуть большей площадью – домохозяйство № 177. На стадионе «Каучук» участок в 0,3 га поступил в ведение Ленинградского электротехнического завода. Самый большой по площади участок – половина гектара – был передан 2-й автобазе треста хлебопечения[827].


«Завод „Красный Треугольник“, как и все предприятия города, активно включился в развитие огородничества. Был приобретен необходимый инвентарь: лопаты, грабли. Ассортимент семян, их доставляли самолетами, запомнился на всю жизнь: это редис, брюква, свекла, репа и король посадок – турнепс.

Он высоко ценился за сочные белые плоды большого размера, несмотря на то что в мирной жизни он был кормовой культурой.

Была и картошка, последней было до обидного мало, но выручал следующий прием: каждый клубень разрезался так, чтобы в кусочке мякоти был бы хоть один глазок, из него вырастал корешок. Это позволяло один клубень посадить в несколько лунок.

Как только подрос редис, мы получили не только огород, мы получили дачу в одном флаконе, ведь растущие витамины надо было охранять. Наступили школьные каникулы, теперь я и мои приятели очень часто пропадали в саду „Первого мая“ и однажды чуть было не пропали. Рядом с нашими огородами находилось поле, на котором проводили занятия новобранцы. Они кололи штыками чучела из соломы, учились окапываться, преодолевать полосу препятствий и, когда нас не было, учились бросать гранаты[828].

Однажды на территории огородов мы оказались свидетелями страшного события. Мы уже направлялись домой, как к нам подошли два человека в кожаных пальто.

„Ребята, вы здесь не видели тела женщины?“„Нет“, – ответили мы, и пошли дальше вдоль берега реки Екатерингофки.

И вдруг видим, что в воде у самого берега колышется что-то похожее на манекен. Приглядевшись, мы поняли, что это тело человека без головы, без рук и без ног.

„Дяденьки! – закричали мы. – Здесь тело!“. Так мы оказали помощь работникам милиции»[829].


19 мая штаб МПВО Ленинского района издал распоряжение, согласно которому надлежало ежедневно направлять отряды бойцов для работы на огородных участках в парке им. 1 Мая и на проспект Огородникова.


«Население огородничеством не увлекается. Люди не верят, что им удастся воспользоваться плодами своих трудов. Обработкой огородов заняты сотрудники различных предприятий, войска и учащиеся. Добровольно обрабатывают огороды очень немногие. В нашей школе, например, не оказалось желающих получить участки для индивидуальных огородов, – записал в своем дневнике учитель А.И. Винокуров за 27 мая 1942 г. – Снабжение семенами, как организаций, так и частных лиц, поставлено очень плохо. Семена надо искать, хлопотать об их выдаче, стоять в очередях»[830].


По другим воспоминаниям, с весны 1942 г. «каждый старался обзавестись огородом. Сажали в землю все, что удавалось достать.

Собирали растения, коренья. Крапива, лебеда, все мало-мальски съедобное очень скоро было вырвано, выщипано во дворах, возле заборов, на пустырях. Найти подходящую для еды траву стало тоже проблемой. <…>

Посылка в выходной день в подшефный совхоз всегда воспринималась как награда. Мы знали, что после работы там всегда хорошо накормят»[831].


Получившие в черте города участки столкнулись с проблемой не только краж с грядок. Были случаи, когда будущий урожай выдергивали из земли и тут же разбрасывали его и оставляли. Милиция ограничивалась символическими штрафами с пойманных на месте. «Весь бывший Таврический сад занят под индивидуальные огороды. <…> Ежедневно овощи расхищаются… Жаловались в Смольнинский райсовет. Безрезультатно»[832].

«Нашим мастерским выделили два небольших участка – один на Митрофаньевском кладбище… <…> На кладбище посеяли три грядки редиса, больше семян не было. <…> Редис вырос, но его украли»[833].


Три отрывка из дневниковых записей одного и того же человека, первая запись от 19 июня, вторая – от 19 августа 1942 г., третья от 19 сентября 1943 г.

«Сделал большое дело – закончил посадку, но не меньшим будет все это богатство уберечь и сохранить. Могут вытаскать на щи и брюкву, и капусту. Виновников вряд ли найдешь. Хочу огородить и обнести проволокой. От вора это не спасение…» – «На моем огороде все растащили. Особенно жаль морковку. Стоит она столько же, как хлеб на черном рынке, 400–500 руб. за килограмм. Но все же кое-что досталось и мне. Огород дал мне ни один ужин и завтрак» – «С огородами дело обстоит плохо. Ничего не растет. Капусту едят черви и мухи, турнепс, редиска и редька не всходят. Это настоящее бедствие. Никакие меры не помогают»[834].


Занятие огородничеством было связано и с риском для жизни. 25 сентября 1943 г., во время обстрела города, продолжавшегося восемь часов, четыре снаряда разорвалось на огороде в парке имени 1 Мая [835]. О пострадавших не сообщалось.


«С витамина стало лучше, но лебеда в большом почете. Ее собирают мешками, жуют сырой, делают щи, лепешки. Я со своего огорода ем уже салат, редиску», – записал в дневнике Н.И. Назимов за 8 августа 1942 г. [836].

29 октября 1942 г. районный исполком решил «оставить за подсобным хозяйством Треста столовых района южную часть парка имени I мая площадью 3 гектара». Северная часть «платной части» парка, а также прилегающая к ней набережная Бумажного канала и один участок на Молвинской улице общей площадью 8 га передавались батальонам МПВО[837].

18 ноября 1942 г. последовало решение Кировского райисполкома «О создании общественных огородов при законсервированных предприятиях района». Директора обязывались создать «общественные коллективные огороды для питания рабочих своих предприятий», при этом «использовать все имеющиеся свободные земельные площади, расположенные как на территории предприятия, так и близь лежащие».

Этим же решением устанавливалось минимальное количество посевной площади под огороды. Так, Клеевому заводу и «Резвоостровской» – по 0,5 га, фабрике Суконных изделий и заводу «Пионер» – по 0,8 га, фабрике «Равенство» – 1,5 гектара.

Прошло чуть более двух месяцев, и тот же Кировский райисполком принимает решение, превращавшее индивидуальные огороды в инструмент борьбы с «текучестью кадров» на местах.

С 27 января 1943 г. администрациям предприятий и учреждений запретили производить в течение 5 лет «перераспределение между рабочими и служащими земельных участков, отведенных под индивидуальные огороды». Более того, отныне при увольнении (кроме случаев увольнения по инвалидности, в связи с призывом в РККА или переводом на другую работу) рабочие и служащие «лишаются права пользования предоставленными огородными участками, а также права снятия урожая с возмещением им неиспользованных затрат на указанных участках».

Но подобная мера не была «самодеятельностью». Райисполком ссылался на постановление СНК СССР от 4 ноября 1942 г. и решение горисполкома от 10 декабря 1942 г. «О закреплении за предприятиями и учреждениями земельных участков, отведенных под индивидуальные огороды рабочих и служащих»[838].

В 1943 г. проживавшим в доме № 23/2 по Нарвскому проспекту дали участок в Огородном переулке (он протирался почти на километр от проспекта Стачек до Перепутной улицы). Жильцы посадили зелень, капусту, немного картофеля[839].

Использовать территорию ленинградских парков под огороды руководством города предполагалось и в следующем, 1944 г.

Посмотрим, в каком контексте.

Приведу отрывки из стенограммы заседания бюро горкома ВКП(б) «О плане мероприятий по сельскому хозяйству г. Ленинграда на 1944 год».

Докладчик – П.И. Васильев, заведующий отделом горкома. В стенограмме он обозначен заглавной буквой «В».

Присутствовали А.А. Кузнецов, А.А. Жданов, П.С. Попков (член горкома).

В.: А если взять дорогу на Юкки. Там большие кустарники есть. Низина идет до самой Всеволожской, земля там холодная, поэтому картофель во Всеволожской не удался[840] <…>.

Кузнецов (реплика): Не надо забывать, что колхозники Парголовского и Всеволожского районов были развращенными колхозниками. Они занимались кое-чем, только не сельским хозяйством[841].

В.: Затем, здесь.[842] предусмотрено в скверах и парках не сажать. Не дают возможности… А не преждевременное ли это решение?

Попков (реплика): Здесь подразумеваются, главным образом, красивые парки: парк. им. Ленина, Михайловский сад, Летний сад, Сад Трудящихся, а в садах, где разбиты клумбы, можно сеять.

В.: Это в основном вопрос индивидуальных огородов. Если огороды будут далеко, рабочие и служащие будут связаны расстоянием, охраной и др[843]

Далее началось обсуждение доклада П.И. Васильева. Речь зашла о Парголовском районе.

«Жданов: Здесь же дачные места – здесь первобытный коммунизм. Очень много земель не освоено только потому, что здесь считались дачные места.

В 1941 г. мы отсюда финнов тысяч 10–15 выселили, – где их земли? Два года земли отдыхают. Не говорите, что подсобным хозяйствам земли нет. Поищите.

Кузнецов: Вопрос упирается в баланс рабочей силы и в механизмы.

Жданов: Я ставлю вопрос просто. Раз рабочей силы и механизмов не хватает, а земли малопригодные, надо взять под городом земли более удобные с точки зрения подъездных путей <…>.

Кузнецов: <…> 1943 г. был годом наращивания вкуса к сельскому хозяйству у парторганизации Ленинграда. <…> Теперь ясно, что в вопросах сельского хозяйства парторганизация Ленинграда стала гораздо ближе, чем была когда бы то ни было»[844].

К кому ближе – не уточнил.

По поводу же кузнецовской реплики о «развращенных колхозниках». Достигнуть такого уровня цинизма, надо еще было постараться. И если подобное он говорил в присутствии стенографиста, то что «звучало» тогда о блокадных сельских тружениках в «узком» кругу?..

По мнению начальника райздравотдела Ленинского района (июнь 1944 г.), не только «мудрое решение товарища Жданова обеспечить все население нашего города техразовым питанием», но и огороды, «оказавшие двоякое влияние на здоровье трудящихся: пребывание на свежем воздухе и обеспечение овощами», – было «тем могучим оружием, решившим успех борьбы» с болезнями, вызванными блокадой[845].

Весна 1944 г., улица Калинина (д. № 14). «Около своего дома вскопали маленькие грядки. Вместо забора были шкафы и железные кровати, оставшиеся от домов. Посадили очистки от картошки и свеклу. Выросла одна ботва» [846].


Глава 10
Школы, детские сады, ясли


В 1935–1938 гг. около парка построили и открыли четыре новые многоэтажные школы. Первой появилась средняя школа № 28 на Бумажной улице (д. № 15)[847]. После перенумерации[848] она стала 287-й.

Это – один из первых проектов школьных зданий, предназначенных для районов с невысокой застройкой. По мнению специалистов, небольшая кубатура здания (около 14,6 тыс. кв. метров) и простая архитектурная обработка фасадов послужили основанием для повторного использования проекта.

В школе был предусмотрен один вестибюль. На первом и третьем этажах – по семь классов, во втором этаже – восемь[849]. В школе на Бумажной улице, считал автор, «еще много общего с архитектурой конструктивизма. Вместе с тем в ее архитектуре появляется новый мотив – пилястры во всю высоту здания»[850].


Типовая школа объединенной мастерской Ленпроекта на Бумажной улице. Рис. 1936 г.


Здание 1935 г. не сохранилось. В 1957 г. школа под тем же номером открылась во вновь построенном здании там же, на Бумажной улице, но в ее начале (д. № 5).

Здание школы № 9 Ленинского района построено в 1935–1937 гг. и располагалось по адресу: наб. Обводного канала, д. 154-а. После перенумерации стала 276-й.

В школах Ленинграда постройки 1935–1939 гг. общая площадь учебных классов варьировалась от 500 до 1056 кв. м, помещений – от 1126 до 3048 кв. м.

Имелись лаборатории (классы химии и физики), класс пения, учительская, канцелярия, рекреации, «комната общественных организаций», буфет-столовая, «снарядная», вестибюль с гардеробом, уборные и умывальные для учеников и для персонала, кабинет и квартира директора.

В школах на 800 учащихся (22 класса) появились лаборантская при классе химии, класс естествознания и лаборантская при нем, физкультурный зал, класс пения, комната учебных пособий, кабинеты завуча и врача, кладовая при буфете, квартира сторожа и кладовая инвентаря в подвалах.


Здание бывшей школы № 9 (276). Фото автора, 2015 г.


В подвалах также располагались котельная, насосная, помещение кочегара, угле и шлакохранилище.

«Живых уголков» в школах постройки 1935–1939 гг. не было[851].

Школы на свободных участках строились только по типовым проектам.

Что представляли собой в предвоенные месяцы оборудование и инвентарь ленинградских школ, построенных в 1936–1940 гг., позволяют узнать архивные документы, объединенные одним и тем же названием – «Акты на отвод помещений» школ (на случай начала войны) под медицинские учреждения, датированные январем 1941 г.

Для примера, одна из школ, трехэтажная, имела водопровод, канализацию, электроосвещение, печное и калориферное отопление, актовый зал на 500 мест, шесть пожарных кранов, два кипятильника и бочки с водой на чердаке.


Промышленная ул., 18. Здание бывшей школы № 16 (392) Кировского района. Фото автора, 2015 г.


Обеспечивалась следующим инвентарем: столы (канцелярские, учительские, письменные) и столики, прямоугольные и круглые, «вытяжные» шкафы, шкафы книжные и «полушкафы». «Светозатемняющие шторы» (десятки штук). «Бюст Сталина, инв. № 381», «портреты вождей», мягкие диваны, скамейки деревянные. Тумбочки для цветов, портьеры, картины «в раме», несколько роялей, ширмы. Панно «Сталин с детьми» и «Киров с детьми», две пальмы искусственных, кресла театральные и венские. Стеклянные витрины, «шкафик-витрина», трюмо, настольные лампы, портрет М.И. Калинина. Письменные приборы (металлические и из пластмассы). «Бюст Гейне», «продольное зеркало», ростомер, люстры, несгораемые шкафы, часы настенные. Подставки для бюстов, стулья (дубовые, полумягкие, березовые, венские). «Бюст И.В. Сталина с девочкой», огнетушители, кухонная мойка, вешалки обычные и вешалки «с колками»[852].


Нарвский пр., 6/8. Здание бывшей школы № 31 (289) Ленинского района. Фото автора, 2015 г.


1-б класс этой школы. Фото декабря 1940 г. Публикуется впервые


В «актах» по другим школам значатся также лопаты, «весы медные», колуны, тачки, картофелечистки и ванны. Ломы, кушетки, наковальни, титаны, верстаки, лари и котлы. Доски для объявлений, «уборных на 89 очка во всех этажах», барельефы, писсуары, носилки, умывальники фаянсовые. Вентиляторы, «мармитка паровая со всеми приборами» и «спорт-зало»[853].

В плане «капвложений по Народному образованию на 1941 г…» Ленинского района по школе № 31 (289) запланирован «ремонт и оштукатурка» фасада и устройство около школы физкультурной площадки [854].

* * *

Материалы – как в опубликованных, так и в архивных источниках – по истории всех вышеназванных четырех школ в годы блокады по объему разительно отличаются. Общее, что объединяет все эти школы, – это что ни одна из них в течение всего периода блокады не работала.

Наибольшее количество фактов (найденных мной в источниках на сегодняшний день) связано с 289-й школой.

Школа № 276 в источниках упоминается несколько раз. В одном архивном документе говорится, что школа «в блокаду сгорела»[855].

Жившая в доме № 156 (кв. 81) по Обводному каналу Вера Герасимовна Александрова училась в школе № 276 до 1941 г. Всю войну работала кассиром на проспекте Стачек, на судостроительном заводе имени Жданова. В октябре 1946 г. стала пионервожатой этой школы[856].

Решением Кировского райисполкома от 4 августа 1941 г. количество школ в районе сокращалось – учащиеся 392-й школы переводились (вместе с учащимися еще трех школ) в 384-ю школу, с занятиями в две смены[857].

Не удалось установить, когда после начала войны прекратилась учебная деятельность в 287-й школе.

Тем не менее, приводимые ниже факты по истории как этих, так и иных школ Ленинского и школы № 6 Кировского районов, позволяют в определенной степени составить представление о буднях блокадных школ, педагогов, учащихся.

* * *

«Наступил 1941 год, июнь. Брат Николай 14 июня окончил 10 классов, сдал выпускные экзамены и уехал с духовым оркестром в пионерский лагерь от «Кировского завода» на станцию Сиверская. Он увлекался музыкой, играл на фортепиано и трубе, сам писал музыку и мечтал поступить в консерваторию. Я окончила 8 классов. Учились мы в 28-й школе Ленинского района, которая находилась на Бумажной улице. <…> 4 июля брат Николай в 17 лет ушел добровольцем с духовым оркестром. <…>

Последнее письмо [от него] было 7 августа 1941 года. <…>

При домохозяйстве, где я проживала, была организована подростковая сандружина, в которой я принимала участие (дежурство на крыше во время бомбежки, тушение песком зажигательных бомб)» [858].


С 1 июля 1941 г., на основании постановления Совнаркома СССР, от платы за обучение в 8-10 классах средних школ освобождались дети рядового и младшего начальствующего состава, призванного в РККА и Военно-морской флот.


Восьмиклассник Н. Бобров среди музыкантов духового оркестра. Сиверская, 1939 г. Публикуется впервые


«В семье родился четвертым, всего было шестеро детей. В 1941 году должен был пойти в школу, но к сентябрю обстановка настолько осложнилась, что мать решила меня не отпускать. <…> Старшая сестра, ей было 12 лет, сначала ходила в школу, потом и ей пришлось оставить школу, надо было помогать матери во всех делах: магазин, дрова, вода и т. д…»[859].

«В сентябре на нашей школе установили зенитные орудия, разместили военных. Но мы учились в другом помещении на проспекте Огородникова»[860].


11 августа 1941 г. Ленинский райисполком своим решением «О дополнительной эвакуации женщин с детьми до 14-ти летнего возраста из г. Ленинграда» обязал районный отдел народного образования «выделить 50 чел. педагогов из числа проверенных работников для работы в аппарате комиссии, выдав каждому из них соответствующее направление»[861].

В том же августе в распоряжение комиссии по эвакуации Ленинского района ежедневно направлялись 20 школьников (и учащихся ремесленных училищ). Они дежурили на железнодорожных вокзалах, разносили повестки[862]. На лесопильный завод «Пионер» Кировский райком комсомола направил еще до начала июля 400 школьников и студентов[863].

С конца лета 1941 г. в зданиях ряда ленинградских школ стали располагаться также и эвакопункты для беженцев.

27 сентября 1941 г. секретарь исполкома Ленинского райсовета направил заведующему районным отделом народного образования письмо: «В целях лучшего обслуживания питанием работников Вашей системы», исполком договорился с трестом столовых «об организации отдельной столовой. Для этого Вам разрешается отвести одно помещение из законсервированных детских учреждений для этой цели. Трест Столовых обеспечит продуктами питания, кухонной посудой и персоналом»[864].


«Этой осенью меня должны были отдать в школу, в первый класс. У взрослых встал вопрос, куда детей отдавать: в нормальную, „регулярную“ школу или готовить специальные помещения в бомбоубежищах. Одна такая на нашей улице[865] также была организована в одном из домов. Оно было неудобным, вместо парт – разнородные столы. Возникла проблема с туалетом, и многое другое. Мы с папой побывали в этой „школе“, папа остался недоволен, но дальше всё разрешилось само собой: для первоклашек занятия отменили, немцы приближались к Ленинграду»[866].

«Первого сентября[867] мы пошли в школу. Была новость: теперь в школе нас кормили обедом. От моего довоенного первого класса почти никого не осталось. Новые соученики оказались несколько другого толка. То ли оказались менее интеллигентные родители, то ли три месяца войны повлияли на нас, но мы стали более похожи на молодых зверят. Очень часто вспыхивали беспричинные драки»[868].


В 103 городских школах возобновились занятия 3 ноября 1941 г.[869]. Из них – в пяти школах Ленинского района. В списке райисполкома среди школ, подготовленных к открытию, упоминалась (из нами рассматриваемых) только 289-я[870].

А.Л. Сахаров работал на строительстве школы № 9 (276) по Обводному каналу (д. № 154-а). В своих воспоминаниях он приводит (не ссылаясь на первоисточник) факт, что эта школа три раза подвергалась вражеской бомбардировке; здание выгорело, остались только капитальные стены[871].

Когда произошел пожар в здании, выяснить пока не удалось. После Великой Отечественной войны в нем располагалось СПТУ № 52.


«Я продолжала учиться в школе, занималась в 9 классе. Школа находилась в бывшем помещении детского сада на улице Розенштейна[872]. Ходили уже тогда, не боясь артиллерийских обстрелов, – привыкли. В школе учились несколько учеников. 8-10 человек занимались у натопленной круглой печки с одним преподавателем. В школе нам давали жидкий суп из пшена, который я приносила домой родителям» [873].


В ноябре 1941 г. в Ленинском районе работало только 5 школ.

В том же месяце посещаемость школ упала. Причины этого были ясны, но первопричины трактовались в 1941 г. по-разному.

«…Когда [в] школьных столовых обеды стали отпускаться для ребят по карточкам это резко отразилось на посещаемости учащимися. <…> Районный комитет комсомола поставил на обсуждение бюро РК ВЛКСМ о работе среди пионеров и школьников, в принятом решении была отмечена недостаточная воспитательная работа со стороны РОНО среди родителей, не достаточно проводимая массово-политическая работа со стороны педагогов» (Кировский РК ВЛКСМ)[874].

Из письма исполняющего обязанности заведующего Ленгороно секретарю городского исполкома, 20 ноября 1941 г.:

«Наряду с причинами военного характера, снижение посещаемости вызвано введением вырезки талонов из продовольственных карточек учащихся при получении ими первых блюд в школьных столовых и платностью за обучение в 8-10 классах. <…>

Количество уплативших за обучение составляет лишь десятки учащихся. Требование школ об уплате за обучение грозит дальнейшим значительным отсевом учащихся»[875].

Прошло более двух недель.

6 декабря 1941 г. Исполком принял решение плату за обучение не взимать, но только в первом полугодии 1941/42 учебного года (когда полугодие уже заканчивалось), а во втором полугодии – взимать! В два срока, по 50 рублей.[876].

Учащимся отпускать первые блюда (супы) «без вырезки талонов из продовольственных карточек» Исполком разрешил только с 8 декабря 1941 г[877].

26 декабря 1941 г. секретарь исполкома Ленинского райсовета сообщила секретарю парткома районного отдела народного образования, что исполкомом дано указание директору треста столовых «о прикреплении педагогического состава наших школ к столовым, в удобное для педагогов время. Что же касается педагогов и директоров действующих школ – дано указание Тресту столовых, чтобы таковые питались наравне с учащимися в этих школах»[878].

До конца учебной четверти оставалось несколько дней, и городской Исполком принял, путем опроса, следующее решение: занятия в средних школах Ленинграда «после зимних каникул начать с 15-го января 1942 года»[879].

В экспозиции Музея обороны и блокады Ленинграда перечислены 39 школ, которые продолжали работать в зиму 1941/42 гг., то есть и после каникул. Ближайших к парку имени 1 Мая школ – 276, 287, 289 и 384-й – в этом списке нет.


«В ту же зиму постучалась изможденная женщина: „Дети в квартире есть?“ – „Да“. – „Сколько, какого возраста, какой класс окончил?“ – „Один, девять лет, первый“. – „Надо ходить в школу. Там двухразовое питание.

Школа находится около Балтийского вокзала“, – сообщила она.

Школа занимала второй этаж. Мы сидели в пальто, по четыре человека за черными лабораторными столами»[880].


Это была средняя школа № 280 (Лермонтовский пр., 51). Она работала всю блокадную зиму. На 8 мая 1942 г. в ней насчитывалось 562 ученика[881].

Всего же в Ленинском районе в 1941/42 учебном году количество учащихся на начало учебного года составило 1759, на конец года – 1511 человек[882].

Вместе с тем в документе о выдаче продовольственных карточек рабочим и служащим в марте 1942 г. в числе средних школ Ленинского района указаны три, располагавшиеся по адресам: Нарвский пр., 6, Обводный канал, 154-а и Бумажная ул., 15.

Согласно нормам от 11 февраля 1942 г., рабочим и ИТР не оборонных предприятий полагалось 500 г хлеба, служащим – 400 г. В документе категории «иждивенцы» и «дети до 12 лет» не упомянуты.

На школу № 276 выдано 4 карточки для рабочих и 22 – для служащих. На школы № 289 – 7 и 32, № 287 – 4 и 15 карточек соответственно[883].

А вот в документе о выдаче карточек на промтовары на тот месяц и год эти школы отсутствуют, но указаны иные школы, общим количеством девятнадцать[884].

4 мая 1942 г. в Ленинграде начали работу 137 школ. В связи с физическим истощением учащихся устанавливался предел количества уроков: в младших классах – три, в старших – не более пяти. Предполагалась организация в школах трехразового питания.

На 5 мая 1942 г. в Ленинском районе работающих было 7 школ. Одна из них – 289-я (Нарвский пр., 6/8), с количеством учащихся 729 человек[885].

Директором 289-й школы решением райисполкома была утверждена Надежда Александровна Шемякина[886].

Среди намеченных райисполкомом мер в связи с началом учебного года в 4 школах Ленинского района: вместе с шефствующими над школами предприятиями соорудить «выносные санузлы», обеспечить школы «противохимическим и противопожарным инвентарем», «оформить» их «лозунгами и плакатами», очистить дворы. До 10 мая провести родительские собрания в школах и восстановить работу родительских комитетов при них[887].

8 мая 1942 г. заведующая районным отделом народного образования М.Н. Соколова направила докладную записку председателю райисполкома Н.В. Антонову[888]. По этому документу можно составить определенное представление о начале учебного года.

Помещения, при помощи шефствующих над школами предприятий, «за исключением пищевых блоков, были полностью подготовлены, остеклены; офанерены; вымыты». В пяти школах «отогреты фановые трубы», сами школы «оформлены».

Медицинский осмотр учащиеся прошли до 4 мая, за исключением школы 289-й, где неосмотренными остаются около 300 человек.

Педагогическими кадрами школы были обеспечены полностью к 28 апреля. Но «в связи с тем, что подготовка школ к открытию потребовала большого напряжения и от учителей, некоторые из них заболели до 4 мая». По школам района количество заболевших учителей насчитывается от 15 до 30 % (как, в 289-й школе).

В первый день учебы, 4 мая, из-за «полной неподготовленности» районного треста столовых «режим дня был сорван: завтраки вместо одного часа длились до шести часов». Например, в 289-й школе завтраки закончились в четвертом часу дня. 5–6 мая завтраки в 289-й и 277-й продолжались до 12 часов дня, обеды до 7 часов вечера – «это основной недочет работы школ».

Учебные занятия в первый день проводились во всех школах, кроме 268-й и 289-й, «где с учащимися частично проводились воспитательские беседы о задачах занятий, частично читались газеты и художественная литература».

«Второй недочет» работы школ, считала заведующая РОНО, тот, что «занятия проходят из-за болезни учителей не по расписанию, и учителя, замещающие больных, недостаточно подготовленными проводят занятия».

«Третий недочет – администрация школ ни во время подготовки, ни в первые дни занятий не использовала метод соцсоревнования.

Четвертый недочет – сбор денег 2 раза в день, выдача справок для больных детей <…> все это отнимает много времени не только воспитателей, но и у руководства школ.

Пятый недочет – отсутствие постоянных уборщиц (II категория и 83 руб. зарплата) не обеспечивает должного минимума чистоты в школах».

С 1 сентября 1941 по 20 июня 1942 г. в 289-й школе работала учителем русского языка и литературы Ираида Гавриловна Петрова. Ее перевели из школы с Обводного канала (д. № 154-а), «которая в блокаду сгорела»[889].

Родилась И.Г. Петрова в 1882 г. в Петербурге, в семье рыбака и крестьянки Петергофского уезда. Закончила Покровскую женскую гимназию и учительскую семинарию. Начала преподавать в 1902 г. Три года училась на

Высших курсах П.Ф. Лесгафта. В 1911 и 1914 гг. посетила Берлин, Вену, Италию и Англию («ездила с образовательными экскурсиями»). В 1932 г. окончила ЛГПИ имени А.И. Герцена. В партиях не состояла. С 1939 г. избиралась депутатом Ленгорсовета.

До августа 1944 г. И.Г. Петрова – завуч 14-го детского дома Ленинского района, располагавшегося в селе Дивеево Горковской области. После возвращения в Ленинград – учитель 288-й женской средней школы. В 1945 г. награждена медалью «За оборону Ленинграда» и в 1946 г. – «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг…». Жила в доме № 27на проспекте Газа.

В своей автобиографии Ираида Гавриловна написала: «Имела единственного сына, погибшего на Ленинградском фронте»[890].

На лето 1942 г. учащихся младших классов 289-й школы «перевели в школу на Девятой Красноармейской [891], но там нас только кормили во время каникул»[892].

В конце июня 1942 г. городской Исполком вынес решение «о мобилизации учащихся 6-10-х классов «на поливку, прополку посевов овощей и посадку рассады»[893].

По решению гороно, с 1 августа 1942 г. в Ленинском районе должны были начать работу 4 школы, в том числе 289-я на Нарвском проспекте[894]. Школы на Бумажной улице и Обводном канале (д. № 154-а) в этом решении не упоминались. В здании школы 289-й осенью 1942 г. разместились военные (об этом в следующей главе)[895].

Школа переехала на улицу Розенштейна (д. № 21). В докладной записке «О санитарном состоянии и мероприятиях по подготовке к зиме объектов района» начальника районной Государственной санитарной инспекции от 25 июля 1943 г. указывалось, что в здании «кубатура классов не соответствует количеству размещенных в них детей, крайне неблагоустроенный пищевой блок», поэтому школу № 289 необходимо обеспечить помещениями, «отвечающими санитарным нормам»[896].

Переехать в свое «родное» здание 289-й школе предстояло еще не скоро.

По «Плану работ частей МПВО в городском хозяйстве на I квартал 1944 года» предусмотрены ремонтные работы по 8 школам, в том числе по адресу: Нарвский пр., 6/8 [897]. Во II квартале окончательный срок ремонта здания был определен – к 1 июля. За десять дней до указанной даты констатировалось: «Столярные, водопроводные и канализационные работы не начаты. Не приступили к оборудованию пищевого блока. Задержка кровельных работ мешает выполнению отдельных штукатурных работ»[898].

Вернемся в май 1942 г.

14 мая Исполком принял решение по вопросу сохранности имущества временно законсервированных школ районных отделов народного образования. 23 июня Ленинский райисполком заслушал, как это решение выполняется на подведомственной ему территории. Свыше 1200 школьных парт сожжено, из стоящих «без надзора» на улице парт школы № 285 «сделан забор военным госпиталем для огорода», оставшиеся после пожара оборудование и учебные пособия школы № 9 «до сих пор не приведены в порядок и повергались расхищению». «Такое-же положение и в других законсервированных школах»[899].

«Стали записывать в школу. Пошла я в 16-ю школу, а меня не записали[900]. Очень я слабая, да еще очень голова распухла. Съели мы с мамой какой-то ядовитой травы и обе так распухли, что лицо сделалось очень большое и блестящее, кожа растянулась, глаза почти совсем закрылись. <…> Я рассказала, что меня не взяли в школу. Все знали, что школьники сразу поедут в одно из подсобных хозяйств, где будут давать рабочую карточку, это значило жить. <…>…Активистка пошла со мной в школу и уговорила, чтобы меня взяли. Она убедила, что только подсобное хозяйство спасет меня от смерти.

Мы поехали. <…> Поселили в пустых домах. Где жители этих домов, мы не знали [901].

Распорядок дня, как в настоящем лагере. Проводились линейки и подъем флага. Кормили нас в рабочей столовой, как взрослых. Работали наравне с взрослыми. Ведь и рабочие были истощены до предела. Помню, как сажали рассаду, как потом обрабатывали ее от тли, обрывали от нижних листочков. Мне жаль было эти листочки выбрасывать, я ела их. На обед давали какой-нибудь суп и кашу с тушенкой. Я за неделю, ближе к концу недели, накоплю каши немного, а в бутылочку от лекарств ложечкой солью жир с каши.

В воскресенье нас домой отпускали. Иногда ходили пешком 9-12 км, иногда на машинах. <…>

К осени стало полегче. Пошли овощи. Никто нам не говорил „нельзя брать“. Конечно, мы ели овощи и в выходной день, что-нибудь везли домой. <…>

…Помню, как привозила рябину и скорей давала ее маме. Собирала какие-то грибы на болоте, солила… <…>

Осенью начались занятия в школе. Нас уже перевели в 6-ю <…>»[902].


Трудовая книжка школьницы З. Кузнецовой. 1943 г. Публикуется впервые


В 1941/42 учебном году в школе № 6 (384) насчитывалось 32 основных и параллельных класса. Более всего было первых-четвертых классов, менее всего – восьмых и десятых.

Число учащихся на начало учебного года в этой школе составило 922 человека, на конец учебного года – 807. Сокращение учащихся по классам в течение учебного года в среднем составляло по 5-15 человек. Из общего числа учащихся на конец учебного года девочек – 485 человек, из них в первых-четвертых классах – 284, в 6-х классах – 65[903].


Здание 384-й школы Кировского района. Фото автора, 2015 г.


На 1 августа 1942 г. оставалось всего 250 учащихся, 28 педагогов и 11 человек технического персонала[904].


«Ходила я в школу с саквояжем. Такой был кожаный, как раньше у врачей. Я нашла его в развалинах дома. Выдали нам тетради, а книги где брали – не помню. Была у нас воспитательница – учительница географии Антонина Николаевна Крюкова. Чудный умный человек <…>.

Больше приходилось учиться в бомбоубежище. Чернила замерзали. Пуговицы на нашей одежде плавились. При любом удобном случае мы прилипали к буржуйке[905]. <…> Ложилась спать в чем ходила. Утром ногой, в окошко на земле, стучала девочка с верхнего этажа. Я вешала замок, прижимала дверь, так как ключа не было, и уходила учиться. <…> Однажды шла в школу и что-то засаднила нога. Был обстрел. Я разулась и схватила рукой узкий горячий осколок. Много я их накопила, тех, которые могли убить меня. Потом, после войны, выбросила[906]. <…>

В школе у нас были и другие дела, кроме учебы. Мы много собирали металлолома. Встречались с партизанами. <…> Когда прорвали блокаду, радости не было конца. В 1943 году нам выдали медали „За оборону Ленинграда“. Вручали медали в пионерской комнате»[907].


По отчетным документам Кировского райкома комсомола, ученики школы собирали книги, вносили деньги на строительство танковой колонны «Защитник Ленинграда», изготовляли тысячи конвертов. В марте 1943 г. организовали сбор золы (на удобрения), школьники собрали несколько десятков ведер[908].

Летом 1943 г. учениц школы № 384 Кировского района вывезли в подшефное хозяйство во Всеволожский район, в деревню Коблино.


«Потом во всей стране было введено раздельное обучение, и мы переехали на ул. Розенштейна [909], где и проучились до 1945-го года.

Сказывалось двухразовое питание: стакан чая и кусочек хлеба утром и обед из трех блюд в большую перемену, мы приободрились и начали даже шалить. Любимой забавой для младших классов было незаконное проникновение в кабинет военного дела. Там было на что посмотреть. По стенам развешанные плакаты, разъясняющие устройство стрелкового оружия, а в центре находился тактический ящик. Почему он так называется, я узнал значительно позже. Тактический ящик представлял из себя объемную модель местности. Тут были и холмы, и озера размером с тарелку. Здесь же были леса с деревьями величиной со спичку. Домики были с ноготь, а дороги – шириной с палец. Надо отдать нам должное, мы благоговели перед этим великолепием и никакого урона не причиняли. Исключение представлял лишь способ попадания в кабинет.

Кабинет закрывался на висячий замок. Для того чтобы проникнуть в кабинет, к дужке замка крепился запал от лимонки, к кольцу запала привязывали прочный шпагат: рывок, хлопок, четыре секунды, микровзрыв, и замок с перебитой дужкой летит на пол.

Очень скоро директрисе надоела эта партизанщина, и нам сказали, что эти диверсии могут плохо кончиться и что она готова провести карательную экспедицию.

В ответ на это нами был произведен демарш. Утром техничка, собираясь затопить печь, открыла дверцу и увидела в печке две РГД-33 – ручные гранаты Дьяконова образца 1933 года. Надо сказать, к нашей чести, они были без запалов. На десятый месяц войны в прифронтовом городе все пацаны, даже те, у кого не было знакомых в военной форме, отлично разбирались в оружии и взрывчатых веществах. Те, кто, изучая их устройство методом тыка, не освоил правил безопасного обращения со взрывоопасными предметами, погибли или были покалечены. <…>

В конце мая нам, второклассникам, была устроена экскурсия к красноармейцам, которые служили шоферами

на Дороге жизни. Встреча доставила радость обеим сторонам. Солдаты видели детей, может, ради которых они в неимоверных условиях делали по два-три рейса в день. Нам было очень интересно слушать про то, как в апреле они вели машины со снятыми дверцами по льду, покрытому полуметровым слоем воды. Не будем лукавить, самым запоминающимся событием нашей встречи был обед, которым нас накормили. Там были борщ, греча с тушенкой и хлеб.

С хлебом вышел конфуз. Подавальщица по простоте душевной разнесла по столам тарелки с крупными кусками хлеба из расчета по куску на человека. Откуда ей было знать, что из двадцати человек за столом не все люди. Голодные детишки сразу же расхватали куски с тарелки, и вдруг раздался страшный рев. Кто-то в суматохе схватил себе два куска и тут же себе его припрятал. Кто-то остался без хлеба. Этот кто-то и поднял страшный рев. Подавальщица подскочила к „пострадавшему“ и начала его успокаивать.

– Ну что ты, я сейчас тебе принесу. Тебе горбушку или мякиш?

Страсти улеглись, порядок был восстановлен»[910].


В соответствии с постановлением СНК СССР от 16 июля 1943 г. с 1 сентября 1943 г. в Ленинграде ввели раздельное обучение мальчиков и девочек с 1-го по 10-й классы. В списке школ горкома ВКП(б) указана женская средняя школа на проспекте Стачек (д. № 13) с количеством учащихся 283 человека. Ближайшая к парку имени 1 Мая школа была тоже женской, и располагалась она на Курляндской улице в доме № 14-а[911].


«Так выпали все зубы и все волосы на голове – я была совершенно лысая. В школу определили меня для инвалидов, так как была 1-я степень дистрофии. Школа была на Курляндской улице, куда я бегала одна, – мама приказывала не останавливаться. Помню, что самый страшный путь был через Обводный мост, так как он был весь в больших дырках, и можно было провалиться»[912]

«На Кировской площади мы маршировали, стреляли, бросали гранаты. У нас был предмет „Военное дело“. Напротив школы подорвался на гранате мальчик, разбирал, наверное. На Новый год в ДК им. Горького у нас был новогодний бал»[913].


Всего в Ленинском районе 1943/44 учебном году работало шесть школ: три мужских и три женских. На следующий учебный год запланировали открыть еще по две мужские и женские школы[914].

В архивном деле Отдела учета ущерба по культурным учреждениям и учебным заведениям Ленинградской городской комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (май 1943 – февраль 1944 гг.) имеются сведения по двум школам. Ущерб, нанесенный школе № 392 в Промышленном переулке, составил 21 1037 руб., школе № 289 – в общей сложности 392 710 руб.[915].

На 20 июня 1944 г медалью «За оборону Ленинграда» награждено 409 учеников и 113 учителей Ленинского района[916].

* * *

Всего в окрестностях парка имени 1 Мая до войны располагались 6 яслей и 12 детских садов.

Одна их жизнь «протекала» на страницах периодической печати. Второй жизнью – была реальность. И именно с ней сталкивались и дети, и их родители.

В половину первого ночи 5 февраля 1941 г. старший и участковый инспектора Ленинского роно провели «ночное обследование» двухэтажного детского сада № 6. Он располагался внутри жилмассива «Красного Треугольника» (Обводный кан., 156).

Некоторые результаты проверки. Ночевало 95 детей. «Температура воздуха низкая», в верхних спальнях – только 8 градусов тепла. «Детсад не обеспечен ватными одеялами для всех детей». «Место для просушки верхней одежды не приспособлено». «Кухня содержится в недостаточно чистом виде, имеется много тараканов, посуда нехорошо вымыта…». «Ночные няни работают каждую ночь, что не обеспечивает нормальное обслуживание детей»[917].

24 марта 1941 г. секретарь Ленинского райисполкома направил письмо в Горздравотдел (выдержка):

«В детских садах нашего района большая эпидемия желудочно-кишечных заболеваний. В то-же время в дет. садах крайне недостаточно количество ночных горшков, что отчасти служит поводом для усугубления этой эпидемии» [918].

Привел только два факта. Есть и еще.

По официальному решению[919], первая смена в пионерских лагерях, расположенных на территории Ленинградской области, начиналась 20 июня 1941 г.

6 июля 1941 г. Ленинский райисполком принял решение «О работе сети детских учреждений (садов и яслей) в условиях военного времени».


Наб. Обводного канала, 156, корп. 2. Здание бывшего детского сада Ленинского района. Фото автора, 2015 г.


Предполагалось развернуть сеть детсадов в системе ведомственных учреждений на 1060 человек (в том числе круглосуточных детских садов на 210 человек). Яслей в системе районного отдела здравоохранения и ведомственных предприятий – на 1500 человек. «Прикрепить» детсады и ясли к газоубежищам или бомбоубежищам. Утвердить «план размещения детсадов на случай пожара». «Детей мобилизованных, матери которых работают, принимать в детские учреждения вне очереди»[920].

Этим же решением директор «Советской Звезды» Ф.В. Клочков обязывался «под персональную ответственность немедленно обеспечить укрытием детсады в количестве 100 чел. детей каждый». На территории предприятия была построена «землянка-траншея». Над сооружением навалили кипы хлопка. В этом укрытии и разместили детский сад, в нем первоначально находилось 60 малышей.

«Война с немецкими фашистами началась, когда мне было 4 года.

Что я помню? Я посещала два детских садика, которые разбомбили, я чудом осталась жива, погибли все дети и обслуживающий персонал. Во второй раз откопали живой только одну девушку и меня. И мама решила, что я должна быть в нашей квартире, которая вся была завалена бревнами. Мама работала на Кировском заводе»[921].


О некоторых аспектах эвакуации детей из садов и яслей уже рассказано во второй главе.

В шестиэтажном жилом доме № 23/2 (довоенных более 200 квартир) по Нарвскому проекту, на втором этаже, также располагался детский сад № 37. То, что этот детсад был разрушен в результате артобстрела в ноябре 1941 г., подтверждается документально [922].

Читателей же общероссийского журнала конца 1942 г. заверяли, что, «несмотря на большое количество пожаров в городе, ни один детский сад Ленинграда не пострадал»[923].

В решении Исполкома «О сокращении норм текущего содержания по массовым расходам местного бюджета» от 9 декабря 1941 г. устанавливалось «количество дней работы одного ясельного места в год в количестве 310 дней, сохранив нормы питания на один-дето-день на уровне 1941 года». «Остальные нормы сохранить на уровне не 1941 г., за исключением нормы на дооборудование, которую сократить на 10 %»[924].


Лифляндская ул., 1. Здание бывшего детского сада Ленинского района. Фото автора, 2015 г.


В феврале 1942 г. в городе стали открывать новые «Дома малютки», предназначенные для малышей до трех лет[925]. Вблизи парка имени 1 Мая такой дом открылся на Лифляндской ул., 1/3. До войны по указанному адресу располагались детский сад № 28 и ясли № 47 Ленинского района.

В «Книге памяти» по адресу: Лифляндская ул., 1/3, перечислены 38 человек, из них 21 ребенок – 1940–1942 гг. рождения. Почти все они скончались в марте 1942 г. Среди них – годовалая Галя Навдушевич. Эта же фамилия встречается в «Книге памяти» пять раз, с указанием одного и того же адреса и квартиры: пр. Газа, д. 28, кв. 83. Места захоронения всех умерших неизвестны[926].

20 августа 1942 г. заведующей детским садом № 28 Е.В. Кавчик райисполком объявил благодарность «за успешное проведение оздоровительной кампании с детьми». Одновременно обязал ее совместно с роно подготовить до 15 сентября помещения на станции Кавголово (довоенной базе ДСО «Динамо») «для пребывания детей в зимний период» в количестве 100 человек, обеспечив эти помещения всем необходимым[927].

В период до мая 1943 г. в зданиях детского сада и яслей на Лифляндской более чем наполовину пострадали крыши, внутренняя штукатурка, в разной степени – окна. Менее чем наполовину – стены, перегородки, перекрытия, полы, двери, наружная штукатурка. На 15 % – оборудование котельных[928].

На территории фабрики «Равенство», недалеко от главного производственного корпуса, до 8 мая 1942 г. функционировали ясли[929]. В августе старшая группа яслей была из Ленинграда эвакуирована. Исполняющей обязанности заведующей осталась Т.Н. Иноземцева.


По воспоминаниям ее дочери Т.Н. Шемшученко, с июня 1941 г. работавшей в этих яслях сестрой-воспитательницей, «когда перестал работать водопровод, персонал яслей набирал воду в Екатерингофке. Вода была ржавая, коричневого цвета, мы пропускали ее через несколько слоев марли, затем кипятили для питья и приготовления пищи. Все работники яслей были на казарменном положении. К нам стали поступать маленькие дети – сироты, которых находила милиция. Все они были очень истощены…»[930].


На следующий день после того, как в результате пожара выгорело и рухнуло главное здание предприятия, 7 мая 1942 г., детей эвакуировали в поселок Юкки, около Парголово, в пустовавшее здание эвакуированного детского санатория.

Т.М. Шемшученко называет порядковый номер яслей – № 132 Кировского района. Это могло быть здание, построенное в 1938 г. по проекту архитектора Л. Черняка. Здание сохранилось. Современный адрес: ул. Калинина, 2/4.

На апрель 1942 г. на втором этаже дома № 11 по Нарвскому проспекту располагались ясли № 115 Ленинского района. В них находилось 70 малышей. Площадь яслей составляла 120 квадратных метров. По мнению заведующей, для такого количества детей площади яслей уже не хватало, и она обратилась в райисполком с просьбой предоставить дополнительно находившуюся рядом комнату домовой конторы[931].

15 апреля председатель Ленинского райисполкома лично обратился к заведующему домохозяйством № 174 «незамедлительно ликвидировать случаи протечки из жилых помещений в детский сад № 37, расположенный во 2-м этаже дома № 23 по Нарвскому проспекту»[932].

В плане мероприятий МПВО по медико-санитарной службе Ленинского района на 3-й квартал 1942 г. значилась «герметизация существующих газоубежищ» в зданиях пяти яслей, в том числе: Обводный кан., 156[933].

Летом 1942 г. свыше полутора тысяч детей ясельного и дошкольного возрастов Ленинского района вывезли на станцию Кавголово и в Токсово. В августе райисполком принял решение: вывезенных детей, которые «особо ослабленные, больные туберкулезом» (несколько сот человек), оставить на территории Токсовского сельсовета на зимний период[934].

В конце августа 1942 г. последовало решение Военного совета Ленинградского фронта об эвакуации до 11 сентября всех детских очагов и яслей[935].

После консервации часть «мягкого оборудования» (одеяла, простыни) ведомственных детских садов по ходатайствам руководства райисполкомов передавалась во вновь организуемые детсады и детские дома[936].

Количество детских садов сократилось, но они продолжали работать.

Как продолжали работать и родители детей. Одни проблемы с пребыванием в детских садах решались, другие возникали.

15 октября 1942 г. заведующая детским садом № 25 (Обводный кан., 156) написала в районный отдел народного образования о следующем. В детском саду находится только одна группа детей – 21 человек. Ей поставлена задача – «доукомплектовать до 50 чел…», что невозможно по причине того, что «детей, родители которых не связаны с заводом «Резин[овой] Обуви и Галош»[937] не имею права принимать в д-сад»[938].

26 октября того же года секретарь исполкома обратилась письмом к директору завода Батариной (она же являлась и депутатом райсовета). Сославшись на «сведения» инспектора роно, довела до сведения директора, что в детском саду в доме по Обводному кан., 156, рассчитанном на 50 детей, фактически находится 24 человека. То есть детсад «работает не с полной нагрузкой». Заместитель же директора завода дал указание заведующей детским садом «без его разрешения детсад не принимать и матери, нуждающиеся в определении детей в детсад, долгое время ходят в поисках директора для получения разрешения на определение ребенка, а не находят его приходят [в] Отдел Народного Образования с жалобами.

Одновременно с этим, Заводоуправление не оказывает нужной помощи детскому саду в подготовке к зиме, как то обеспечение топливом и т. п…». Директору завода было предложено в срок до 1 ноября «незамедлительно вмешаться в это дело и обеспечить беспрепятственный прием детей в детское учреждение»[939].

На конец января 1943 г. по Обводному кан., 156, в двухэтажном здании[940], детский сад продолжал функционировать. Это известно из документа, касающегося письма в райсовет одного из жителей района. В письме приводились факты, что большая группа детей остается в детском саду «на ночное пребывание» при одном только воспитателе, пожарных лестниц нет, недостает огнетушителей. Официальный ответ гласил, что на круглосуточном дежурстве в детском саду находятся 11 человек и по сигналу воздушной тревоги детей переводят в «бомбоубежище» «под детским садом»[941].

Прошло полгода. В июле детсад проверили сотрудники Госсанинспекции. Укрытия для детей нет, канализация и водопровод не работают. Хорошо, что детей на лето вывезли в Парголово. Помещение детского сада «не отвечает целому ряду санитарных требований». Дирекция завода «Красный Треугольник» «предупреждена о невозможности существования дет[ского] сада в данном помещении»[942].


В.В. Капустин. Воспитанники детского сада № 29 Ленинского района на прогулке. 16 февраля 1943 г.


Известен снимок группы детей на фоне Нарвских ворот.

Внимание известного фотокорреспондента именно к этому детскому саду, располагавшемуся на проспекте Газа, недалеко от парка имени 1 Мая (куда дети с воспитателем, скорее всего, и направляются на прогулку), могло быть и неслучайным.

Об этом детском саде дважды упоминалось в журнале Управления по дошкольному воспитанию Наркомпроса РСФСР.

«В детский сад № 29 Ленинского района, где заведующая т. Тараканова, во время артиллерийского обстрела района 7 раз попадали снаряды, и каждый раз дети были своевременно укрыты и жизнь их спасена»[943].

«В детском саду № 29 Ленинского района инспектора [роно] В.В. Беспятову, застает артиллерийский обстрел. Ей шестой десяток лет. Но, не зная страха, она лично берет на себя руководство спасением ребят и выводит 115 детей в убежище»[944].

До войны детский сад № 29 располагался по адресу: пр. Газа, 36. На июль месяц 1943 г. (скорее всего, и ранее) местоположение этого детского сада было иным. Судя по нумерации, располагался он в двух домах – № 16 и № 23 по Нарвскому проспекту. На лето 1943 г. воспитанников вывезли на станцию Кавголово[945].

В соседнем, Кировском, районе к началу зимы 1942/43 гг. оставались работающими два детских сада и трое яслей. Одни из них находились – Промышленный пер., 18, а оба детских сада переехали на Тракторную улицу[946].


Глава 11
Медсанбаты


В течение весны-лета предвоенного 1940 г. специальные комиссии «по демонтажу и ремонту зданий, приспособленных под госпиталя» (военврачи, военные инженеры и начальники военных госпиталей) осматривали школьные здания, удовлетворявшие не одному десятку требований и построенные не позднее второй половины 1930-х гг., и устанавливали перечень «демонтажно-ремонтных работ» в них[947].

Например, «ожидальня: бра снять, провода вертикального спуска по стене отключить». «Перевязочная: фаянсовую раковину оставить на месте…». «Аптека: перегонный куб, мойку снять…», «гипсовальня: 2 фаянсовых раковины сохранить…», «амуничник: все деревянные перегородки и стеллажи снять…», «рентген: провода питания обесточить…» и т. д.[948]

При осмотрах присутствовали представители районных отделов народного образования и директора школ.

Эта работа проводилась на случай начала войны и, как уже указывалось в первой главе, «на все время войны».

27 июня 1941 г. по указанию Исполкома Ленгорсовета городской отдел народного образования передал несколько школ 1936–1940 гг. постройки «для формирования госпиталей». В списке передаваемых школ самая ближайшая к парку имени 1 Мая школа располагалась на ул. Розенштейна, 30[949].

22 сентября 1941 г. Ленгорисполком принял решение о срочном формировании в системе медицинских участков МПВО города хирургических стационаров (госпиталей). Первоначально они были рассчитаны на 100, 200 и более коек[950]. Ленинскому райздравотделу в начале ноября 1941 г. передали госпиталь № 94 на 30 коек.

Весной 1942 г. хирургический госпиталь № 94 (ул. Розенштейна, 30) насчитывал 400 коек, из них 40 – «токсикологических»[951].

Решение Исполкома от 15 октября 1941 г.[952] устанавливало, что «коммунальные и эксплуатационные расходы по содержанию школьных зданий, временно занятых под госпитали и больницы, для размещения воинских команд, команд МПВО, аварийно-восстановительных полков и т. п. относятся за счет организаций, занимающих школьные помещения, и возмещаются этими организациями школам по фактической стоимости, согласно представленным счетам».

Отопление временно занятых школьных помещений возлагалось «на школы за счет выделяемых лимитов на топливо, за исключением помещений, занятых под госпитали и размещение воинских частей, отопление которых производится своим топливом»[953].

В мемуарной литературе достаточно часто встречаются факты, что в зданиях ленинградских школ во время войны располагались госпитали. Факты достоверные. Однако надо учесть, что часть воспоминаний написана людьми, которые до и после войны были лицами сугубо гражданскими. Поэтому разные по своей ведомственной принадлежности, задачам и функциям медико-санитарные учреждения (госпитали, больницы, эвакогоспитали, госпитали МПВО, медико-санитарные батальоны, полковые медицинские пункты) они называют обобщенно «госпиталь». Или – подчеркивая характер – «военный госпиталь».

Работая с документами филиала Центрального архива Минобороны Российской Федерации (военно-медицинских документов), выяснил следующее.

Первое; расположение госпиталя или медико-санитарных батальонов (медсанбатов, МСБ) в здании школы по адресу: Обводный кан., 154-а, подтверждения не нашло. Как и возможное расположение указанных учреждений и подразделений в здании школы № 287 Ленинского района (Бумажная ул., 15).

По адресу: Промышленный пер., 16, с 27 октября по 30 декабря 1941 г. располагался медсанбат № 107 56-й стрелковой дивизии. На Нарвском пр., 6/8, с 18 октября по 27 октября 1942 г. – медсанбат № 281 109-й стрелковой дивизии, а с 27 октября 1942 по 22 апреля 1943 г. – медсанбат № 48 85-й стрелковой дивизии. В указанные выше временные промежутки 109-я сд и 85-я сд находились в составе 42-й Ленинградского фронта.

До 1961 г. под термином «медико-санитарный батальон (МСБ)» понималась только отдельная медицинская часть соединения РККА – Советской армии, обеспечивающей развертывание и работу этапа медицинской эвакуации – дивизионного медпункта (ДМП).

Медсанбаты (штатная численность на 1941 г. – 253 человека) развертывали ДМП, которые являлись центрами оказания квалифицированной медицинской помощи в войсковом тыловом районе. По обобщенным данным, в период Великой Отечественной войны до 80 % раненых поступало на ДМП в первые двенадцать часов с момента ранения, то есть в сроки, позволявшие эффективно производить хирургические вмешательства[954].

В 1942 г. при медсанбатах были созданы «команды выздоравливающих» для лечения легкораненых и легкобольных со сроками выздоровления не более 1012 суток.

Порядок оказания в Действующей армии доврачебной (фельдшерской) медицинской помощи, вывоза раненых и отправку их на полковой медицинский пункт в годы Великой Отечественной войны рассмотрел и обобщил доктор медицинских наук профессор, член-корреспондент РАМН Н.М. Аничков[955].

Так, в стрелковом батальоне оказание доврачебной помощи осуществлял санитарный взвод, командиром которого был обычно фельдшер в звании лейтенанта или младшего лейтенанта. Обеспечение первой медицинской помощи в роте, на поле боя и вынос раненых в места их сосредоточения (они назывались «гнезда») выполняло санитарное отделение, командовал которым санитарный инструктор в звании сержанта или старшего сержанта. Боец такого отделения (санинструктор или стрелок-санитар) должен был незамедлительно принять меры по предупреждению повторного заражения раненого. После оказания первой медицинской помощи раненого выносили с открытого места и укрывали в складках местности, в воронках и т. д. На протяжении войны местонахождение «гнезд» обозначали хорошо заметными знаками: кусок бинта на кустарнике, воткнутая в землю саперная лопатка с надетой на нее каской и др. Это в большинстве случаев предохраняло раненых от наезда танков. Укрыв раненых в «гнездах», стрелки-санитары и санинструкторы следовали дальше за своими подразделениями. Следующий этап розыска и окончательного сбора раненых осуществлял санитарный взвод.


По воспоминаниям лейтенанта медицинской службы в отставке Е.А. Олейниковой, после оказания помощи на передовой раненых отправляли в медсанбаты, где их оперировали и лечили. Приходивших с боевых заданий с обморожениями лечили в полковом медицинском пункте. Операции делались в исключительных случаях, по жизненным показаниям. «Легкораненые сами шли в медпункт и не всегда доходили: дороги простреливались, и солдаты погибали. О них не знали и заносили в списки без вести пропавших»[956].


Изданий, где рассматривается как боевой путь 42-й армии Ленинградского фронта, так и отдельных ее корпусов, дивизий достаточно много.

Поэтому ограничимся информацией только о дивизиях в тот период, когда их медсанбаты дислоцировались около парка имени 1 Мая. Это даст ответ на вопрос, почему они располагались именно в этом районе, и почему была непродолжительной или продолжительной эта дислокация медсанбатов.

Медсанбаты развертывались на путях эвакуации раненых и больных из полковых медпунктов на расстоянии, позволявшем обеспечить их доставку в первые 8-12 часов с момента поражения.

В период с конца октября 1941 г. по начало 1944 г. 42-я армия занимала более чем 35-километровый рубеж обороны – от берега Финского залива до окраины Путролова.

Все три дивизии армии – 56-я, 109-я и 85-я – являлись дивизиями второго формирования. При этом заново формировались и медико-санитарные батальоны. 23 сентября 1941 г. приказом по Ленинградскому фронту 7-я стрелковая ДНО была переименована в кадровую 56-ю стрелковую, 2-я ДНО (Московская) – в кадровую 85-ю стрелковую дивизию.

56-я стрелковая дивизия к 30 сентября 1941 г. заняла позиции в районе Автова. 31 октября заняла оборону в полосе Урицк – Старо-Паново – Ново-Паново – Финское Койрово и удерживала ее до 29 октября 1941 г.

Ровно через месяц дивизия передала свой участок обороны частям 21-й стрелковой дивизии войск НКВД и была отведена в армейский резерв. 7 декабря передана в состав 55-й армии Ленинградского фронта с передислокацией в район Усть-Славянка – Ново-Саратовская колония. В период боев 21–28 декабря у Красного Бора дивизия понесла тяжелые потери. 31 декабря 1941 г. 56-я стрелковая дивизия заняла позиции на участке Редкое Кузьмино – река Поповка.

В период с 27 октября по 30 декабря 1941 г., когда по адресу Промышленный пер., 16, располагался медсанбат № 107 56-й стрелковой дивизии, старшими операционными сестрами служили Наталья Михайловна Славиковская (окончившая до войны три курса медицинского института) и Татьяна Федоровна Бойкова. Командиром терапевтического взвода – выпускница 2-го Ленинградского медицинского института, военврач 3-го ранга В.И. Мананчикова. Командиром операционно-перевязочного взвода – военврач 2-го ранга Александр Адрианович Дубровский, старшей сестрой этого взвода – военфельдшер Надежда Николаевна Волхонская[957].

21-я стрелковая дивизия НКВД в течение четырнадцати месяцев с середины сентября 1941 г. вела оборонительные и разведывательные бои под Урицком. В августе 1942 г. ее переименовали в 109-ю стрелковую. В районе развалин довоенных «Клиновских домов» (поселок Клиново) – опорном пункте обороны дивизии – ширина нейтральной полосы составляла менее 50 м [958].


Из дневника 37-летнего бойца разведбатальона М.Ф. Вашкевича, до войны работавшего на Ленинградском почтамте и ушедшего добровольцем на фронт, побывавшего в подразделении 456-го стрелкового полка 109-й сд, за 15 октября 1942 г:


«В траншеях и ходах сообщений по колено грязи. Люди на переднем крае землянок не имеют, рыть их трудно – выроешь на метр, а дальше выступает подпочвенная вода, и все ползет!.. Бойцы ночуют в небольших норах, вырытых на два-три человека в стенках траншей и прикрытых мешком, куском брезента или плащ-палаткой. Печек нет, а ночи холодные. Ноги мокрые, концы шинелей затвердели от глины»[959].


25 октября 1942 г. дивизию вывели на отдых на территорию Володарского района, в район улиц Фарфоровской и Полярников, Щемиловского жилмассива. Поэтому пребывание медсанбата дивизии на Нарвском проспекте оказалось таким недолгим.

109-ю стрелковую дивизию на рубеже обороны сменила 85-я, которая после понесенных больших потерь в личном составе под Усть-Тосно в сентябре 1942 г., была временно расквартирована в том же Володарском (ныне – Невском) районе.

22 октября 1942 г. штаб 85-й стрелковой дивизии переместился в Автово, где находился до 7 июня 1943 г. Затем дивизию передислоцировали в район Пулковских высот.

Медико-санитарный батальон 48 2-й дивизии народного ополчения сформирован в конце первой половине июля 1941 г.


Вспоминает Раиса Сергеевна Фадеева (Филипенкова; апрель 2015 г.):

«Родилась я Петрограде в 1921 году. Фамилия моего отца была – Фадеев. Он одно время был на подпольной работе, и ему дали псевдоним – „Филипенков“. Когда меня в 41-м привезли в госпиталь с передовой, я была без сознания, уточнить свою фамилию, понятно, не могла, и в карточке меня записали как „Филиппенко“. Так я „получила“ третью фамилию, по которой и прохожу с тех пор по всем послевоенным документам. И не могу восстановить настоящую.

До войны я училась в военном училище, оно располагалось на Московском проспекте, напротив Дома культуры Капранова. С началом войны перевели на казарменное положение. Районным комиссариатом направлена была во 2-ю дивизию народного ополчения, в разведроту.

Тогда же познакомилась с врачами и медсестрами медсанбата. Были среди них и с „Электросилы“.

Грузилась дивизия 13 июля на станции Ленинград– Витебская-Товарная. Семнадцать вагонов, теплушки. В четыре часа утра прибыли на станцию Веймарн – и сразу попали под вражескую бомбежку. Горят составы, убитые, раненые…


Связисты, разведчики и медсестра О. Киселева. Третья слева – Р.С. Фадеева (Филипенкова). 1942 г. Публикуется впервые


Встали на лужском рубеже. Я была старшей во взводе. Не успела повоевать несколько дней, сообщили, что мне присвоена медаль «За боевые заслуги».

19 августа 1941-го меня тяжело ранило. Три месяца находилась в эвакогоспитале 2222, он располагался в больнице Мечникова. Вернулась обратно в дивизию, в район Понтонной и Саперной. Хоть и ходила с палочкой, попросилась обратно в разведвзвод. Отказали. И я стала связистом[960].

В марте 1942-го отрылись старые раны. Через медсанбат направили в госпиталь, у станции Левашово, в Осиновой Роще.

Лечили, а мы, больные помогали, как могли: водолазы доставали со дна Ладожского озера с затонувших зимой-весной машин продукты, привозили их, те, у кого руки действовали, на брезентовых полотнах сортировали крупы, горох и сушили…

Орден Отечественной войны мне вручили уже в городском военкомате».


Елена Николаевна Мешкова, выпускница физкультурного техникума, учитель одной из средних ленинградских школ, в двадцать лет добровольцем ушедшая на фронт, была командиром санитарной роты медсанбата 85-й стрелкой дивизии. В ноябре 1941 – феврале 1942 гг. дивизия держала оборону в районе реки Тосно. 27 октября того же года медсанбат расположится на Нарвском проспекте.

Привожу отрывки из ее книги, глава «Будни медсанбата». Помещенные дальше фотографии предоставлены мне Музеем боевой славы 2-й дивизии народного ополчения – 85-й стрелковой дивизии.


«Было совсем плохо с едой. Супы выглядели мутной водичкой с двумя-тремя ломтиками картошки на солдатский котелок. Сахару выдавали по кусочку на день, хлебная норма снизилась до ста пятидесяти граммов.

К общей фронтовой беде – ранениям прибавились истощение и обморожение. В те дни появился термин «кахексия» (сильное истощение, сопровождающееся голодными поносами). Это заболевание в промерзших землянках и блиндажах без горячей пищи было страшнее ран. А если еще прибавлялось и ранение, то наступало тяжелое полуобморочное состояние. Лечение таких больных затягивалось и часто кончалось смертельным исходом.

Уже в конце декабря [1941 г.] число раненых с кахексией и дистрофией стало увеличиваться с каждым днем.

Батальону пришлось занять под госпитальные палаты все полуразбитые подвалы. В свободное от дежурства время весь личный состав роты разбирал сараюшки и дровяники, чтобы заколачивать досками разрушенные стены подвалов, потом утеплять их снегом. На каменные полы настилали доски, а когда их уже неоткуда было брать, стелили хвою, принесенную из леса. Сооружали печки из битого кирпича, железных бочек и даже из ведер и чугунов.

Самой сложной проблемой было освещение подвалов. Фонарей, спиртовых светильников, керосиновых ламп, собранных в поселке, хватало только для операционных. Как осветить другие подразделения? Девчата принесли несколько солдатских фляжек, шоферы привезли с городской свалки около десятка консервных банок. Из всего этого сделали коптилки. Наполнили их соляркой и вставили бинты вместо фитилей. Но это, конечно, был не выход.<…>

В больших операционных хирурги работали без перерыва. Они разрешали себе лишь маленькие передышки для сна. Ампутации рук и ног нередко приходилось делать без наркоза. <…>

Не легче было и в послеоперационном отделении.

В каждом отсеке подвала прямо на полу стояло более пятидесяти носилок. Между каждой парой, чтобы только ступить ногой, проход. В подвале душно, сыро – земляные полы, неплотно застланные досками, дают испарину. Запах плесени смешивается с запахами лекарств, махорки, пота. Маленькие окошечки наглухо заложены кирпичами и толстым слоем снега. Свежий воздух проникает только через входные двери, но их стараются открывать в самых необходимых случаях, сохраняя тепло, которое дают две маленькие печурки. <…>

Всю ночь в батальон поступали раненые. <…>

Помогая девчатам в работе с послеоперационными больными, я обдумывала расстановку личного состава роты по взводам и отделениям, ища выход из создавшегося за последние дни тяжелого положения. Дело в том, что поступление раненых увеличивалось с каждым днем, а трудоспособность роты резко падала из-за сильной усталости и болезни санитаров, медсестер и даже врачей.<…>

Автобусы возили только лежачих. Полуторка доставляла тех раненых, которые [не] могли передвигаться самостоятельно. <…>

В доме, где размещались ходячие раненые, была маленькая, похожая на чулан комнатушка с кухонным столом, двумя табуретами и широкой уличной скамейкой. Скамейка служила постелью и своеобразной кладовой. На ней громоздились термосы с обедом и чаем, одеяла для укрытия раненых при перевозках, фуфайки, шинели, перевязочный материал, шины и костыли. <…>

Санитарные машины подвозят все новые и новые партии раненых, обмороженных и изнуренных голодом людей. А пополнения дивизия не получает.

Морозы, голод, нехватка бойцов в подразделениях усиливают нервное напряжение, увеличивают усталость, сказываются на настроении людей. <…>

Физическая перегрузка, невзирая на ранги, ежедневно выводила из строя по нескольку человек.

Третий день не может встать ведущий терапевт доктор Могилевская[961]. <…>

Теперь по нескольку раз в сутки приходится заниматься срочной перестановкой дежурного медперсонала. Сандружинницы <…> подменяя друг друга, работают в большой операционной медсестрами <…>. Трудно девчонкам так сразу, без опыта и без необходимых знаний.

А поток раненых, больных и обмороженных с передовых позиций не уменьшается. Я сутками нахожусь в подразделениях. Ношу и поднимаю на операционный стол носилки, заготовляю дрова, добываю из колодца воду, перетаскиваю винтовки и боеприпасы, привезенные бойцами с передовой, на оружейный склад. Пока на здоровье не обижаюсь, поэтому стараюсь на тяжелой физической работе подменить кого-либо из девчат.

Сегодня всю ночь разгружала машины, подвозившие раненых с передовой. Носилками заставлена вся предоперационная. <…>

Обогнавший меня по дороге военный оказался начальником штаба дивизии.

После его посещения в батальоне произошли большие перемены: ушли в распоряжение штаба армии командир батальона капитан Панов и полковой комиссар Новиков <…> Откомандировали в полки дивизии доктора Клименко и несколько сандружинниц. Получив приказ о передислокации, комиссар Иванова выехала на новый участок фронта для подбора места расположения батальона»[962].


В этом отрывке из воспоминаний перечислены только фамилии, у некоторых указаны звания. Архивные документы позволяют рассказать об этих людях намного подробнее.

Звание военврача 2-го ранга (с января 1943 г. – майора) Николаю Александровичу Панову присвоили 7 апреля 1942 г. Родился в 1907 г., в 1931-м окончил 2-й Ленинградский медицинский институт. В июле 1941 г. ушел на фронт. Войну закончил в 1945 г. кавалером ордена «Красной Звезды» и медали «За оборону Ленинграда». После откомандирования в штаб армии (о котором упоминает Е.В. Мешкова) продолжил служить командиром 48-го медсанбата 85-й стрелковой дивизии.


Ольга Дмитриевна Клименко, уроженка Баку, начала службу в Красной Армии в 1933 г., в 1941 г. окончила военное медицинское училище. Лейтенант (1943 г.), старший лейтенант (1944 г.) медицинской службы. Занимаемая штатная должность в 48-м медсанбате – начальник зубоврачебного кабинета. Награждена медалью «За оборону Ленинграда». Уволилась в запас в сентябре 1945 г.

Рядом с ней на фотографии – Вера Бережная, фармацевт.


Ст. лейтенант медицинской службы О.Д. Клименко и младший лейтенант медицинской службы В. Бережная. 1945 г.


Мария Константиновна Иванова всю Великую Отечественную войну, с июля 1941 по сентябрь 1945 г., была комиссаром (с января 1943 г. – заместителем командира батальона по политчасти) 48-го медсанбата.

Родилась в Петербурге в 1907 г., из рабочих, член партии с 1929 г. Начала трудовую деятельность в 1925 г. секретарем комитета комсомола Московско-Нарвского райсовета. Год работала закройщицей. В 1931 г. поступила в Лесотехническую академию, но не закончила вуз по причине командировки (вместе с мужем) в Валдайский район инструктором райкома партии. Закончила двухгодичный заочный комвуз Всесоюзного коммунистического сельскохозяйственного университета. С 1933 г. – на комсомольской и партийной работе. Накануне войны – секретарь партбюро фабрики «Красный швейник», член ревизионной комиссии Московского РК ВКП(б). Войну закончила капитаном, награждена медалями «За отвагу» (1942 г.), «За оборону Ленинграда» и орденом Красной Звезды (1944 г.). Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг…» ей вручили в Прибалтийском военном округе. В октябре 1945 г. Московским райкомом ВКП(б) «была направлена» секретарем партбюро фабрики «Пролетарская победа» № 2[963].


Группа медсанбата 85-й стрелковой дивизии. В центре – Г.И. Басте. Рядом с ним справа – старший врач 59-го стрелкового полка Василий Иванович Генералов. Фото 1942 г.


Ответить на вопрос, сколько времени требовалось, чтобы свернуть и передислоцировать медсанбат, помогут воспоминания Е.Н. Мешковой.

Февраль 1942 г. Медсанбат располагался на станции Понтонная. В «госпитальном подвале» находилось около 200 раненых. Принято решение перебросить дивизию на другой участок фронта. Начальник медико-санитарной службы Г.И. Басте отдает приказ: «Батальон нужно свернуть за двое суток», для этого командование направляет пять автомашин, этого мало, поэтому «придется организовать отправку раненых на „попутках“ и даже пешком» [964].

По архивным данным, Горун (Георгий) Исмаилович Басте родился в Адыгее в 1903 г. В Красной Армии – с марта 1938 г. На Ленинградском фронте – с сентября 1941 г. В феврале 1942 г. ему присвоено звание военврача 2-го ранга, и он назначен на должность дивизионного врача 85-й стрелковой дивизии.

В марте 1943 г. Г.И. Басте присвоили звание майора, в октябре он отбыл в распоряжение Главного Военного санитарного управления. С октября 1944 г. подполковник Г.И. Басте воевал на 1-м Украинском фронте. Войну закончил кавалером двух орденов Отечественной войны II степени, орденов Красной Звезды и Красного Знамени, награжден медалями «За оборону Ленинграда» и «За освобождение Праги».

В.И. Генералов воевал в Красной Армии с сентября 1941 г. Сменил Г.И. Басте на должности дивизионного врача 85-й стрелковой дивизии (до середины ноября 1943 г.). В апреле 1945 г. кавалер орденов Отечественной войны II степени и Красной Звезды, награжден медалью «За оборону Ленинграда». В.И. Генералов назначен на должность начальника Головного полевого эвакуационного пункта. В 1950-е гг. работал научным сотрудником в ВМА им. С.М. Кирова. Защитил кандидатскую диссертацию.

О 48-м медсанбате, когда он располагался на Нарвском проспекте, можно узнать из хранящихся в архиве ежемесячных и полугодовых отчетов[965], подписанных начальником госпитального взвода Е.Г. Могилевской, командиром батальона А.Н. Пановым и командиром медицинской роты, военврачом 3-го ранга Ю.П. Эделем.

Ева Григорьевна Могилевская родилась в Красноярске в 1904 г. В 1931 г. окончила 1-й Ленинградский медицинский институт. Призвана в РККА в 1941 г., в 1942 г. – военврач 2-го ранга, с 30 апреля 1943 г. – майор медицинской службы. После службы в 48-м медсанбате – начальник отделения полевого госпиталя 2228. Уволилась из армии по болезни в августе 1945 г., вернулась в Ленинград.


Е.Г Могилевская. 1942 г.


Выпускник Киевского медицинского института Юзеф Петрович Эдель закончил войну майором, кавалером орденов Отечественной войны II степени и Красного Знамени, награжден медалью «За оборону Ленинграда», но уже командиром операционно-хирургического взвода медсанбата другой дивизии.

Для примера, возьмем ноябрь 1942 г.

В здании школы на Нарвском проспекте насчитывалось 30 штатных коек. На 1 января 1943 г. было развернуто 65 коек. «Санитарно-гигиеническое состояние здания удовлетворительное. Площадь соответствует нуждам».

Состав медсанбата включал: 13 врачей, из них 8 хирургов, 2 терапевтов и 2 санитарных врачей, 1 стоматолога. Средний медперсонал насчитывал 18 человек, 3 операционных медсестер, 1 санитарку и 2 «аптечных работников».

В медсанбате на постоянной основе работало 5 хирургов (двое из них – «могущих самостоятельно работать»). Операционной взвод насчитывал 3 старших операционных сестер средней квалификации и 4 хирургических сестер. Трое из них окончили курсы «медсестер военного времени» при медсанбате. Взвод «в условиях хирургической работы» мог развернуть четыре операционных на 14 столов. «Необходимые медикаменты есть. Работа ведется при электрическом свете в теплом помещении».


Военврач 3-го ранга Л.Б. Кац-Ерманок. Фото 1941 г.


С августа 1941 г. и до окончания войны служила в медсанбате дивизии выпускница Томского медицинского института Лия Бенциановна Кац-Ерманок. О ней (период начала 1942 г.) пишет в своих воспоминаниях Е.Н. Мешкова[966]. На ноябрь 1942 г. Л.Б. Кац-Ерманок – командир операционно-перевязочного взвода, военврач 2-го ранга.

Всего в течение ноября месяца 1942 г. в медсанбат поступило по категории «раненых и пораженных в боях, обмороженных и т. д…» – 1784 человека и больных – 80 человек. Через стационар прошло 103 раненых и 373 больных.

На первом месте – группа проникающих ранений в брюшную полость, часто такие ранения были несовместимы с жизнью. И, как правило, раненые в брюшную полость умирали в первые шесть-восемь часов после доставки их в медсанбат. В ноябре из 15 прооперированных умерло 12 человек, на вторые-четвертые сутки после операции. Сказывалось переохлаждение, полученное как до, так и после ранения.

На втором месте – группа ранений в грудную клетку с повреждением плевры и легких. Такие раненые оперировались всегда.

Третью и четвертую группы составляли ранения в полость черепа с повреждением вещества мозга и тяжелые ранения верхних и нижних конечностей с шоком различных степеней.

В медсанбат поступали также получившие ожоги и контуженные.

Если брать общий процент смертности после операций по всем группам ранений, то он составил в ноябре месяце 3,4 %.

В течение 1942 г. больше всего умерло от последствий ранений осколками артиллерийских снарядов, затем – от осколков мин и пулевых.

Нетранспортабельные шоковые больные полковой медицинский пункт не эвакуировал – на месте применялась активная противошоковая терапия, включая переливание крови. Всем раненым и обмороженным вводилась противостолбнячная сыворотка.

У прошедших стационар больных на первом месте были острые кишечно-желудочные заболевания. По оценке руководства медсанбата, связано это с тем, что бойцы, взяв сухой паек, «приготовляли» его на месте, в окопах, в антисанитарных условиях. Около трети заболевших после лечения в стационаре была возвращена в часть.

Дизентерия (и подозрение на нее) отмечалась в 32 случаях, 7 человек поступили с язвенной болезнью и двое с острым гепатитом. Все они были эвакуированы в госпиталь.

Имелось 8 случаев острого аппендицита, и больные находились в стационаре до полного излечения.

На втором месте по заболеваемости в ноябре 1942 г. были «больные с упадком питания». Почти всех эвакуировали, как и одного больного с острой пневмонией и 10 человек с туберкулезом легких.

С истощением I–II степеней госпитализировали 68 человек. «В громадном большинстве это люди, перенесшие истощение в прошлом». Больных гриппом насчитывалось 12 человек, имелись 3 случая заболевания брюшным тифом и один случай столбняка. Больных цингой не поступало.

При медсанбате имелась своя кухня. Было организовано лечебное питание. В «стол № 1» входили «блюда госпитального пайка». «Стол № 2» включал протертые каши, неострые супы и картофель. В «стол № 3» входили компот, кисель и морс из клюквенного экстракта, сгущенное молоко с маслом, кофе, манная каша и другие продукты, положенные «для челюстных больных».

На 4–6 раненых полагалось одно периодическое издание. Имелись номера газет «Ленинградская правда», «На страже Родины», «Удар по врагу», «За победу!» и четыре экземпляра журнала «Красноармеец». Всего – 60 разных журналов и брошюр.

При медсанбате имелись также в наличии: две гармоники, 40 книг, два комплекта «боевых листков», три географические карты, две шахматных и десять шашечных досок и 8 комплектов домино.

Выпускались рукописные «боевые листки», стенгазеты.

По отчету за ноябрь 1942 г., политсоставом медсанбат был «укомплектован полностью по существующим штатам».


Политработник, капитан Е.З. Новицкая


Со слов Р.С. Фадеевой (Филипенковой), знавшей Евдокию Захаровну Новицкую с июля 1941 г. до почти последних лет ее жизни, родом она была с Украины. В Ленинграде до войны училась в Авиационном институте[967]. Ушла на фронт добровольцем, во 2-ю дивизию народного ополчения в июле 1941 г., направлена в медсанбат, младшим политруком. И всю войну служила в медсанбате. После войны работала на одном из небольших ленинградских заводов. Скончалась в 2012 г.


«Когда школе предложили собрать 5–6 человек, чтобы дать концерт в госпитале, то меня, зная, как я хорошо не только запоминаю, но и читаю стихи, включили в состав агитбригады. Артистов набралось пять человек – я и квартет девочек.

Выступать пришлось в нашей бывшей школе на Нарвском пр., д. 6, где тогда располагался госпиталь. Сначала мы выступили в палате для тяжелораненых. Услыхав, как сопровождающий нас человек сказал: „Девочки, пойте потише“, я прочитал свое стихотворение как можно тише. „А теперь, – сказал сопровождающий, – присядьте, кто к кому хочет и поговорите с ранеными“.

Я выбрал паренька помоложе и сел к нему. Уже тогда у меня хватило такта не задавать глупого вопроса: „Дядя, сколько ты убил немцев?“. Я завел с ним разговор о семье: женат ли, есть ли дети, сколько их. Было видно, что раненому разговор доставляет истинное удовольствие, и он подробно рассказал мне все. „Достаточно, – сказал сопровождающий, – нас ждут еще в общем зале“.


Группа медсанбата 85-й дивизии. В первом ряду в центре – Е.З. Новицкая. Во втором ряду слева направо: Л.Б. Кац-Ерманок, замполит капитан М.К. Иванова, Г.И. Басте. Фото 1943 г.


Участники встречи ветеранов 48-го медсанбата 85-й стрелковой дивизии. Сидят: третья слева – Е.З. Новицкая, четвертая – дочь Л.Б. Кац-Ерманок. Во втором ряду четвертая слева – Р.С. Филиппенко (Фадеева). Фото 1970-х гг. Публикуется впервые


Общим залом оказался наш бывший физкультурный. Со всех четырех этажей школы были мобилизованы все табуретки и стулья, в ход пошли даже гимнастические скамейки. Зал был набит до отказа легкоранеными и медперсоналом. Мы повторили свой концерт на этот раз во весь голос. Кто был более доволен выступлением, сказать трудно. „Ну а теперь идемте в столовую“, – сказал сопровождающий. Там нас накормили очень сытным и вкусным обедом»[968].


Раиса Сергеевна Фадеева (Филипенкова). Фото 2010-х гг. Публикуется впервые


На ноябрь 1942 г. в распоряжении медсанбата имелись 5 автомашин ГАЗ и два автобуса ЗИС-5. Но использовались только 2 автомашины. Остальные транспортные средства были законсервированы. Для доставки раненых имелись также две колесные повозки и сани.

Личный состав медсанбата участвовал в конференции медицинских работников дивизии. Были организованы 5-10-дневные сборы военфельдшеров и санитаров рот, батальонов и полков. Более 40 человек из госпитального и приемо-сортировочного взводов и эвакоотделения посещали специально организованные для них занятия.

.. В дом № 6 по Нарвскому проспекту, когда в нем лечились военные, за один обстрел попало пять снарядов[969].

22-23 апреля 1943 г. с Нарвского проспекта 48-й медсанбат переместился на Детскосельский пр., 23.

Свой боевой путь 85-я стрелковая дивизия закончила в Прибалтике 8 мая 1945 г.


Вспоминает Раиса Сергеевна Филиппенко (Фадеева), 2015 год:

«Присвоили мне звание младшего лейтенанта. Война кончилась.

После войны работники бывшего 48-го медсанбата встречались часто. Приезжали и дети ветеранов. Приходили журналисты.

Но с годами нас становилось все меньше.

Как-то собрались мы, поехали на станцию Саперная, где воевали, поклониться могилкам, там их много, павших. Приехали, местность огорожена, какая-то воинская часть, охрана. Нас не пустили…

Каждый год нас приглашает на День Победы 274-я школа Кировского района. Пойдем и на этот раз. Только осталось нас всего – несколько человек… И я – одна из них».


Глава 12
Предприятия


Перед войной свыше 70 % выпуска ниток в стране давали ленинградские фабрики, сырье поставлялось из Средней Азии. В условиях военного времени потребность в нитках не уменьшилась – они были нужны для пошива обмундирования, белья, обуви, парашютов и т. д. По приказу наркома легкой промышленности СССР С.Г. Лукина с начала июля 1941 г. началась остановка ниточного производства в Ленинграде и подготовка его к эвакуации.

Первые вагоны с оборудованием ниточного производства, рабочими и сотрудниками «Советской Звезды» отправили в Ташкент 8 июля. Последний, четвертый по счету эшелон, отбыл в августе 1941 г. Всего эвакуировали 542 рабочих, служащих и инженерно-технических работников – из 3200 человек, работавших на комбинате в начале лета 1941 г.

Законсервирована была фабрика «Резвоостровская».

10 августа 1942 г. Ленинский райисполком свои решением обязал начальника районного узла связи восстановить телефонную связь «с наиболее важными предприятиями». Их оказалось только два: «Веретено» и «Советская Звезда»[970]. Получается, что с менее «важными» предприятиями райисполком «связывался» по-прежнему с помощью рискующих жизнью под артобстрелами и бомбежками нарочных.


Прядильно-ниточная фабрика «Советская Звезда». Декабрь 1925 г.


Прошло более года, и на XVI сессии Ленинского райсовета 1 ноября 1943 г. прозвучало: «Восстановлена связь и сигнализация со многими объектами района…»[971].

Работниц «Равенства» и «Резвоостровской» в июле 1941 г. командировали на строительство оборонительных укреплений в Кингисеппский район, за станцию Кихтолка[972]. Из рабочих и инженерно-технических работников «Советской Звезды» сформировали два отряда, один из них строил амбразуры в домах и баррикады в районе станции Купчино. Десятки рабочих и служащих работали на строительстве оборонительных сооружений, помимо Кингисеппского района, в районах Копорья, Ораниенбаума, Толмачево, станций Тигода, Пери и Ручьи[973].

Был законсервирован завод «Красный маляр» и частично эвакуирован в Уфу. В июле 1941 г. началось перемещение в Свердловск завода «Красный автоген» № 1[974].

Фабрика «Красный Водник», располагавшаяся в Промышленном переулке с 1927 г., до войны изготовлявшая палатки, перепрофилировалась под военные заказы[975].

Соломон Вульфович Дунаевский – директор фабрики «Красный Водник» с сентября 1937 по сентябрь 1943 гг. Родился в 1898 г. в Киевской губернии, из мещан. В 1918 г. окончил реальное училище в городе Лохвица. В годы Гражданской войны давал частные уроки, работал делопроизводителем, заведующим почтовым отделением в Украине. По приезде в Ленинград в 1925 г. поступил на «Красный Водник» счетоводом. Через одиннадцать лет стал начальником цеха. Член партии с 1929 г. С октября 1936 по сентябрь 1937 гг. являлся директором фабрики «Резвоостровская». «За выполнение заданий в войну с белофиннами» в апреле 1940 г. награжден орденом «Знак Почета»[976].

Директорами этой фабрики в годы блокады были вышеназванный С.В. Дунаевский и с ноября 1943 г. – Мария Сергеевна Михайлова. Помощником начальника охраны предприятия с 1942 г. (и в послевоенные годы) являлась пришедшая на фабрику в 1936 г. в деревообделочный цех Александра Петровна Алексеева, награжден медалью «За оборону Ленинграда»[977].

Идея перепрофилировать гражданские заводы, как видно из воспоминаний первого секретаря Ленинского РК ВКП(б) А.М. Григорьева, продиктованные им стенографисту 15 декабря 1944 г., пришла к ленинградским партийным руководителям не сразу, а только к концу августа 1941 г., и возникла она не у них самих, а только – сами признались – после настоятельных «предложений» о том с мест.

Как тут не вспомнить отрывок из воспоминаний маршала артиллерии Н.Н. Воронова, прибывшего в Ленинград в конце августа 1941-го г., удивленного общей атмосферой в городе: будто бои шли в предместьях Берлина, а не под стенами Ленинграда!

День 22 июня 1941 г. застал секретаря Ленинского РК ВКП(б) на отдыхе, на даче на Карельском перешейке. «В 12 часов дня приходит женщина и передает распоряжение немедленно явиться в Райком, а оттуда в Смольный. Советский народ не привык воевать, и я не ожидал, что начинается война. Я предполагал, что проводится какое-то срочное мероприятие. <…>

Когда прошла пара месяцев, для всех стало совершенно ясным вопрос о необходимости перестройки на военный лад, и сами директора и секретари парторганизаций начали входить с предложениями, чтобы изменить профиль работы их заводов»[978].

В июле 1941 г. ряд цехов завода Резиновых технический изделий, находившегося на территории Ленинского района, продолжал выпускать детские игрушки[979].

Завод «Металлист», до войны изготовлявший оборудование и инструменты для заводов резиновой промышленности, переключился на производство мин.

В августе 1941 г. заводы Ленинского района наладили «производство снаряжения и вооружения для партизанских отрядов и отрядов Народного Ополчения»: финские ножи, топоры, резиновые ремни и учебные гранаты[980].


Вид из парка «Екатерингофский» на Малый Резвый остров и бывшую фабрику «Резвоостровская». Фото автора, 2015 г.


Фабрика «Резвоостровская» получила оборонный заказ на шинельное сукно.

На «Советской Звезде» в августе 1941 г. от динамо-машины запустили в работу несколько машин, на которых чесали вату. Ею набивали одеяла, матрасы, подушки для госпиталей.

В артели «Теплохим» начали устанавливать специальное оборудование для производства сахарина, но «еще недостроенный цех был переключен» «на выработку оборонного продукта»[981].

Судя по целому ряду архивных документов, с осени 1941 г. прослеживается своего рода «обратный» процесс – загрузить чуть ли не все предприятия «оборонными заказами», независимо от того, насколько они были к этому готовы вообще.


Промышленная ул., 15. Здание бывшей артели «Теплохим». Фото Д. Мудрова, 2010 г.


До войны в Кировском районе только 6 предприятий из 20 выпускали оборонную продукцию[982]. Среди сугубо гражданских предприятий был завод «Пластмасс»: пуговицы, бусы, домино. Всего три станка, и то не для производства, а для ремонта. Кого-то надоумило перепрофилировать завод под производство мин (а не, скажем, пластмассовые детали полевой радиоаппаратуры). Стали требовать от директоров других предприятий, чтобы те «отдали» на «Пластмасс» свои токарные станки. Последовали неоднократные отказы. А план «Пластмассу» по производству оборонной продукции перед вышестоящими органами уже озвучили. Итог: «Был снят с работы директора завода «Пластмасс» тов. ЗУЕВ, не обеспечивший подготовки производства к увеличению выпуска боеприпасов» [983].

На конец октября 1941 г. план выпуска дневной смены завода «Пластмасс» составлял 1000 снарядов. Изготавливалось только до 150 штук (механическая обработка заготовок). «Идет дополнительная установка станков», но «работа на отдельных станках продолжается всего по три часа»[984].

28 ноября 1941 г. пленум Кировского РК ВКП(б) заслушал доклад «О состоянии учета ресурсов на предприятиях района могущих быть использованными на нужды фронта». Констатировалось: «Обнаружены значительные запасы материала». Например, на фабрике «Красный Водник» имеется сортового железа 33 400 кг при ежемесячной потребности в нем 1200 кг. На заводе «Красный автоген» № 1 – 350 кг при потребности 0 кг. Вывод: «Местные партийные организации и руководители предприятий после призыва товарища Сталина не сделали соответствующих выводов по мобилизации общественность рабочих, ИТР и служащих на лучшее использование ресурсов для нужд фронта»[985].

В начале сентября 1941 г. (и вплоть до снятия блокады) рабочие предприятий не знали, что в городе началась совершенно секретная операция, имевшая название «Д», по подготовке подрыва десятков объектов города. Знали только высшие военные и властные структуры города, области, члены ГКО, Сталин, а после подготовки к началу разрушений в городе – в райкомах и парткомах предприятий, работники секретных отделов.

Впервые об этом в отечественной исторической науке, основываясь на архивных материалах, изложено В.А. Ивановым в 1997 г.[986]. Через восемь лет вышел сборник из 79 документов за период 14 сентября – 3 октября 1941 г. по этой теме[987] (и авторы вступительной статьи даже не упомянули, кто первым ее раскрыл для широкого читателя).

К середине сентября 1941 г. все было готово к подрыву, если бы противник предпринял попытку проникнуть в городские кварталы. Непосредственными организаторами выполнения подрывных работ являлись «тройки»: первый секретарь райкома – начальник районного отдела НКВД – представитель инженерных частей РККА; директор предприятия – секретарь парткома – начальник секретного отдела.

Ниже приведены отрывки из двух документов. Выбраны только те предприятия, которые упоминаются в настоящей книге.

Из докладной записки начальника Кировского районного отделения НКВД старшего лейтенанта государственной безопасности Варенцова заместителю наркома внутренних дел Меркулову от 23 сентября 1941 г., «Совершенно секретно»:

«По-кировскому району подлежит „Д“ 22 пром. предприятия, из них на 23-е сентября с/г. полностью подготовлены – 18, на остальных – <…> завод „ПИОНЕР“, ф-ки „Резвоостровская“ и Суконных изделий – отсутствует „ВВ“[988], которое будет получен 24/1Х-с/г.

Кроме того, дополнительно Кировским РК ВКП(б) предусмотрено к выводу из строя 10 пром. предприятий / заводы: Клеевой <…> ф-ки-кухни №№ 1 и 2 и артель „Ленкооптекстиль“/[989], которые уничтожаются путем пожара, силами коммунистов, без прикрепления опер. состава НКВД.

Необходимо отметить, что на ряде предприятий еще до сегодняшнего дня имеется значительное количество цветного металла, жидкого и твердого топлива, ценного оборудования и готовых изделий, так например: <…>

С ф-ки „Равенство“ не вывезено: 1700 ящиков (90 тонн) готовой продукции и 1100 тонн хлопка.

С РЕЗВООСТРОВСКОЙ Ф-КИ не вывезено 260 000 метров марли и белого полотна. <…>

На заводе „ПЛАСТМАСС“ имеется готовых изделий (пуговиц) на сумму 5,610 тыс. рублей.

Вывозка идет медленно из-за отсутствия жел. дор. и автотранспорта»[990].

Обратим внимание на словосочетание «не вывезено». Следовательно, до 23 сентября 1941 г. марля и белое полотно, например, – вывозились. Вопрос не в том – куда, а кто был получателем. Были ли это ленинградские военные и гражданские медицинские учреждения?

Ничего не говорится о том, что из предусмотренных «к выводу из строя» двух фабрик-кухонь что-либо вывозилось или планируется вывезти.

Из аналогичной докладной записки, уже от 30 сентября 1941 г.:

«2. На всех 43 промышленных объектах, на которых будут произведены спец. работы, – исполнители выделены полностью.

<…>

При получении инструкции сделаны перерасчеты, где потребовалось „ВВ“ дополнительно, к этим относятся следующие предприятия <…>

б/ суконная фабрика не хватает 24 кг „ВВ“.

в/. з-д „Пластмасс“ не хватает детонирующего и бикфордова шнура и капсюля.

г/. з-д „ПИОНЕР“ не хватает 80 метров детонирующего шнура. <…>

10. Вопрос обеспечения охраны предприятий на случай сопротивления будет проводиться силами выделенных коммунистов и имеющейся охраны на заводах. <…>»[991].


Вид из центра парка «Екатерингофский» на бывшую суконную фабрику «Ленсукно». В предвоенные и в годы войны на набережную Екатерингофки выходили фасады фабричных строений: насосной, кочегарки, электростанции, механической мастерской и кладовой; боковые фасады – жилого дома и красильного отдела. Фото автора, 2015 г.


Всего на территории фабрики «Ленсукно» (на 1942 г.) было четыре жилых дома[992].

В последующем, в течение 1942-го и почти всего 1943 г., количество объектов в Ленинграде, подлежащих уничтожению, постоянно возрастало. В мае-августе 1943 г. наибольшее число «новых» объектов для уничтожения определялось в пяти районах, в том числе Ленинском и Кировском [993].

Получается, почти в течение всей блокады тысячи и десятки тысяч рабочих и служащих, проводя свое время на рабочих местах, не знали, что в любой момент, после получения соответствующими работниками секретных команд (например, «Свердловск» – «Галич»), «объекты» прекратят свое существование.

Но и это не все.

Фабрика «Равенство» и комбинат «Советская Звезда» находились менее чем в километре друг от друга, предприятия одного профиля, построены почти в одно и тоже время. В 4-й главе приведены из архивных источников сведения, сколько в период 1941–1943 гг. попало на их территорию зажигательных бомб и зафиксировано попаданий артиллерийских снарядов. На «Советскую Звезду» – в среднем на треть больше. Но страшный пожар (7 мая 1942 г.) в результате артиллерийского обстрела произошел – на «Равенстве». Погибли люди, от главного здания осталась одна коробка стен. Приведены свидетельства очевидцев. Как подтверждают вышеприведенные документы плана «Д», фабрика «Равенство» была заминирована. Поэтому нельзя исключить, что одновременно (или после) с вражескими снарядами стали рваться десятки килограммов заложенного в главном корпусе фабрики отечественного тротила.

В.А. Иванов предполагает, что «сама подготовка и военно-техническая часть операции „Д“, в которой не нашлось места для определения судьбы мирного гражданского населения города, довольно точно вписывалась в общую концепцию насилия и репрессий (в данном случае как территориальных), воплощенную правящей номенклатурой в центре и на местах в ходе всей войны»[994].

В первом томе путеводителя «Центральный государственный архив Санкт-Петербурга» указано, что документы фабрики «Равенство» за 1937–1942 гг. не сохранились. Но о рабочих и служащих «Равенства» в 1941–1942 гг. можно найти сведения в других архивах.

С 1936 г. работал на предприятии начальником цеха выпускник Ленинградского текстильного института имени С.М. Кирова Константин Константинович Полтев. Участвовал в Советско-финляндской войне, был начальником походной автокузницы. Вернулся на «Равенство», занимал должности начальника ремонтно-механического цеха, затем главного инженера. В представлении к медали «За оборону Ленинграда» указано его участие в тушении пожара на «Равенстве» 7 мая 1942 г. В том же году перешел на должности главного инженера и главного механика комбината «Советская Звезда»[995].

С начала осени 1941 г. на предприятиях (как и в домохозяйствах и др.) организовывались сборы вещей для Действующей армии.

И проходила эта кампания в 1941 г. отнюдь не так радужно, всеохватно и продуктивно, как это трактуется в ряде изданий советского периода. Город – в кольце блокады, впереди зима, часть жителей Кировского района, взяв с собой по возможности самое необходимое, переселялась в другие районы города, вещи становились эквивалентом денег при обмене на продукты.

А райкомы (партии и комсомола) стремились в этом вопросе не оказаться по городу в числе «отстающих». Собирались, принимали решения. Не помогало.

Из выписки из протокола № 130 заседания бюро Кировского РК ВКП(б) от 17 октября 1941 г. о выполнении своего решения от 12 сентября 1941 г. «по сбору теплых вещей и белья для Красной Армии».

«Массово-разъяснительная работа среди населения со стороны районной комиссии, а также парт., проф. организаций в полной мере еще не развернута». «Депутаты Райсовета к этой работе не привлечены». Общий вывод: работа по сбору «проходит неудовлетворительно. Конкретно, на лесопильном заводе «Пионер» и Клеевом заводе «самоустранились от этой важнейшей кампании, пустили этот вопрос на самотек». На «Резвоостровской» отсутствует учет поступающих вещей. «На районный пункт теплые вещи сдали лишь 16 организаций и 2 домохозяйства» [996]. И это из десятков организаций и около 90 домохозяйств (часть довоенных домохозяйств прекратила существование в связи с переселением жильцов осенью в другие районы).

Осенью также начался сбор для Действующей армии меховых шапок, теплых рукавиц, шерстяных носков, ватных тужурок, шинелей и полушубков.

На фабрике «Ленсукно» для сбора денежных средств и вещей при фабричном комитете создали комиссию, которую возглавила председатель фабкома. 8 декабря

1941 г. в своем отчете она подвела итоги:

«…собрано 1831 руб.; на 958 руб. закуплены вещи и

сданы бойцам Кр. Армии, на 100 руб. закуплено папирос. На 322 р. 70 к. закуплено пряжи для вязки теплых вещей бойцам. Всего связано работницами фабрики и отправлено бойцам: носков 81 пара, рукавиц 18 пар, шарфов 29 шт., сумок для гранат 15 шт., свечей – 12 шт. и папирос 100 шт.

Для вязки теплых вещей пряжи роздано 14 человекам»[997].

Закупленные комиссией вещи отправляли в райсовет.

Для бойцов и командиров собирали портянки, носовые платки, конфеты, ватники, свитера. В сшитые полотняные или шелковые мешочки клали мыло, одеколон и бритвенные принадлежности.

В первую блокадную зиму на заводе «Пластмасс» было выстирано более 500 пар белья для воинов Красной Армии [998].

В подшефном госпитале «Советской Звезды» в конце 1942 года создали «Красный уголок», собрали 500 книг для воинских частей[999].

На предприятиях, с разными временными промежутками, собирали заседания партийных бюро, общие открытые и закрытые партийные собрания. Иногда проводили «кустовые совещания» членов и кандидатов в члены ВКП(б) трех-четырех предприятий.

Материалы этих заседаний и совещаний (сохранившиеся и не находящиеся на секретном хранении в архивах), без сомнения, представляют интерес.

Для примера – выдержки из протоколов партийных собраний фабрики «Ленсукно». Период: сентябрь-ноябрь 1941 г.

15 сентября, повестка дня: «Очередные задачи членов и кандидатов партии в данной обстановке». Из выступлений:

«…В четвертом этаже выгорила квартира по вине самих жильцов, закрыты все квартиры, должны настоящие время все дружно сплотится на выполнение заданного нам задание это для армии сукно одеяло. И еще восстановить четвертый этаж жилого дома все должны информировать о предательских рабочих, которые мешают нам боротся. Работать придется нам в ночь. Это потому что из отсутствие днем электроэнергии».

«Надо проявить бдительность в отношении выявления всех шпионов».

«Штаб сам не подготовлял [нас] к работе. Имеют паническое отношение. Перебрасывают не знают куда рабочие должны ийти работать Кировский район <…> Командование не имеют не какого указание как использовать рабочих в труд-работе, не имею подсобных материалов как-то пила-топор, и т. д…»[1000].

26 сентября. Из выступлений и вопросов к докладчикам:

«Попов ушел домой потому, что не было у него хлеба. Он двое суток не выходит с фабрики и работает всегда добросовестно».

«Т. ЛЕМЕШЕВ [1001] призывает рабочих подтянуть трудовую дисциплину и мобилизовать весь коллектив фабрики на выполнение и перевыполнение производственной программы, чтобы обеспечить Красную Армию обмундированием».

«Но имеются отдельные рабочие, которые поддаются на вражескую агитацию и распространяют всякие небылицы и слухи, натравливают русских на евреев и тем самым, создают паническое настроение».

«Почему в столовой дают мало хлеба, только по 100 грамм».

«Т. КОГАН (Райком) <…> В заключение т. Коган призывает весь коллектив Ленинградской суконной фабрики сплотиться вокруг Всесоюзной Коммунистической Партии и нашего вождя – т. СТАЛИНА»[1002].

19 октября, общее закрытое собрание [1003]. Из выступлений и вопросов к выступавшим:

«Политико-массовая работа во время военных действий уже совсем была слабой <…> У нас была налажена читка, а теперь не успеваем обедать».

«Есть ли план лекций по району».

«Основное плохо то, что не хватает тарелок, а еще хуже то, что тарелки растаскивают по цехам».

«Задача наша ясна, но у нас есть отдельные несознательные товарищи, которые во время тревог хотят открывать окна и смотреть – где горит».

«Рабочие после работы должны отдохнуть, но он не может [этого] и только потому, что не готовы к зиме квартиры, не отеплены».

«Та помощь, которую мы получили от Америки и Англии – она не на словах, а на деле и то, что они обещали – они все выполнили».

14 ноября. Из вопросов к докладчику, выступившему с темой «о задачах, стоящих перед нами, исходя из доклада т. СТАЛИНА…»:

«Есть слухи, что наша армия пошла в наступление, что скажет докладчик». «Когда можно ожидать десантов Англии на Германию…». «Как обеспечена фабрика сырьем, хлопком, шерстью и т. п…». «А подходящее-ли это сукно?»[1004].

Принятая партсобранием 14 ноября 1941 г. резолюция по докладу занимает почти полторы машинописных страницы через один интервал [1005]. И почти весь текст резолюции не отличается от подобных резолюций и постановлений предвоенной поры: «Обеспечить выполнение производственной программы…», «директору фабрики ликвидировать узкое место…», «выработать сверх плана…», «ликвидировать простои на производстве…», «вести повседневную разъяснительную работу среди рабочих и служащих вокруг решения Ленинградского Горкома ВКП(б) по вопросу снижения норм выдачи хлеба населению города…».

22 ноября, «прием в члены и кандидаты партии». «Разбор заявления т. БУЯР-ГАВРИЛОВА». Зачитаны автобиография и анкета. Вопросы: «Сколько времени и кем служил в полиции отец»[1006]. «Кого преследовали: отца, дедушку или др. родных. Ведь отец служил в полиции, значит ему доверяли». «Что-то часто прыгал с места на место в последнее время с 1938 по 1939 г…». «Изучали-ли вы краткий курс истории ВКПб». Пять выступлений. Постановили: «Принять т. ГАВРИЛОВА в канд. в члены ВКП(б) (единогласно)»[1007].

Но вот какой вопрос в повестках дня коммунистовки-ровцев не обнаруживается течение почти года – как улучшить условия пребывания рабочих, вынужденных по разным причинам оставаться после дневной смены на ночь на территориях своих предприятий.


«В прошлом [1941] году у нас многие рабочие и работницы не ходили домой, оставались на заводе, и им приходилось валяться прямо в сушилах, в конторе, в цехе и т. д. Конечно, после такого „отдыха“ они не могли хорошо работать на следующий день», – обосновывал свою идею «организовать так называемую заводскую гостиницу» некто Петров, выступая по вопросу «культурного обслуживания наших трудящихся» на пленуме Кировского райкома ВКП(б) 12 ноября 1942 г.[1008].


О комсомольских организациях предприятий, находившихся в окрестностях парка имени 1 Мая.

В различных документах райкомов ВКП(б) и ВЛКСМ Кировского района из 39 комсомольских организаций больше всего, раз за разом, «склонялись» несколько заводов: «Красный Водник», «Равенство», «Пионер» и фабрики «Резвоостровская»[1009].

«Слабая постановка воспитательной работы в комсомоле в условиях военного времени на фабрике „Равенство“ привела к тому, что ряд комсомолок стали отказываться от выполнения комсомольских поручений и некоторые из них даже решили уничтожать и сдавать свои комсобилеты. <…> Этим отрицательным явлениям Райком не придал должного значения, хотя и знал об этом» (из докладной записки РК ВЛКСМ секретарям райкома ВКП(б), 14 ноября 1941 г.[1010].

«В результате неудовлетворительной работы с молодежью многие комсоорганизации (з-д „Пластмасс“, ф-ка „Кр. Кондитер“, Резвоостровская фабрика, ЛИИВТ)[1011] за время войны не приняли в комсомол ни одного человека» (из постановления бюро Кировского РК ВЛКСМ «О работе райкома комсомола в условиях войны» от 14 ноября 1941 г.)[1012].

В 1942 г. в Ленинском районе организовали сбор швейных машинок, находившихся в пользовании граждан или бесхозных. Их передавали на швейные предприятия и в артели, где производился пошив маскировочных костюмов, гимнастерок, нательного и постельного белья, детских костюмов, платьев, ремонт гимнастерок и брюк [1013].

В июне 1942 г. первый секретарь Кировского райкома ВКП(б) направил докладную записку секретарю горкома Я.Ф. Капустину:

«В ответ на Вашу телефонограмму о ликвидации ненужных и не работающих учреждений и организаций, находящихся в Кировском районе, сообщаем наши соображения:

1. Предприятия и учреждения, подлежащие полной ликвидации, с оставлением там уполномоченного и необходимой охраны:

1. Фабрика-суконных изделий.

Фабрика не работает с октября 1941 г. Рабочие используются на различных работах. Списочный состав рабочих 166 чел. Перспектив на пуск не имеет.

2. Резвоостровская фабрика.

Фабрика сырья не имеет и перспектив на дальнейшую работу тоже нет. Списочный состав рабочих – 239 чел. Рабочие используются в настоящее время на оборонных работах.

3. Завод „Пионер“.

Лесопильный завод, ни сырья, ни электроэнергии не имеет, не работает с осени 1941 г.

Завод необходимо полностью законсервировать, а охрану и управление передать заводу № 3 им. Кирова.

4. Артель „Теплохим“[1014].

Сырья для работы не имеет. Перспектив на получение сырья и электроэнергии нет. Списочный состав артели 70 человек. <…>

7. Клеевой завод.

Завод не работает с начала 1942 г., сырья не имеет, перспектив на работу нет. Списочный состав рабочих 41 чел. <…>

10. Фабрика „Равенство“.

Списочный состав фабрики 491 чел., из них больных 362 чел., здоровых 129, работающих, главным образом, на оборонных работах. Необходимо фабрику ликвидировать, оставив охрану» [1015].

Дополнения и уточнения по документу.

В конце сентября 1941 г. фабрика «Ленсукно» была обеспечена сырьем максимум на два месяца[1016]. Летом 1942 г. предприятие законсервировали.

По годовому отчету по основной деятельности «Резвоостровской» за 1942 г. поддержание фабрики в режиме консервации обошлось в 51,6 тыс. рублей. Примерно столько же составила «реализация продукции и услуг» внутри фабрики. «Средне-годовое число рабочих» – 131 человек, два инженерно-технических работника, трое служащих, 17 человек пожарно-сторожевой команды. «Расходы и потери, вызванные войной» – на постройку бомбоубежищ, газоубежищ и укрытий – составили 30,0 тыс. рублей, простои предприятия при в период действия сигнала «воздушная тревога» – 10 тыс. рублей. «Потери и расходы в связи с военными действиями» в 1941–1942 гг. составили более полумиллиона рублей[1017].

Директором фабрики «Резвоостровская» (на август 1942 г.) являлся Борис Васильевич Вагин [1018].

В сентябре 1943 г. секретарь Кировского райкома ВКП(б) направил директору фабрики «Равенство» предложение передать «во временное пользование» заводу № 3 имени С.М. Кирова «на договорных началах свободные помещения фабрики с бытовками, для целей размещения заводоуправления завода № 3, казарменников и команд МПВО, территориально расположенных вблизи производственных цехов завода»[1019].

Перейдем к действующим предприятиям.


«…В июне я закончила 9 классов.

По протекции соседки, которая работала на заводе „Пластмасс“, меня с трудом приняли на работу. Тогда, летом 1942 года, были только оборонные работы: строительство дзотов и другие подсобные работы. При моем состоянии здоровья и недостатке сил только мама смогла упросить начальника отдела кадров взять меня на работу, сказав ему: „Я потеряла мужа, сына. Спасите мою дочь!“ 2 июля 1942 г. я была принята на завод „Пластмасс“. Рабочая карточка, заводское рациональное питание дало возможность мне выжить. <…>

Осенью с октября меня перевели с оборонных работ на завод „Пластмасс“ в цех, который не отапливался. Мы работали в одежде, руки примерзали к тискам при изготовлении деталей для мин.

В 1943 и 1944 году я продолжала работать в помещении, работа была чистая, – сборка противотанковых мин. Работали 10–12 часов с обеденным перерывом. Жили на казарменном положении, в комнате было 20 человек, тепло, чисто. Питание – по талонам, так называемый рацион: первые и вторые блюда, пшенная и чечевичная каша, картофельное пюре, даже давали компот из сухофруктов.

Норму выполняла на 252 процента. За высокую производительность труда была вручена премия в сумме 150 и 300 руб. Коллектив был дружный. <…>

…Я получила медаль 31 июля 1943 года[1020]. Награждены были и моя мама и тетя, которая работала на хлебозаводе. Жизнь налаживалась, стало немного легче»[1021].


Уволилась Е.В. Балашова с завода «Пластмасс» летом 1944 г. и поступила на второй курс швейного техникума.

На предприятиях функционировали здравпункты или амбулатории.

По состоянию на 17 апреля 1942 г. здравпункт завода «Красный Водник» состоял из одного врача, одного человека из категории «средний медперсонал» и двух санитаров. Пропускная способность здравпункта в течение часа равнялась 12 приемам, количество развертываемых коек «для травматиков» – десяти и в наличии имелось четыре противогаза[1022].

Постановлением горкома ВКП(б) от 23 июля 1943 г. в рамках мероприятий «по высвобождению рабочей силы» завод «Красный Водник» решено было «консервировать». Из 109 работающих 70 человек «высвобождались»[1023].

Артель «Ленкооптекстиль» (прядильно-трикотажное производство), насчитывавшая более 400 человек, летом 1943 г. продолжала работать[1024]. Годом ранее влилась другая артель – «Красная прядильщица». Председателем артели «Ленкооптекстиль» в период с 15 июля 1941 по август 1944 г. бессменно оставалась Татьяна Даниловна Моисеева[1025].

Уроженка Иркутской губернии, из семьи безземельных крестьян. Приехала в Петроград, была батрачкой, няней, домохозяйкой, безработной, студенткой. Через год после окончания ленинградского филиала Всесоюзной промышленной академии, имея специальности «инженер-технолог» и инструктор швейного дела, пришла в «Ленкооптекстиль», награждена медалью «За оборону Ленинграда».

Муж Татьяны Даниловны, Захар Семенович, в блокадные годы работал в музее С.М. Кирова [1026].


По адресу Лифляндская ул., 6 (за нынешним домом № 8) располагались главный производственный корпус и вспомогательные строения Ленинградского электромеханического завода (ЛЭМЗ) № 8 союзного Наркомата связи[1027].

По довоенным рекламным объявлением, завод специализировался на производстве радио– и телеграфной аппаратуры. Известно, что после 8 сентября 1941 г. из Ленинграда в распоряжение только одного Главного артиллерийского управления с работающих предприятий средств связи были отправлены четыре звукометрические станции, сотни телеграфных аппаратов и полевых телефонных коммутаторов, десятки тысяч полевых телефонных аппаратов[1028].


Промышленная ул., 6. Здание бывшей артели «Ленкооптекстиль».

Фото автора, 2015 г.


В марте 1942 г. на завод было выдано карточек на промтовары 1-й категории – 508 и 2-й категории – 51 карточка [1029].

В специальной статье, посвященной работе предприятий средств связи в годы блокады[1030], ЛЭМЗ № 8 не упоминается. Но по аналогии с другими крупными и мелкими ленинградскими предприятиями средств связи можно предположить, что завод эвакуировали не позднее сентября 1942 г. В новых местах эвакуированные предприятия получали иные названия в виде порядковых номеров. Примерно до середины 1980-х гг. по адресу: Лифляндская ул., 6 располагался завод № 816, здания принадлежали НПО «Дальсвязь».

Говоря о численности работников предприятий в годы блокады, следует различать, сколько составлял по сводной отчетности общий количественный состав рабочих и служащих законсервированных предприятий, а сколько реально оставалось на них самих.

На территории «Советской Звезды» располагалась типолитография, входившая в комбинат подсобных предприятий «Главленхлоппрома» (девять отдельных производств по городу, около тысячи человек). В феврале 1942 г. на «Советскую Звезду» переместилось Управление этого комбината[1031]. Типолитография оставалась самостоятельным производственным подразделением.

По докладной записке инструктора Ленинского РК ВКП(б) от 29 апреля 1942 г., количественный состав рабочих и служащих по комбинату «Советская Звезда» насчитывал 546 человек, из них – 190 больных, 302 человека находились на торфоразработках, в подсобном хозяйстве, на «оборонной стройке и т. д…». На самом комбинате оставалось только 54 человека [1032].

Эти остававшиеся составляли команды, которые называли «унитарными».

«Унитарная команда» фабрики «Ленсукно» в 1942 г. насчитывала (по списку) 45 человек[1033]. Каждый имел должность в соответствии с военным временем. В прошлом «директор фабрики» Федор Андреевич Лемешев стал «уполномоченным фабрики». Директор ОТК и он же секретарь партбюро – политруком команды, главный механик фабрики – «ответственным за оборудование». В довоенное время ткачихи, счетоводы, штопальщицы, браковщицы, перемотчицы, телефонистки, сотрудники охраны с началом войны они стали членами команд или звеньев: пожарно-восстановительного, аварийно-восстановительного, медико-санитарного, химического и других.

Из 45 человек команды 18 человек проживали в двух домах на набережной Екатерингофки и в трех домах на Резвой улице. До войны штопальщица, боец медико-санитарной команды Евдокия Михайловна Боровская (1891 г. р.) проживала на Нарвском проспекте. Жестянщик, член аварийно-восстановительной команды Георгий Васильевич Блохин (1878 г. р.) жил в доме № 2/4 по Лифляндской улице[1034].

Интересен документ «Распорядок дня» унитарной команды фабрики «Ленсукно» [1035]. Две смены – дневная и ночная.


7.00 – подъем.

7.30 – уборка помещений.

8.00 – завтрак.

8.30 – политинформация.

9.30–13.30 – хозяйственная работа.

Обед. 13.40–16.30 – три «урока».

16.30–17.00 – «большая перемена».

17.00–20.00 – «полит-массовая работа».

20.00–20.20 – пересменка.

Ужин. 21.40–22.40 – «читка газет».

23.00– 8.00 – «несение караульной службы».


Отсутствие упоминаний о распорядке дня в иных документах не позволяет даже предположить, насколько этот «режим дня» соблюдался.

По отчетности фабрики, «средства и силы ПВО» предприятия включали: командный пункт (в главном корпусе), «команду управления», «посты охраны соцпорядка», «команду охраны соцпорядка», команды (звенья), «вышковый наблюдательный пост», убежище и склад «противохимической защиты». На территории располагались 16 постов «воздушной тревоги» – от проходной до наблюдательной вышки. Внутренней телефонной связью были обеспечены 28 точек – от директора фабрики, спецотдела и бухгалтерии до медпункта и склада сбыта[1036].

Штат «унитарной команды» комбината «Советская Звезда» в IV квартале 1942 г. составлял 115 человек, из них 106 человек – бойцы команды МПВО, а также директор предприятия, заведующий имуществом, политрук, начальники команд управления, медико-санитарной и дегазационной.

В двадцатых числах апреля 1942 г. около двух часов ночи инструктором Ленинского РК ВКП(б) проведена проверка «состояния боевой готовности объекта комбината „Советская Звезда“ в случае воздушного и химического нападения». По результатам проверки проверяющей составлена докладная записка на имя секретаря райкома[1037].

В документе, в частности, отмечалось, что вызов директора на фабрику, который покинул ее в час ночи, был организован очень быстро, и в четыре часа ночи он уже прибыл на «объект». «Из 6-ти постов охраны, в полном порядке было 5, а на одном посту, возле проломанного от обстрела забора, охранница Бабылева спала». «На пожарных постах находилось 4 человека – здесь дело обстояло благополучно. Все постовые были с противогазами. Все цеха были закрыты, а у главного открытого входа, в цеха – стоял вахтер».

В момент проведения проверки на территории предприятия находились: «команда охраны» из 9 человек, вся пожарная команда – 10 человек. Пять человек из семи – из медико-санитарной, десять из тринадцати – из «химической» и от «команды управления» – 7 человек из 9 человек «по списку». «Отсутствовало по уважительным причинам 7 чел. из команды МПВО». «С приходом директора был организован подъем химической команды на сборный пункт с одеванием противоипритных костюмов. От начала подъема команды до вывода ее в строй в противоипритных костюмах прошло время 10 минут». Дегазационные приборы в наличии, хлорной извести имеется до двух тонн. «Не хватает только в медпункте коек. Имеется всего 3 койки. Необходимо их довести до 5». Пожарная команда инвентарем оснащена. «Есть недостаток в пожарных ведрах». «Вода в бочках, песок, лопаты, ломы имеются по цехам и на дворе фабрики. Насосные краны действуют. Запасные баки водой наполнены». «В случае необходимости – вооружить можно 59 человек, но оружия на фабрике нет, за исключением 8 штук берданок, которыми вооружена охрана. Оружие, которое ранее находилось, 25 июня все сдано Районному Штабу для укоплектования рабочих отрядов».

«В случае необходимости». Восемь штук берданок…

Директором фабрики «Резвоостровская» с 22 августа 1941 г. по апрель 1943 г. был Борис Васильевич Вагин. Родился в 1907 г. в Петербурге, из рабочих. С 1925 г. начал работать ткачом на фабрике имени Желябова, затем стал мастером, начальником смены. В 1938 г. окончил Промышленную академию легкой промышленности. С 16 марта 1941 г. находился в командировке в качестве начальника ткацкого цеха Кренгольмской мануфактуры. После эвакуации этого предприятия Главленхлоппромом направлен на должность директора «Резвоостровской»[1038].

За «Советской Звездой» числилась одна автомашина (которую руководство предприятия не представило «на общественный смотр» автотранспорта 2 сентября 1942 г.)[1039].

В течение 1942 г. бойцы команды МВПО комбината проживали в общежитиях. По годовому отчету начальника штаба команды (20 января 1943 г.), для бойцов провели занятия по 40-часовой программе, а для командного состава – 10-дневные курсы. Весной команда МПВО участвовала в очистке города от снега и нечистот, затем выезжала в подсобное хозяйство (в Токсово). После пожара склада хлопка, возникшего в результате артобстрела[1040], бойцы занимались разборкой и сортировкой горелого хлопка. Осенью 1942 г. включились в работы по заготовке дров и выкладке печей в общежитиях[1041].

Начальником штаба команды МПВО с 5 февраля 1942 г. была Антонина Сергеевна Манакова[1042]. В начале июня 1943 г. награждена медалью «За оборону Ленинграда». В конце месяца, 23 июня, во время обстрела, у набережной Обводного канала она погибла. Ей было всего 24 года.

В 1943 г. в списках комбината числилось два инженерно-технических работника, двое служащих и 79 человек в категории «пожарная и пожарно-сторожевая охрана». В 1944 г.: персонал – 31 человек, один инженерно-технический работник, служащих – 2, «младший обслуживающий персонал» – 2, пожарно-сторожевая охрана – 44 человека[1043].

Теперь – о совпадении, имеющем даже определенную долю мистики.

Территорию комбината «Советская Звезда» на рубеже 1820-1830-х гг. занимала бумажная фабрика барона А.А. Раля и дачный участок его жены, баронессы Е.Н. Раль. Одна из их дочерей, Елизавета, вышла замуж за генерала В.В. Корвин-Круковского.

В 1925 г. на фабрику «Советская Звезда» чернорабочей устроилась 22-летняя Лидия Людомировна Корвин-Круковская[1044]. В 1934 г. окончила «совпартшколу». В последующие годы работала начальником отдела кадров. На декабрь 1942 г. являлась секретарем партбюро комбината «Советская Звезда».

В документах Лидии Людомировны, связанных со вступлением ее в ряды ВКП(б), к счастью, отсутствовала графа «ближайшие родственники по нисходящей линии». Хотя, как сказать: у генерала В.В. Корвин-Круковского и Е.Ф. Раль была дочь Софья, в замужестве – Софья Васильевна Ковалевская (1850–1891).

Анкетные же данные Л.Л. Корвин-Круковской 1942 г. не выделяют ее из категории «рабочие и служащие» той эпохи. Трудовую деятельность начала в 1913 г. на коробочной фабрике «Маркус». В первой половине 1920-х гг. – писарь в штабе Петроградского военного округа, рабочая завода имени Егорова.

Награжденная медалью «За оборону Ленинграда», Лидия Людомировна Корвин-Круковская в 1944 г. утверждена инструктором Гатчинского горкома ВКП(б).

На протяжении войны комбинат «Советская Звезда» нес расходы по командировкам, транспорту, почтовым и телеграфным отправлениям, служебной телефонной связи, водоснабжению, радио, электроосвещению, материалам на текущий ремонт, выплачивал арендную плату за жилые строения.

Только в 1941 г. расходы на светомаскировку, рытье траншей и щелей-укрытий, оснащение групп самозащиты

МВПО и «содержание дружин ПВО» составили 30,9 тыс. руб. Одна из статей расходов предусматривала устройство бомбоубежищ, газоубежищ и «укреплений». На упаковку, транспортировку и разгрузку «перемещаемого оборудования», «подъемные», оплату проезда и заработную плату «за время перемещения» израсходовали 425.5 тыс. руб.[1045].

Статья расходов «товарно-материальные ценности, находящиеся на территории, занятой противником», за 1941 г. составила 4,9 тыс. руб. [1046].

За период с 8 сентября 1941 по 25 мая 1943 г. стоимость уничтоженного, разрушенного или поврежденного имущества комбината в результате вражеских артиллерийских обстрелов и бомбардировок составила более 42.5 млн руб.. Сгорели одноэтажные деревянные здания свинарника, ледника и склады (объемом 4,5 тыс. м[1047]). Были уничтожены полностью пожарные пирсы на берегу Екатерингофки и деревянные заборы протяженностью 1,3 тыс. метров[1048].

Постановлением СНК СССР с 1 июля 1941 г. отменили отчисления предприятий и организаций в пять фондов, в том числе «в фонд премирования работников центральных и местных советских учреждений и управленческого аппарата хозорганов»; остатки средств по этим фондам подлежали взносу в союзный бюджет до 1 августа 1941 г.[1049].

С весны 1942 г. комбинат оплачивал труд рабочих, расходы на серпы-рыхлители, мешки и минеральные удобрения, ремонт рабочего общежития, транспорт, топливо, а также квашение капусты в собственном подсобном хозяйстве в Токсове (где выделили участок пахотной земли в 9 га).

Согласно разверстке в соответствии с постановлением бюро Ленинского РК ВКП(б) от 7 октября 1942 г. «О мобилизации рабочих на уборку урожая овощей и картофеля», на «Советскую звезду» было выписано 15 нарядов в колхозы Парголовского района[1050].

Указом Президиума Верховного Совета СССР (10 апреля 1942 г.) вводились пять видов местных налогов и сборов. Ставки налогов повышались. Это были, в частности, налог со строений, земельная рента, сбор с владельцев транспортных средств. Единая государственная пошлина заменялась государственной пошлиной.

По статье «отсутствие топлива и электроэнергии» за 1941 г. и с начала 1942 г. комбинат понес расходы в общей сложности в сумме 852,7 тыс. руб.[1051]. По статье «содержание консервированного предприятия» за 1942 г. – 982,6 тыс. руб.[1052].

За 1941–1942 гг. на выходные пособия, эвакуированным выплатили 43,3 тыс. руб.[1053].

Предприятие взимало квартирную плату за проживание в общежитиях и бытовое обслуживание (что официально являлось доходными статьями комбината в годы блокады). В 1942 г. на жилплощади, принадлежавшей комбинату, проживало 300 человек. Сто человек, по терминологии тех лет, «пользовались» жилой площадью «Советской Звезды»[1054].

В годы блокады в Ленинграде работало 6 кредитных учреждений с сетью филиалов и агентств и система сберегательных касс. Сотрудникам банков и сберкасс «вменялось в обязанность постоянно контролировать затраты предприятий. Появлявшиеся у фабрик и заводов свободные средства мгновенно (курсив мой. – В. Х.) изымались и поступали в доходную часть бюджета города, чтобы вскоре быть перечисленными на военные нужды государства»[1055].

Заработная плата ополченцев, бойцов истребительных батальонов, лиц, призванных в формирования МПВО и мобилизованных на оборонные работы составила за 1941 г. 2028,5 тыс. руб.[1056].

Заработная плата (оклад) директора комбината и главного механика составляла 1200 руб. в месяц, начальников команд и политрука (по временным ставкам с августа 1942 г.) – 400 руб., заведующий имуществом и командиры отделений получали по 350 руб., рядовые бойцы МПВО – 250 руб.

В 1942 г. среднегодовая заработная плата служащего составляла 375 руб., инженерно-технического работника – 980 руб.[1057].

При этом из заработной платы вычитались следующие налоги.

Подоходный налог. С 30 апреля 1943 г. плательщики налога подразделялись на несколько групп. Объектом обложения являлся совокупный доход (в том числе, выплаты за сверхурочные и сдельные работы).

С началом войны установили стопроцентную надбавку к подоходному налогу. С 1 января 1942 г. ее отменили с введением военного налога. Им облагались все граждане страны, достигшие 18-летнего возраста, за исключением военнослужащих и членов их семей, получавших государственное пособие, инвалидов I и II групп, пенсионеров, мужчин старше 60 лет и женщин старше 55 лет, если они не имели сверх пенсии дополнительных или самостоятельных источников доходов.

На основании указов Президиума Верховного Совета СССР от 21 ноября 1941 г. и 8 июля 1944 г. взимался налог на холостяков, одиноких и малосемейных граждан. Он распространялся на городскую и сельскую местности (то есть независимо, где человек жил – в блокированном Ленинграде, в костромском колхозе или в Челябинске).

Данный налог был установлен, как пишут, «с целью привлечения средств бездетных граждан к расходам государства на общественное воспитание и содержание детей в детских учреждениях, оказание помощи многодетным семьям и одиноким матерям»[1058].

Плательщиками указанного налога являлись граждане СССР, не имевшие детей – мужчины в возрасте до 50 лет и женщины, состоящие в браке, в возрасте до 45 лет. Налог удерживался одновременно с подоходным налогом, но не взимался с заработков до 70 рублей. От уплаты налогов освобождались несколько категорий граждан, в том числе те, у которых дети погибли или пропали без вести на фронтах Великой Отечественной войны.

Только в 1943 г. отменили сбор на нужды жилищного и культурно-бытового строительства, взимавшийся с физических лиц.

На 1 января 1942 г. находившиеся в ведении предприятия жилые бараки общей площадью 309 кв. м либо сгорели, либо были разобраны на дрова. По отчетной документации предприятия, вся жилая площадь комбината была обеспечена канализацией и водопроводом, на 27,8 % – централизованным отоплением и на 88 % – электроосвещением[1059]. Обеспечена, а не действовала.

В середине марта 1942 г. прокуратура Ленинского района проверила общежитие «Советской Звезды» на Лифляндской улице. «Обнаружено загрязнение нечистотами мест общего пользования, коридоров. Постельное белье не меняется. Кипяток отсутствует. Против коменданта общежития возбуждено административное преследование через административную комиссию». Столовая же комбината «содержится в надлежащем санитарном состоянии» [1060].

В 1943–1944 гг. также существовала практика выдачи на предприятиях «стахановских талонов». (Однако, как показала выборочная проверка в Кировском районе в мае 1944 г., на ряде заводов (например, «Пластмасс») эти талоны выдавались «без учета выработки норм», на другом заводе – выдавались рабочим, не состоявшим в штате)[1061].

На январь 1944 г. утвержденный Исполкомом ассортимент выдававшихся ордеров на промтовары включал: кожаную и резиновую обувь, хлопчатобумажные платья, верхний трикотаж (включая детский), белье, чулки, носки, детские ватники, валенки и костюмы, а также ткань, драп и меховые жакеты.

Ордера выдавались по нескольким категориям: «остро-нуждающимся семьям фронтовиков», инвалидам Отечественной войны, школьникам, организациям и предприятиям.

Среди них – заводы «Пластмасс» (40 ордеров), «Красный Водник» и «Красный Автоген» № 1 (по 15 ордеров), фабрики «Советская Звезда» (15 ордеров) и Суконная (25 ордеров)[1062].

Распоряжением райисполкома в начале апреля 1942 г. за «Советской Звездой» были закреплены (как подшефные) дома № 1, 3, 5, 7 и 9 по Сутугиной улице и дом № 142 по набережной Обводного канала[1063].

Осенью 1942 г. на территории «Советской Звезды» соорудили овощехранилище – туда закладывалась часть урожая, собранного в подсобном хозяйстве. Сажали капусту, свеклу, морковь, кабачки, турнепс, картофель, сеяли овес. В хозяйстве работало в общей сложности до 50 человек, без выходных, по 12 часов. Торф и воду для полива переносили вручную.

Часть урожая 1942 г. передали в подшефный госпиталь и семьям фронтовиков. В следующем году часть продукции из подсобного хозяйства комбинат также реализовывал. Овощи отгружались также на фабрику-кухню № 1. Ближайшая к комбинату фабрика-кухня треста столовых Кировского района располагалась по адресу: пл. Стачек, 1.

Плановые задания по выращиванию сельскохозяйственной продукции и работам в подсобном хозяйстве определяло не само предприятие, а районный исполком своим решением по каждому конкретному предприятию (действующему и законсервированному).

Так, на лето 1943 г. «Советской Звезде» надлежало заготовить 2,4 т сена на площади в 3 га в Токсове и вырыть водоем объемом 6 кубометров. Тот же исполком расписывал, сколько и каких заготовить удобрений – от золы до фекалий.

Кроме этого, за подсобным хозяйством комбината в колхозе «Муррос» «закреплялось» 20 человек из школы № 272 [1064].

В самом конце 1943 г. райисполком проверил ряд предприятий относительно условий закладки ими картофеля и овощей на длительное хранение. И выяснилось, что на «Советской Звезде» при закладке не была проведена переборка овощей, квашеная и свежая капуста хранились в общем помещении, отопительных приборов хранилище не имеет, не просушивается и турнепс «покрывается плесенью»[1065].

На оборонных работах в городе, на торфо– и лесоразработках во Всеволожском районе, в Парголове, Шувалове, у станции Рахья в течение 1942 г. работало около 100 человек, 45 человек направили в распоряжение Ленэнерго, 25 – на ремонтные работы в районный жилищно-строительный трест.

Третьим июня 1943 г. датировано хранящееся в архиве дело – первый том (95 листов) списков рабочих и служащих Ленинского района, награжденных медалью «За оборону Ленинграда».

Имена сгруппированы по предприятиям и расположены в алфавитном порядке. Указаны фамилия, имя и отчество, год рождения, партийность, должность на момент представления к награждению, и кратко, в двух-трех предложениях, – «факты участия в обороне Ленинграда» и с какого времени работает на предприятии.

Список награжденных комбината «Советская Звезда»[1066] открывает Антонина Федоровна Акаткина (1914 г. р.), беспартийная, боец МПВО, на предприятии с 21 сентября 1936 г. «Хорошо работала на оборонных работах на ст. Купчино в течение 1/2 мес. Активно участвовала в ликвидации пожара от артобстрела склада хлопка 8 июня 1942 года».

Почти все награжденные – рядовые бойцы МПВО, дорожно-патрульной службы, ВСО и рабочие подсобного хозяйства (в Токсове). Награждены были также старшие смен, командир и политрук команды МПВО, начальник медико-санитарной службы М.И. Колюшева.

В разделе участия в обороне Ленинграда почти у всех – оборонительные работы и тушение пожаров, возникших на комбинате в результате артиллерийских обстрелов.

Всего в первом томе списков с «Советской Звезды» перечислены 99 человек.

В 1944 и в течение всего 1945 г. рабочие комбината (постоянных насчитывалось к концу года всего 60 человек при потребности в 100) на окрестных улицах в радиусе до полутора километров выбирали из завалов целые кирпичи, балки, доски, бревна, кровельное железо и вручную (только несколько раз воинские части помогали с транспортом), на тачках, носилках, тележках доставляли на территорию предприятия[1067].

1 сентября 1944 г. открылся детский сад комбината. Средний контингент составлял 70 детей. За пребывание в детсаду родители или родственники вносили «родительские взносы» [1068].

Уже к ноябрю 1944 г. на «Советской Звезде» восстановили цехи прядильной фабрики и двух отделов, открыли столовую (существовала с 1932 г. в корпусе бывшего турбинного отделения), здравпункт. В 1945 г. капитально отремонтировали и ввели в эксплуатацию 1,8 тыс. кв. метров жилой площади на улицах Лифляндской и Калинина, второй детский сад и ясли на сто детей в каждом.

В середине февраля 1943 г. начались работы по пуску суконной фабрики на Гутуевском острове. К началу сентября того же года все производственные цеха были пущены. Фабрика выпускала гражданское и шинельное сукно.

Производство завода «Красный маляр» возобновилось в конце 1944 г.

27 мая 1945 г. введен единый выходной – воскресенье, а с 1 июля восстановлены очередные и дополнительные отпуска.


Глава 13
«Екатерингофский». Октябрь 1943 г.


В седьмой главе книги приводились некоторые по ложения решения Исполкома от 6 мая 1943 г. «О мероприятиях по сохранению зеленого фонда г. Ленинграда». В числе названных в документе «наиболее ценных садов и парков» города, находившихся на тот момент «под угрозой полной гибели», – «быв. Екатерингофский парк». То есть в официальном, видимо, неоднократно отредактированном и проверенном цензурой решении главного органа управления города стояло название «Екатерингофский», а не – как положено – «Парк имени 1 Мая».

Возник вопрос, почему. И поиски ответа привели к следующему.


«14 января 1944 года. Сегодняшнее темное и сырое утро, казалось, ничем не отличалось от вчерашнего. Низкая сплошная облачность и серая дымка висели над городом. Стояла отвратительная январская оттепель…» – записал в своем дневнике главных архитектор Ленинграда Н.В. Баранов[1069].


Ни за этот день, ни до, ни после этого дня в дневниковых записях и воспоминаниях Николая Викторовича

Баранова даже не упоминается вскользь о событии, которое произошло днем раньше и к которому главный архитектор имел самое непосредственное отношение.

11 января 1944 г. составлена повестка дня очередного заседания Исполкома. Последним, 5-м пунктом, значился – «О переименовании улиц г. Ленинграда». Готовят вопрос: главный архитектор города Н.В. Баранов, начальники управлений, заведующие отделами и председатели райисполкомов[1070].

Через два дня последовало известное многим ленинградцам и петербуржцам решение Исполкома (№ 105, п. 6-з) «О восстановлении прежних наименований некоторых улиц, проспектов, набережных и площадей города Ленинграда»[1071].

Докладывал на заседании Исполкома по вопросу Н.В. Баранов.

В архивном деле протоколов заседания Исполкома материалов к заседанию и материалов самого заседания 13 января 1944 г. по вопросу, касающемуся переименования, нет.

Неужели понадобилось всего два дня – от составления повестки дня заседания до самого заседания, чтобы принять такое решение? А по отсутствию каких-либо материалов рассмотрения вопроса о переименовании можно даже предположить, что принималось оно без обсуждения, возражений, предложений по внесению изменений в формулировки проекта решения и т. д.

И что, именно председатель Исполкома является главным инициатором принятого 13 января решения (о чем неоднократно упоминается в современных публикациях, посвященных П.С. Попкову)?

Вопрос-то был, по самому большому счету, – политический.

Зная из разных источников, как принимались в советскую эпоху гораздо менее «политизированные» решения, трудно представить, чтобы начальники управлений, заведующие отделами Исполкома, председатели райисполкомов (да и сам П.С. Попков) предварительно не посоветовались со «старшими товарищами», с «руководящей и направляющей».

Смотрим документы за более ранние даты. И находим.

Из стенограммы заседания бюро горкома ВКП(б) от 5 января 1944 г. «О восстановлении прежних исторических наименований ряда улиц, проспектов, набережных и площадей города»:

«Тов. ЖДАНОВ.

Пусть районы скажут, что привилось, а что нет. Проспект 25-го Октября – не привилось <…> площадь Памяти жертв Революции – неудачное название, неясно, кто похоронен, жертвы от революции или жертвы самой революции <…> Между прочим, „Советский проспект“ – неудачное название, как будто бы остальные проспекты антисоветские или несоветские. <…> Насчет Дворцовой площади и Урицкого подумаем, что больше привилось.

(Тов. КУЗНЕЦОВ. Надо к прежнему названию вернуться. Ведь дворец остался, не выкинуть.) <…>

У нас есть проспект имени Ленина, очень плохая улица, для проспекта Ленина не годится, одна из худших улиц названа проспектом Ленина. Надо снять название проспекта Ленина. Придумать другое название.

Тов. КУЗНЕЦОВ. Красногвардейский район пусть и придумает. Раз придумали для этой улицы название „проспект Ленина“, пусть придумают другое название.

Тов. ЖДАНОВ. Еще какие замечания? Кто желает высказаться?»[1072].

На этом стенограмма обрывается.

В протоколе № 92, п. 5с, заседания бюро горкома от 5 января «О восстановлении прежних исторических названий…» в разделе «существующие улицы» проспекта Ленина не оказалось.

Исполкому Ленгорсовета было поручено оформить постановление бюро горкома партии «в советском порядке»[1073].

Просмотр еще более ранних по датам документов выявил, что бюро горкома ВКП(б), путем опроса, приняло решение о переименовании еще в октябре 1943 г. (протокол № 86, без даты).

Так кто же был инициатором переименования?

Главный архитектор Ленинграда Николай Викторович Баранов.

В начале октября 1943 г. он направил о том письмо на имя А.А. Кузнецова и П.С. Попкова[1074]. Будучи по должности заместителем председателя Исполкома, изнутри зная механизмы принятия решений, при подготовке своего письма Николай Викторович принял стратегически верное решение. Он включил в текст пункт, не рассмотреть который означало бы, в терминах тех лет, «проявить политическую близорукость», пункт, обойти который было бы – при всем желании – нельзя. И Н.В. Баранов в своем письме особо акцентирует внимание секретаря горкома и председателя Исполкома на своем предложении «аннулировать название проспект Ленина»: имя основателя партии и Советского государства присвоено не центральной магистрали, а какой-то «окраинной дороге, ведущей к больнице Мечникова».

Письмо было рассмотрено адресатами (или их помощниками). Скорее всего, проект решения поручили написать самому Н.В. Баранову.

Интерес в проекте этого решения представляют вычеркивания членов бюро горкома – против каких переименований тех или иных площадей или улиц они выступили.

Красным карандашом Ф.Я. Капустин вычеркнул срок исполнения – к 1 декабря 1943 г. (включая установку новых указателей). Дважды вычеркнуты: «Екатерингофский проспект» (остался проспект Римского-Корсакова), «Петровский проспект» (то есть существовавший проспект имени Ленина). Вычеркнуты – Кирочная улица и Конногвардейский бульвар[1075].

А проспект Ленина все-таки (решением Исполкома) переименовали (вторым пунктом) – он стал Пискаревским [1076].

Один документ остается немного загадочным (с точки зрения авторства). Но в условиях «ручного управления» страной появление его более чем закономерно.

Второй экземпляр, машинописный текст, начинающийся: «ЦК ВКП(б) товарищу СТАЛИНУ И.В…» Окончание текста: «Ленинградский городской комитет ВКП(б) просит разрешить произвести восстановление прежних наименований перечисленных выше улиц, проспектов, набережных и площадей города Ленинграда»[1077]. Ни подписей, ни отметок, ни даты.

Одну подсказку я нашел в книге Н.Я. Комарова:

«Все документы на имя Сталина, Молотова и Вознесенского всегда подписывал Жданов, а документы, адресованные Берии и Маленкову, которых он недолюбливал, подписывал обычно Кузнецов»[1078].

.. До возвращения исторического наименования парку имени 1 Мая с октября 1943 г. оставалось еще ровно пятьдесят лет.


Глава 14
Последний военный год. Победа


«После снятия блокады вернулся в Ленинград. Видел огромную колонну пленных немцев примерно в 8 рядов – конца не видно. Она двигалась по Нарвской площади по направлению к Кировской площади. Думаю, что на строительство разрушенного жилья. <…>

Во дворе и парке „Екатерингофском“, раньше он назывался парк имени 1-го Мая, очень много травы и цветов. Мы это использовали, играя в прятки.

Народу почти нет. По пути в баню мы с бабушкой не встретили ни одного человека. Все вымерло! А ведь прошли большое расстояние от Нарвской до Кировской площади.

По левой дорожке парка 30-летия ВЛКСМ (еще раньше – им. 1-го Мая), ныне „Екатерингофский“, на расстоянии 100–150 метров справа находился разрушенный осколками снарядов аттракцион „Чертово колесо“. Он представлял собой иссеченный осколками круг из металлической арматуры. Желающие ложились в центр диска, держась за него руками. При вращении все слетали с диска на опилки, под общий хохот. <…>

Как сыну погибшего отца, мне по ленгизу[1079] выдали американские коричневые ботинки на толстой подошве.

Рядом с нашим домом справа находилась куча белых керамических электропробок высотой со стог сена. Возможно, из-за артобстрелов, авианалетов и пожаров они часто перегорали.

По каналу[1080] ездили машины не на бензине, а топливом им служили мелкие чурбачки из дерева, размером с катушку (видно, их заготовки), да и сами катушки.

Много лошадей с телегами. <…>

На нашем канале и в парке было много огородов для жителей прилегающих домов» [1081].


Отдельные части территории парка имени 1 Мая стали расчищать уже в 1944 г.

В годовых планах озеленения и благоустройства Ленинского райсовета второй половины 1940-х гг. среди запланированных работ в парке значились: вывоз мусора, металлолома, засыпка траншей и воронок, ремонт дорожек, завоз щебня и кирпича. Только четырежды в документах 1948 г. упоминаются «разборка фундаментов» с уточнением – в восточной части парка и «перенесение» 75 т «строительного мусора»[1082].


«Война еще не кончилась, но блокада Ленинграда была в 1944 году снята, и мы с мамой, как и все ленинградцы, стремились возвратиться к себе домой. Мы так устали, соскучились, мечтали о мирной жизни, о воссоединении семьи. Мой папа погиб, защищая наш Ленинград, в мае или марте 1943 года под ж/д станцией Поповка рядом с Ижорскимзаводом. <…>

В августе 1944 года я сдала выпускные экзамены в техникуме в Свердловске. Не дожидаясь, когда оформят документы об окончании учебы, мы с мамой уехали в родной Ленинград. Я поступила работать в продуктовый магазин, проработала два месяца и ушла работать экономистом планового отдела в Кировский райпищеторг. Мне было 19 лет»[1083].


Валентина и Нина Купцовы на Перекопской (Сутугиной) улице. Послевоенная фотография. Публикуется впервые


В машинописной копии воспоминаний В.Д. Купцовой – продолжение.

«Одновременно я поступила на вечернее отделение Финансово-экономического института, потому что поняла, что мне не хватает знаний. Желающих поступить принимали в институт так: нас закрывали на ключ в аудитории и не выпускали, чтобы абитуриенты не ушли, так как учиться было некому, не могли набрать на первый курс студентов. Я работала и училась на вечернем отделении четыре года».

Валентина Дмитриевна Купцова в 1946 г. награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг…», в 1980 г. – медалью «Ветеран труда».

О ремонте и восстановлении поврежденных во время блокады отдельных домов в окрестностях парка имени 1 Мая подробно рассказывалось выступавшими депутатами на сессии Ленинского районного Совета 20 июня 1944 г.

Выберем только два отрывка. О домах № 156 по Обводному каналу и № 6/8 по Лифляндской улице.

«В доме 156 <…> нужно восстановить 1500 кв. м. Трудящиеся завода[1084] взяли на себя обязательство восстановить еще 1000 кв. м. жилой площади.

Как же проходит работа в этом доме № 156?

К концу подходят работы по закладке отверстий, которые имеются в результате обстрела дома, но все же план на 9 июня не выполнен.

Силами жильцов наведен некоторый косметический ремонт. Силами жильцов некоторых квартир отремонтированы и восстановлены квартиры. Силами домохозяйства восстановлен первых этаж 5-го корпуса. Ведутся работы подготовительные к покрытию крыши дома № 156.

План работ намечен очень большой по этому дому. Решено пустить паровое отопление в 1944 году. Но это еще только план <…>.

Нужно отметить, что, несмотря на взятые соцобязательства, все же имеются огромнейшие трудности.

4-й корпус, который получил огромнейшие разрушения, фактически не имеет воды, не работает там канализация, не закончена там заделка пробоины.

Кровли <…> сумели покрыть только 200 кв. м. <…>

Если посмотреть на качество работы, то и качество здесь не блещет. <…> Оказалось, что косметический ремонт проведен там наспех, видны подтеки краски всех цветов <…> Кладка пробоин проведена не так, как следует, в результате от сильного ветра эта кладка может развалиться. Там видна небрежность людей, которые работали, и тех, которые следили за этой работой. Там, где делалась закладка между окнами, получилось так, что окна стали разной величины.

<…> никто не показывал, как нужно делать. <…> Огромнейшим недостатком является то, что нет плана, графика работы в этом доме. Неизвестно здесь рабочим, восстанавливающим этот дом, и сроки окончания работы. Жильцы дома 156 привлечены к работе, за исключением некоторых, которые сами взялись восстановить свои квартиры.

Эти недостатки являются результатом того, что профсоюзная организация завода стоит в стороне от этого дела, не включилась в организацию поднятия жильцов на эту работу»[1085].

«.Наше домохозяйство по Лифляндской, 6/8 взяло обязательство восстановить дом с центральным отоплением, которое не работает с 1941 года. В доме мы восстановили уже водопровод, канализацию, все колодцы вырыли мы ручным способом и этим сэкономили государственную копейку. <…>

Своими силами мы восстановили 40 дымоходов, сделали 10 стояков.

К 1 мая мы отремонтировали одну лестничную клетку. <…>

Многие жильцы отремонтировали свои квартиры, остеклили оконные переплеты. <…>

Иногда бывают заторы с материалом, тогда мы собираемся, смотрим, где есть разбитые дома, собираем материал, приносим к себе и выходим из положения»[1086].


В. Хандогин. Подразделения гвардейских корпусов проходят по улицам города. 1945 г.


8 июля 1945 г.

«И рано утром восьмого июля в домах никого не осталось: все ленинградцы, от мала до стара, вышли на улицы. Все шли. И те, кто ожидал увидеть среди проходящих гвардейцев своих родных, близких и знакомых, и те, кто никого уже не ждал с войны, совсем никого.

…Вот стоит около Триумфальной арки на улице Стачек аккуратненькая старушка в пестром, „веселеньком“ ситчике, в старинном кружевном шарфе на голове… В носовом платке у нее завернут гостинец – „маленькая“, в руке серебряная стопочка – чарка…

– Ты кого, бабушка, встречаешь?

– Я? Я, милый, всех любя встречаю… Всех!

– А твои где же?

– А мои, милый, еще за революцию, в гражданскую на фронтах полегли…»[1087].



Глава 15
Воспоминания ленинградцев


Гольцова Галина Петровна
О блокаде

Галина Петровна Гольцова (Чепикова) родилась 16 марта 1917 г. в семье сельских учителей. После учебы в школе ФЗУ и на рабфаке в Дзержинске Нижегородской области приехала в Ленинград, где в 1939 г. закончила Технологический институт им. Ленсовета и получила направление на завод РТИ, где трудилась мастером до эвакуации в конце февраля 1942 г.

Возвратилась в 1946 г. в Ленинград, в январе 1947 г. вышла замуж. Через четыре года после рождения сына поступила в военное представительство ГАУ на заводе РТИ, работала техником, затем инженером. В 1959 г. из военной приёмки перешла по приглашению в ленинградский филиал НИИ резиновой промышленности на должность старшего научного сотрудника, вскоре была назначена начальником рецептурной лаборатории. За годы работы в институте внесла вклад в освоение космической техники (десятки разработок «не подлежали опубликованию и разглашению»); получила авторское свидетельство, а также французский патент, на «изделие», которое находилось в каждом телевизионном кинескопе (а экраны кинескопов стали намного больше). После вынужденного перерыва работала руководителем сектора в Центральной заводской лаборатории завода РТИ объединения «Красный Треугольник».


Г.П. Гольцова. Фото 1965 г. Публикуется впервые


Медаль «За оборону Ленинграда» получила в 1990 г. (Н.Н. Гольцов).

«После окончания Технологического института я работала сменным мастером на Ленинградском заводе резиновых технических изделий (РТИ), жила в общежитии в Дерптском переулке. В воскресенье, 22 июня 1941 г., был замечательный день: солнечно и тепло. Я собралась поехать за город, в Мартышкино. Взглянув в окно, увидела на улице бегающих туда-сюда людей с озабоченными и испуганными лицами. Включив тарелку радио, я услышала выступление Молотова о фашистском нападении на нашу страну – без объявления войны.

Жизнь в городе сразу резко изменилась. Объявили мобилизацию, ввели обязательное затемнение, отменили выходные дни. На улицах появилось много рабочих: они прикрывали витрины магазинов мешками с песком, закрашивали купола церквей, крыши дворцов, фонари.

На заводах изменили график работы – вместо трёх смен ввели две по 12 часов и без выходного дня.

Огромные очереди выстроились в сберкассы и магазины; покупали всё съестное, даже горчицу.

Через несколько дней был объявлен призыв в народное ополчение. В военкоматах стояли очереди – мужчины записывались на фронт. От нашего цеха ушло много мужчин, из мастеров остались только двое: я и ещё одна девушка. Начались объявления о воздушной тревоге. На заводе РТИ организовали наблюдательный пункт и набрали команду из нескольких молодых работниц-наблюдателей. Они на крыше, с вышки, следили в бинокли за „воздухом“ и по местному радио сообщали в штаб МПВО ситуацию таким образом: „В воздухе всё спокойно»“ или «„Справа появился самолет“, и т. п. Из штаба, в случае надобности, сообщения передавали в цеха, тогда мастер по цепочке был обязан выводить „свою“ смену в специальное помещение. По сигналу „Отбой воздушной тревоги“ все возвращались на свои рабочие места. Я несколько раз дежурила на посту.

На улицах появились аэростаты, их „вели“ женские команды.

В июле начали отправлять горожан на оборонные работы (на «окопы»). Меня в конце июля послали под Кингисепп, в деревню Михайловка. Все это делалось очень организованно и серьёзно – выделяли несколько десятков человек (например, от цеха), до сотни, назначали „сотенного“, собирали всех у проходных, люди строились по четыре человека и пешком шли на Балтийский вокзал.

Надо отметить, что с первых дней, даже часов, ленинградцы показали удивительную собранность и серьезность. Я ни разу не слышала, чтобы были какие-то недовольства, жалобы и т. п. На удивление тихо, спокойно все шли и делали всё, что требовалось.

Прибыв на место, увидели, что здесь нет ни армии, ни жителей, ни живности. Мы рыли окопы примерно 2 метра в глубину и, наверное, 60 см в ширину. Работали ночью, потому что днём постоянно летали какие-то странные самолеты, мы их называли „рамами“. Это были разведчики, они наблюдали, как продвигается работа, и ближе к концу дня начинался обстрел. После довольно серьёзного обстрела (в нашем отряде ранило девушку) мы убежали из Михайловки, построились в ряды и пошли пешком к городу. Нас учили: идите тесным рядом, чтобы чувствовать плечо соседа, и постарайтесь вздремнуть. Днем дошли до железной дороги. Военный подсказал, что на путях стоит отходящий железнодорожный состав. Мы успели на последний поезд и, вернувшись на завод, приступили к работе.

Такие „окопные отряды“ посылались непрерывно, на смену друг другу. В следующий раз меня послали лишь в конце августа, потому что мастера были нужны на заводе. За месяц фронт приблизился баснословно близко. Наш отряд отправили в район поселка Горелово, причём здесь также не было ни военных, ни жителей; мы снова работали по ночам.

Меня однажды срочно „командировали“ за капустой для борща – недалеко было огромное капустное поле. Я только успела наклониться, чтобы сорвать вилок, как началось что-то страшное – загремели выстрелы, падали бомбы, и появился огромный шар чёрного дыма и огня. Я поняла, что началось наступление на Красное Село. Побежала к своему отряду, там уже приказали срочно уходить. Мы построились по четыре человека в ряд и отправились к железной дороге.

В тот день фашистская авиация совершила первый массированный налёт на город Ленинград. Сбрасывали огромное количество зажигательных бомб и тяжёлые фугасные бомбы. Город начал гореть, загорелись и Бадаевские склады.

Это произошло 8 сентября 1941 г. – в первый день блокады Ленинграда. Но мы об этом узнали только тогда, когда дошли до города. Из Горелова мы вышли днём, к ночи дошли до Володарки. Всю ночь шли строем, близко друг к другу, чтобы не упасть, не уснуть, и утром вышли к Лигову. Ночью было тихо, а утром в Лигове был сильнейший обстрел, было страшно, и под свист снарядов и грохот бомб мы побежали уже беспорядочно по направлению к шоссейной дороге. Наконец, выбежали на шоссе, которое вело к городу, на пр. Стачек. Напротив больницы им. Фореля нас подобрал случайный грузовик и довёз до Балтийского вокзала.

Город окружили вражеские войска. На окопные работы нас больше не посылали. Участились воздушные тревоги.

Постепенно ухудшалось питание. Продукты в магазинах стали исчезать, а на продуктовую карточку выдавали хлеб и кое-что из круп. Нормы на хлеб постепенно сокращались (с 25 ноября были установлены нормы на неопределенный срок: рабочим – 250 г, а служащим, иждивенцам и детям – по 125 г хлеба в сутки). Я получала по карточке 250 г.

Основные работы на нашем заводе постепенно начали сокращаться, отключили гидравлику, электроэнергию, воду, телефоны. Теперь работа заключалась в строгом круглосуточном обходе цехов и складов: следили за порядком, нет ли на территории чужих людей или каких-нибудь происшествий.

Стали объединять цеха, по два, так как людей для дежурства не хватало. Нашему цеху выделили комнату около 30 кв. м, поставили печь-буржуйку, дали фонарь „летучая мышь“ и санки среднего размера (не детские, но и не сани). Я направляла очередных дежурных в обход и следила, чтобы те сменялись вовремя; они обходили свою территорию попарно по одному часу, с „летучей мышью“. Санки использовали для доставки дров (их подбирали на территории завода) и для отправки домой тех рабочих, которые уже с трудом ходили. Иногда я сопровождала женщин, которые просили меня помочь им подняться по лестнице своего дома.

Обстрелы продолжались с немецкой методичностью, в одно и то же время; например, около 16 часов, когда одна смена кончала работу, а вторая приступала, или в 19 ч. 30 м., когда люди шли в ночную смену. В это же время на улицах появлялись женщины с детьми и узлами – спешили на ночь в бомбоубежища. Однажды снаряд попал в заводскую проходную, были жертвы, дежурный – диспетчер завода потерял ногу.

В конце октября, когда я шла на работу в ночную смену, в 19 ч. 30 м. начался шквальный обстрел (такого ещё не было, причём это было страшнее, чем бомбёжка). Женщины с детьми бежали навстречу мне в бомбоубежище.

До завода оставалось около 600 м, но идти было невозможно, потому что осколки, казалось, били прямо в лицо, и я поползла. По улице Циолковского доползла до моста через Обводный канал и побежала в проходную. С того дня я перешла жить на завод. Спала в конторке на стульях, не снимая пальто.

7 ноября мы с цехом собрались на демонстрацию. Было холодно, шёл мокрый снег, и постепенно все разошлись. (В тот год первый снег выпал в октябре, наступила ранняя и небывало холодная и затяжная зима.).

Было трудно привыкать к абсолютной темноте – все окна были тщательно зашторены. Если где-то появлялся даже маленький просвет, немедленно раздавались снизу свистки дежурных; следили за этим очень строго не только на заводе, но и в жилых домах, причем все немедленно исправляли затемнение. Не надо было лишних слов. Ленинградцы строго выполняли все правила.

Голод становился всё тяжелее. Рабочие, свободные от дежурства, сидели вокруг печурки и тихо говорили о двух вещах: когда же прибавят нормы на хлеб и когда наши войска возьмут Мгу (эта станция связывала нас с Большой землёй). Ещё рабочие говорили о еде. Каждый сообщал о своих любимых блюдах. Например, многие говорили о гречневой каше со шкварками. Одна девушка рассказывала, как она любила есть печенье: брала две штуки, одну намазывала сливочным маслом, а другой покрывала первую… Иногда я выходила в темный коридор, садилась на мешок с песком (их было много вокруг) и шептала: „Хочу есть, хочу есть.“ Это почему-то помогало.

Потери людей начались в декабре. Скончался один очень хороший человек, мастер Горохов. Он, сказали, сначала ослеп, а потом умер. Замечательный был человек, уважаемый всеми. В январе заметно начали редеть ряды мужчин, а в феврале и женщин.

Некоторые женщины меня жалели, потому что я жила на заводе, и приглашали на ночь к себе домой. Я познакомилась с бытом жителей осажденного города. Многие квартиры в городе были коммунальными. Жильцы выбирали самую большую комнату; каждая семья выбирала себе угол, а в середине ставили печь-буржуйку, на которой по очереди топили воду из снега или грели что у кого было. Так я ходила „в гости“ три раза, но однажды, переночевав в доме на ул. Халтурина, обнаружила у себя вшей и ходить перестала.

Меня разыскала сокурсница и предложила поискать небольшую комнату на заводе и соорудить там спальное место. Мы так и сделали. Стало полегче, можно было нормально спать. Засыпала я сразу. Спали мы одетыми: на мне было две шерстяных кофты, зимнее пальто, на голове мужской малахай, сверху завязанный полотенцем. Малахай плюс полотенце или шарф – был поголовный головной убор у всех ленинградцев. Так мы ходили и на заводе. Вот не помню, снимали или нет полотенце на ночь. На ногах у меня были дырявые фетровые домашние полусапожки, я их купила за 400 рублей. Фетр немедленно прохудился, я достала на галошном заводе красную теплую ткань и затыкала ею дырку.

Вставала я в 6 часов утра, шла по мостику через Обводный канал на Курляндскую улицу, на углу проспекта Газа перед булочной уже стояла большая очередь. Возвратившись с хлебом на завод, брала котелок и спускалась во двор за снегом, набивала его в котелок (снег был чистейший), потом ставила кипятить на буржуйку. Тут же сушила свою пайку хлеба, делила сухарики на маленькие кусочки.

Однажды, идя в булочную, я увидела на мостике труп женщины, завернутый в простыню. Мне стало очень страшно. Но потом таких трупов появлялось все больше и больше, и к этому стали привыкать. Чаще встречались люди, везущие завернутый труп на санках. Лица людей постепенно чернели, вернее, кожа приобретала темно-коричневый оттенок. Ноги опухали, животы у многих – тоже. Большинство ходило с палочками, и часто непонятно было, мужчина это или женщина. Не говоря уже о возрасте – все выглядели старыми.

Как-то в ноябре я решила выбраться на какую-нибудь ближайшую улицу посмотреть, как выглядит город. Пошла потихоньку, кажется, на Лермонтовский проспект, это была улица с садиком, и увидела такую картину: полностью сгоревший дом, вокруг пожарища сидели жители с небольшими узлами. Все молчали. Картина была очень печальная. Но, повернувшись назад, я увидела необычайно красивую картину: троллейбус, весь в инее, деревья посыпаны белейшим снегом, мороз, а значит, и солнце. Простояла долго, ведь после темных помещений завода – это как в театре.

Пришло время, когда и я начала сдавать; особенно было трудно слышать ежедневные рассказы про еду. Иногда вспоминала громадный котел с борщом, мешки с гречкой и мукой, оставленные в Горелове…

Когда было уже трудно голодать, я решила обменять на хлеб мужские часы моего брата. Уезжая из города, он отдал их мне на хранение. (Брата Алексея призвали в армию с 5-го курса института; с фронта он вернулся вскоре после Победы.) Так вот, о часах я сказала нескольким сослуживцам, и однажды ко мне кто-то подошел и сказал, что в проходной мужчина спрашивает, нет ли у кого-нибудь мужских часов в обмен на хлеб. Я вышла, показала ему часы. Он сказал, что годятся, идемте со мной. Мы пошли по набережной Обводного канала в сторону проспекта Газа, перешли его и вскоре дошли до дома за заводом «Металлист». Квартира его была на первом этаже. Проходя через кухню, я увидела на плите несколько противней с сухарями из черного хлеба. В комнате стоял двустворчатый шкаф; когда он его открыл, я увидела несколько буханок хлеба. Он дал мне одну, и мы пошли к выходу через кухню. Я так посмотрела на сухари, что он сжалился и дал мне один сухарь.

А в доме № 156, чуть дальше по Обводному, на углу с Лифляндской улицей, я побывала еще раньше. Там жила моя молодая работница Катя. Предыстория такая: в начале октября на завод пришла телеграмма – распоряжением наркома резиновой промышленности откомандировывается в Казань инженер-технолог Чепикова. Началась легкая паника, не только у начальства нашего цеха, но и завода. Кто такая, почему именно ее требуют? Какие связи? Начался допрос, а я понятия не имела об этом. На всякий случай стала собираться. Из имущества, которое я хотела сохранить, у меня был только набор для вина синего цвета: графинчик, шесть рюмок, все это стояло на красивом подносе. Набор подарили на пятом курсе на день рождения мои сокурсницы. Жаль было оставлять его в общежитии, и я отнесла набор Кате. Она жила в одной комнате с сестрой и маленьким ребенком. Дом был цел и невредим. (Я никуда не улетела: дело замяли, улетел кто-то другой. Я до сих пор не знаю, почему была послана эта телеграмма.)

Приближался 1942 г. Этот замечательный праздник я встретила у пригласившей меня на ночлег женщины, которая жила напротив завода, на другой стороне Обводного канала. У нее было двое детей, 12– и 14-ти лет. Очень хорошие дети – мальчик и девочка; мы понравились друг другу. Они мне дали почитать на ночь веселую книгу „Золотой теленок“. (Помню, к Новому году всем дали немного кокосового масла. Я сразу же все съела – без хлеба, и у меня заболел живот.)

Наступил день, когда я начала сдавать. 21 января после ночной смены я не выдержала и поплелась на почту на Измайловский проспект. Там отправила телеграмму родителям о том, что, может быть, не выживу. И мне стало легче… (Телеграмму, конечно, не отправили, хотя деньги взяли.)

Вскоре нас с одной девушкой решили отправить на лесозаготовки. Выдали ватные штаны, ватники, рукавицы и сказали, что можно взять на три дня хлеб в столовой (по своей карточке). Хлеб я получила накануне отправки, мы собрались и в пять часов утра явились к зданию райсовета (или райкома партии). Ждали очень долго, потом вышла женщина и сказала:

– Девочки, отъезд отменяется.

А хлеб-то я уже съела!

В это время на заводе составлялись списки на эвакуацию. Я сначала отказалась, сказав, что это предательство – бросать город в беде. А теперь что мне оставалось делать? Как прожить три дня без хлеба? Я стала просить технорука цеха, который составлял списки, записать меня на эвакуацию. Он рассердился и сказал, что уже поздно, но потом все-таки записал.

Я пошла в общежитие забрать свои вещи. Придя в комнату, увидела приоткрытое окно, а на полу – мое брошенное платье и раскрытый рюкзак (летом нам на заводе выдали небольшие рюкзачки из прорезиненной ткани). Еще до войны я впрок покупала для родителей крупы, рассчитывая, что в августе поеду к ним в свой первый отпуск. Продуктов в рюкзаке не было – мальчишки, наверное, украли. Оставшиеся пожитки я за три раза перенесла на завод.

Эвакуировалась я с группой рабочих цеха в феврале. С едва знакомыми мужчиной и женщиной, сложив вещи на мои санки, мы двинулись от ворот завода пешком на Финляндский вокзал: они вдвоём тянули санки, а я толкала их сзади. Добравшись до вокзала, стали ждать поезда. Ждали долго, наконец нам объявили: поезда сегодня не будет, поедете завтра. А у меня уже не было хлеба. На дорогу выдали 700 рублей, на эти деньги я на барахолке возле вокзала у ремесленника купила пайку хлеба. Заночевали прямо на вокзале. На следующий день подали поезд, мы, группа треугольниковцев, сели в холодный пригородный вагон и доехали до Ладоги. Там пересели в грузовые машины, тесно набившись в кузов. Я попала в грузовик с крытым верхом. Наша машина благополучно пересекла Ладожское озеро (мне рассказали, что один мужчина выпал на ходу из открытого кузова и погиб).

Оказавшись на восточном берегу Ладоги, я невероятно удивилась, увидев несметное количество мясных туш. (Машины, доставив эвакуированных, возвращались с продуктами в Ленинград.) В Кобоне нам сразу же объявили: идите в столовую. Там всем выдали по тарелке супа и кашу с маслом. (В результате, как выяснилось потом в вагоне, у многих заболели животы – слишком обильное было питание для первого раза.) После обеда отправились к вагонам. Железнодорожный состав уже стоял на путях. Разместились в товарных „теплушках“, разделённых внутри на три зоны: справа и слева двухэтажные нары, а в середине – печь-буржуйка и большой таз…

Поезд останавливался нечасто. Раз в день на перегонах были остановки для отправления естественных нужд (все садились тут же, вдоль вагонов). Рано утром, в 5–6 часов, во время остановки, кондукторы стучали в закрытую дверь и кричали: есть ли мертвые? Если были, дверь отпирали и забирали тело. Так было ежедневно. Кормили нас на станциях.

В Вологде поезд стоял долго, и я решила поменять на продукты отрез ситца и кусок хозяйственного мыла. Нашлась женщина, которая за ситец обещала сварить картошки. Я пошла к ней домой, она сварила несколько картофелин. Увидев связку лука, я попросила одну луковицу. С горячей картошкой и луком вернулась в вагон.

До станции назначения – Свердловска я не добралась. В эвакуационном удостоверении было написано: «До места назначения». Я, чуть живая, решила сначала увидеться с родителями. Сошла на станции Буй, чтобы пересесть на Ярославскую железнодорожную ветку, которая вела к Горькому через мой город Дзержинск.

Еле-еле, переставляя узлы с места на место, дошла до станционного зала ожидания. Затем нашла нужный поезд, шедший на Ярославль, перенесла вещи в вагон. В нем оказались эвакуированные ленинградцы. Не доехав до Ярославля, поезд неожиданно остановился посреди заснеженного поля. Мы прилипли к окнам вагона и увидели двигавшийся вдоль полотна дороги санный обоз из примерно десяти подвод. Оказалось, что местные жители приехали за пассажирами-блокадниками, чтобы забрать их в Тутаев. Сказали, что можно положить вещи в сани, а кому трудно идти, может сесть в сани; остальные пойдут пешком.

Я пошла с ними пешком. Довольно быстро добрались до Тутаева, город напоминал большое село. Нас разместили в пустом двухэтажном доме. Внизу было две комнаты, одна довольно большая, другая маленькая. Стояло несколько „голых“ кроватей. Мне досталась кровать, а некоторые устроились спать на полу. Узнала, что мужчина, придя в соседнюю комнату, сел в кресло и тут же умер…

Приняли нас очень хорошо. Прикрепили доктора, к которому обращались все, кто хотел. Кормили два или три раза в день. Прожив таким образом дней пять, я спросила у врача, смогу ли поехать на родину к родителям. Он ответил, что смогу.

Кое-как добралась до Ярославля. Очень хотелось есть, а здесь эвакуированных не кормили, поэтому я пошла в

булочную, но там было битком набито покупателями. Я обратилась к милиционеру: помогите купить хлеба. Он пробился со мной к прилавку сквозь громадную очередь и крикнул продавщице: „Подай ей хлеба!“ Не помню, давала ли я деньги и сколько…

На ярославском вокзале долго не могла найти поезд на Горький. Опять таскала узлы туда-сюда. Наконец, нашла нужный поезд, села. Добиралась несколько дней с пересадками в Новках и Коврове – пригородные поезда ходили редко и на короткое расстояние.

Приехала в Дзержинск (не доезжая до Горького) около полуночи. Увидела, что камера хранения закрыта, и попросила трех проходивших девочек помочь мне донести вещи до центра города. Они взяли часть вещей, и мы пошли через парк. Дойдя до площади Дзержинского, они сказали, что дальше им не по пути, сложили вещи на тротуар и распрощались. Я начала переносить узлы дальше по очереди: один несу, другой ждет очереди… Дошла до сквера, вдоль которого шла полукилометровая дорожка, ведущая к моему дому, и идти дальше не смогла. Вещи положила на снег и села рядом. Сидела так довольно долго, как вдруг подошла какая-то женщина:

– Хозяин, ты что тут сидишь?

Я объяснила. Она спросила, где я живу. Показала ей рукой – дом был виден. Она подхватила вещи и сказала:

– Идем.

Оказалось, она живет в этом доме и даже в нашем подъезде!

До квартиры родителей добралась далеко за полночь, позвонила. Дверь открыл не отец, а незнакомый мужчина в накинутой на плечи офицерской шинели. Трудно описать, что я пережила тогда.

Оказалось, что родителей уплотнили, подселив военного. Мать меня раздела, выбросив одежду на мороз, и стала мыть. Увидев вшей, намазала мою голову керосином и покрыла платком.

Я приходила в себя три месяца. В июне отец сказал, что мне надо устраиваться на работу – карточки на меня больше не положены.

Увидев „блокадницу“, на работу по химической специальности меня в этом „химическом“ городе не брали, говорили – не выдержишь! Мать узнала, что муж знакомой учительницы назначен начальником создающегося отдела рабочего снабжения (ОРСа) Игумновской ТЭЦ. Он предложил мне любую должность из штатного расписания. Я выбрала работу экономиста по планированию и труду, стала осваивать новую специальность. Проработала в ОРСе до 1946 г.

Узнав, что с 1 июня 1946 г. можно возвращаться в Ленинград, я поехала первым же поездом. Пассажиров было так много, что двое суток провела на полу вагона. В городе сначала ночевала у знакомых (тоже на полу). На заводе узнала, что мест в общежитии нет. Устроилась по объявлению экономистом ОРСа в Технологический институт, работала до его ликвидации в 1947 г. Затем вернулась в тот же цех на заводе РТИ, где работала сменным мастером.

24 марта 2015 г…»


Давыдова Татьяна Ивановна

«Окна нашего дома № 15 на проспекте Газа, ныне Старо-Петергофском, выходили на кинотеатр „Москва“. Когда они были открыты, бабушка клала на подоконник две подушки, я устраивалась на них, и она говорила: „Этот кинотеатр начали строить, когда ты родилась, – в 1932 году“.

Так и я росла, „вместе“ с кинотеатром.

Папа, Иван Антонович Тарасюк, работал на Шинном заводе[1088], на проспекте Газа. Мама, Антонина Николаевна, – рядом, на „Красном Треугольнике“. Папа жил в доме на проспекте Газа с 1928 г.


Т.И. Давыдова. Фото 2005 г.


До войны училась в первом классе средней школы № 30 на Курляндской улице, дом 41[1089].

В мае 1941 г. закончила с „Похвальной грамотой“ первый класс. Ничто не предвещало крутых изменений в наших жизнях. Было радостно, тепло, отдыхала у бабушки на Средней Рогатке. Она работала кастеляншей в НИИ на Международном (ныне – Московском) проспекте.

Помню полдень 22 июня, сообщение по радио: „Немецкие захватчики развязали войну с Советским Союзом“.

Через несколько дней, там же, на Рогатке, я увидела чужие самолеты со свастикой, которые летели так низко, что были видны улыбающиеся лица немецких летчиков. Самолеты сбрасывали… конфеты. Было не до „подарков“! Бежали прочь по почти безлюдному Международному проспекту, по левой его стороне.

Папа ушел на фронт добровольцем в формировавшееся ополчение[1090], в начале войны ему было 55 лет. По найденным мной и моим братом документам, И.А. Тарасюк был призван Ленинским райвоенкоматом 4 июля 1941 г. Рядовым саперной роты 3-го полка 2-й дивизии народного ополчения участвовал в боях. При выполнении боевого задания 8 ноября 1941 г. получил тяжелое осколочное ранение в бедро и позвоночник.


С бабушкой на Средней Рогатке. 21 июня 1941 г. Публикуется впервые


Тяжелораненого папу привезли в госпиталь, который тогда находился в Александро-Невской лавре. Мы с братом туда добрались. Отчетливо помню, как с гордостью принесли ему в качестве гостинца луковичку. Мы читали раненым стихи: „Шел бой за улицу, огонь врага был страшен“, „Жди меня“ и другие. Бойцы дали нам с собой печенья, куски хлеба, что-то еще.

У папы был перебит седалищный нерв. Отец был обречен, бездвижен. Военные хирурги проявили свое искусство и мастерство – в госпитале Нижнего Тагила ему сшили нервные волокна, и он стал ходить. Об этой операции я даже прочитала в Военно-медицинском музее, в книге.


Красноармейская книжка И.А. Тарасюка. Сентябрь 1943 г. Публикуется впервые


Потом папа воевал в районе Синявинских болот, под Мгой. Ему вручили медаль „За оборону Ленинграда“.

Не так давно мой брат нашел текст приказа войскам 23-й армии от 26 апреля 1944 г., согласно которому телефонист 113-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона 17-го укрепрайона Тарасюк Иван Антонович „за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество“ награжден медалью „За отвагу“.

В сентябре 41-го начались обстрелы. Вой бомбардировщиков. На стенах домов висели плакаты, постоянно по радио повторяли: „Враг у ворот! Враг у ворот!“. Мама взяла мою школьную „Похвальную грамоту“ и разорвала: на ней были портреты Ленина и Сталина. Тогда думали: немцы войдут в город и отомстят нам за хранение подобных документов. И так думали многие. Все это страх – страх от „воронков“ довоенных (да и послевоенных). Я хоть и маленькая до войны была, боялась, вдруг заберут маму и папу?..

Как-то мы, дети, от шести и старше, сидели в синем зале кинотеатра „Москва“ и смотрели, кажется, „Чапаев“. Дверки на улицу были открыты, на случай попадания снаряда или бомбы, – так мы успели бы выскочить на улицу.

В начале блокады бегали к заводу Степана Разина, он находился рядом с нашей школой. До и в начале войны к заводским металлическим дверям-приемникам подвозили и прямо на улице, на землю, сгружали ячмень. Вместе с землей выгрызали дуранду (типа сросшихся зерен). Но ее с каждым разом становилось все меньше.

В блокаду внезапно появился в квартире наш сосед, Михаил Иванович (фамилию не помню), работал на Кировском заводе. В начале войны он как-то ушел на работу и пропал. Выяснилось, что его „задержали“ на заводе, поместили, как я узнала только несколько лет назад, в „шарашку“, типа «„туполевской“, где он всю войну и пробыл.

Иногда их выпускали домой. Он помог устроить мою маму в больницу.

Наступил голод.

Я приносила домой из школы 50–75 г горохового супа, чтобы подкормить трехлетнего братика и страдающую маму. Когда брат плакал и просил есть, я давала ему кристаллики соли из чудом оставшейся довоенной пачки.

Мама умирала от дистрофии, но спасли ее девушки из отряда санитарок, которые выносили трупы из нашей квартиры дома № 15 по проспекту Газа. Ей дали настой из сосновых веток и одно сырое яйцо, а потом забрали в больницу. Она выжила.

В нашей пятикомнатной коммунальной квартире на наших глазах по очереди умерли три соседские сестренки. Им было – полтора года, четыре года и десять лет. В квартире, кроме нас с братом, не осталось никого: одни умерли, другие уехали, мама в больнице. Так мы и выживали вдвоем, как могли.

Зима была нашим третьим врагом. Окна забиты фанерой. Чтобы согреться, я топором рубила части стола, шкафа, куски дверей, а ведь мне было всего 9 лет.

За водой ходила на Фонтанку к заводу имени Марти, после войны – „Адмиралтейские верфи“. Однажды скатилась по вырубленным во льду ступенькам вниз, а обратно не выбраться – нет сил. Какой-то добрый человек, сам живой труп, помог мне.

Идя в булочную за хлебом, на угол нынешнего Рижского и Старо-Петергофского проспектов, обязательно натыкалась на труп.

Постепенно у нас с братом стала вырабатываться к бомбежкам и обстрелам привычка. И, растопив снега побольше, несмотря на грохот бомб, мы мыли друг другу головы (чтобы не мучили вши; мыла не было, мыли золой), и потом обогревались у буржуйки.

Весной 1942-го объявили борьбу за чистоту. Во двор вышли все живые взрослые и дети. Скалывали огромные кучи нечистот. За участие в уборке нам выдали по большой ветке сосны или ели. Это было вовремя: от цинги болела полость рта.

В сентябре 1942 г. нас заставили эвакуироваться (не давали карточек на продукты, если отказывались). Мы месяц ехали до Кировской области, по неделям стояли на полустанках. Жили в городе Советск. Было очень трудно, поначалу ели лепешки из травы. На лето нас забрала одна крестьянская семья.

В мае 1944 г. мы вернулись домой, и я пошла в свою школу, уже № 288. Рядом со школой, в помещении тогдашнего 41-го отделения милиции, жили пленные немцы. Мы, дети, приносили им хлеб или еще что-нибудь поесть, а они нам дарили маленькие свистульки и играли на губных гармошках.

Помню, летом 1944-го в переполненном трамвае – люди висели на подножках и на буфере – мы умудрились доехать до ЦПКиО и там в пруду искупаться.

Очень боялись в квартире крыс. Сначала возьмем палку или кирпич, разгоним их, только потом заходим в кухню.

Составилась дворовая „команда“ – одни мальчишки и я. Ходили в парк имени 1 Мая, все искали гильзы, осколки…

Папа получил вторую группу инвалидности, демобилизовался, вернулся в 1945 г. в Ленинград. Но большая, с кулак, овальной формы открытая рана на бедре не затягивалась. Скончался он в 1947 г. в ленинградском госпитале ветеранов войн.

После войны окончила школу, университет, защитила кандидатскую диссертацию. Работала директором производства вакцин и сывороток ленинградского НИИ, заместителем директора. Стала пенсионеркой, сижу с внуками. Живу в дружной семье блокадников и радуюсь жизни».


Лаврова Надежда Михайловна

«Я родилась в 1931 г. в Углическом районе Ярославской области, в семье крестьян. Она была из семи человек: папа, мама, бабушка, два брата, сестра и я.

Папа, Лавров Михаил Павлович (1900 г. р.), участвовал в революции 1917-го. По воспоминаниям мамы, был мобилизован, оказался в Петрограде, осенью стоял в карауле с ружьем на Сенной площади.

Мама, Александра Васильевна, была на пять лет моложе мужа. В Ленинград мои родители приехали в 1936 г. Сначала три года жили в Урицке, на одноименном проспекте. Затем и до начала войны на Большом Резвом острове, на набережной Екатерингофки, в доме № 25 – в бараке, именовавшемся„семейное общежитие“. Те, кто в нем жил, работали на ткацкой фабрике „Резвоостровская“.


Н.М. Лаврова. Фото Е. Макаровой, март 2015 г.


Наш двор перед двумя или тремя жилыми бараками мне тогда казался большим, его обустраивали мои родители.


М.П. Лавров. 1917 г. Публикуется впервые


По берегу реки и на Резвом острове располагались также суконная фабрика и костеобрабатывающий завод (в народе – „Костяшка“, его «аромат» накрывал парк и „Советскую звезду“ еще и в 1980-е гг.). На берегу Екатерингофки помню лодки, иногда на них нас, глупых, перевозили на другой берег в школу за пять копеек.

До войны я училась в школе № 9 на Обводном канале, дом № 154. Но находившийся рядом Екатерингофский парк не посещала. Ходила до и после войны в магазин № 53 на углу Лифляндской улицы и Обводного канала.

Помню соседнюю церковь на Гутуевском острове. Бабушка, Мария Гавриловна Басова, водила нас в нее, она любила посидеть в церковном сквере. А мы, дети, любили побегать рядом, по острову, там было много клумб с цветами – и мы „хулиганили“: нам было интересно их нарвать и удрать, чтоб не поймали.

22 июня 1941 г. я находилась в пионерском лагере „Советской звезды“ на станции Прибытково по Балтийской железной дороге. Помню, как приехали родители, возбужденные, со слезами. Забрали нас в город. В конце июля всех детей Кировского и Ленинского районов собрали на проспекте Стачек в школе № 6 для вывоза из Ленинграда.


М.П. и А.В. Лавровы. Фото 1930-х гг. Публикуется впервые


Эвакуировали нас в Котельнический район Кировской области. Везли на поезде через г. Демянск, в нем мы долго стояли, там же слышали, как ловили шпионов, лазутчиков и всяких врагов. Привезли на место, организовали интернат. Поселили нас в двух деревянных школах, где мы и учились. Учителя приехали вместе с нами. Деревня называлась Большая Шиловщина, была еще и Малая. Фамилии местных жителей (на слух) – все были Шиловы. Нас ненавидели, называли „ковыренные“[1091], мы голодали. Почти сами себя обеспечивали, только сахар и то, что не растет на полях, давало государство. Девчонки лен драли, мальчики заготавливали дрова. Ходили в лес за хворостом для топки печей. Выращивали овощи. Были три или четыре поросенка, пасли их в поле, варили им хряпу из капусты. Жили на том, что заработали и вырастили. Местные так нас ненавидели, что однажды зимой сожгли наш продовольственный запас…

Года два назад я слушала по радио передачу о войне, было сказано, что в районе города Котельнич Кировской области во время войны умерло три тысячи эвакуированных ленинградцев[1092]. Нас хоть не бомбили.

Мы вернулись с мамой, сестрой и братом из эвакуации в Ленинград 26 июля 1944 г. Кто прислал вызов из эвакуации и что в нем было написано, уже не помню. Сначала возвращались по вызовам, а потом по оргнабору из других городов (вербовка). Довоенные ленинградцы расчищали цеха и дома общежитий, а молодые приезжали уже к станкам. С пропиской проблем не было. Но когда набрали работников по требовавшимся профессиям, прописку в городе закрыли.

Мне исполнилось тринадцать лет. Бабушка умерла в блокаду[1093]. Старший брат Евгений (1924 г. р.), со слов родственников, ушел в военкомат и более не вернулся. Папа был призван 25 декабря 1941 г. Воевал под Ленинградом, в 43-й стрелковой дивизии. В начале сентября 1945 г. из

Кировского районного комиссариата пришло извещение, что он, находясь на фронте, заболел и умер от разрыва сердца 19 мая 1943 г. и похоронен на станции Левашово.

„Резвоостровская“ фабрика еще не работала, наши жилые довоенные бараки сгорели. Поэтому маму направили на „Советскую Звезду“, она стала рабочей приготовительного цеха. Сразу дали общежитие на улице Калинина, дом 2, корпус 1.

„Советская Звезда“ разрушена не была, но следы обстрелов видны были. Директора комбината Суворова очень хвалила моя мама и другие женщины, значит, был хороший человек.

В нашей комнате общежития проживало четыре семьи. Взрослые и дети – все вместе. Но жили тихо, спокойно, скандалов не было. Потом перевели в другую комнату, на две семьи. А уже в 1948 г. дали отдельную комнату в четвертом корпусе дома № 2, на той же улице Калинина, где мы жили до 1955 г.

В момент нашего поселения в общежитиях уже были электричество и водопроводная вода, отопление печное. Построили сараи, дровами обеспечивала „Советская звезда“. Дома оставались без стекол, но вскоре все привели в порядок. Комбинат работал в три смены, поэтому входные двери не запирали.

Дом № 2 по улице Калинина имел восемь корпусов, до войны все они принадлежали фабрике „Равенство“. Рядом с первым корпусом стояли корпуса № 5 и № 6. Дом № 2-а располагался дальше. Он отличался от других корпусов, выглядел более „благородным“ – в первом его этаже сразу открыли детский сад. Моя сестра его посещала. Я заходила за ней, там было просторно, светло, в одних местах пол покрыт белой плиткой, в других темной. Верхние этажи занимало общежитие.

Далее, по четной стороне улицы Калинина, находилась почта, булочная, магазин, он работал с 6 утра до

12 ночи, еще дальше – керосиновая лавка. В ней мы отоваривались по карточкам. Далее вдоль улицы я не ходила. По рассказам знакомой, в первые послевоенные годы дом № 40 был большой и деревянный. В нем жили и военные, вроде для охраны порта, и гражданские – там было общежитие.

По нечетной стороне, в доме № 1, по разговорам, во время войны жили военные, наверное, они и привели территорию в порядок после снятия блокады. Когда же их перевели в другое место, в доме сделали общежитие „Советской звезды“. Далее по улице – завод „Автоген“, большой деревянный дом, гидролизный завод, за ним снова большой деревянный дом и портовые строения.

Фабрика «„Равенство» была полностью разрушена. Мы, подростки, заходили внутрь главного корпуса. Стены были целы, крыши не было, межэтажные перекрытия все рухнули, у одной из стен уцелела лестница без перил – и мы со страхом по ней ползали. В 1950-е гг. на месте „Равенства“ заработал военный номерной завод[1094].

После войны на месте разобранных или сгоревших деревянных домов по Промышленному переулку, улицам Турбинной, Губина, Оборонной немецкими военнопленными были возведены шлакоблочные двухэтажные дома.

Когда заболевали, обращались в поликлинику № 23, находилась она у Кировской площади. Когда жили в комнате на четыре семьи, одна женщина заболела тифом и умерла, слава Богу, мы остались живы.

В баню на Бумажной улице ходили и до войны, и после войны. Приезжающих в город сразу отправляли в эту баню на санобработку. Потом ходили в баню на Ушаковскую улицу.

По возвращении в Ленинград два года училась в школе № 6 на проспекте Стачек. Памятник Кирову, у райсовета, в блокаду замаскировали и закрыли, он остался невредим. А вот площадь была вся усыпана битым кирпичом. Мы, школьники, вместе со взрослыми, выносили этот кирпич на деревянных носилках.

По Лифляндской вновь пустили трамвай, в два вагона, называли его „американка“. Изредка на нем ездили на Выборгскую сторону, собирали немного брусники. В парке, у Молвинской колонны, мы стояли со стаканчиками ягод – на продажу.

По карточкам же были продукты: хлеб, крупа, масло растительное, сахар (или конфеты, печенье), все в малом количестве. Основной „обмен продуктов“ происходил около булочных. Этим занималась и я, и другие. Выкупала по карточкам (отрезали талоны) сахар, конфеты и печенье – их продавали потом поштучно. Я старалась быть поближе к выходу у булочной, она была в районе Нарвских ворот. Стояла часами и без конца повторяла: „Нет ли хлеба продажного?“. Иногда и булку меняла на хлеб. Потом понемногу стали паек прибавлять, без карточек. Еще мы ели какие-то шротовые и соевые лепешки, дуранду, пили соевое молоко. Продавали большими брикетами дрожжи, мы их ели, запивая разбавленным сиропом.

Работала фабрика-кухня при Кировском универмаге. Там можно было на талончик из продуктовой карточки купить овощную похлебку.

О Бумажном рынке слышала, он был очень маленький. Основной рынок для нас был Сенной, мы туда с мамой за мукой ездили. Помню деревянные прилавки, навесы и сплошь приезжие с мешками муки, видно, издалека. Продавали ее стаканами, чашками, плошками. Обманщиков было полно. Натолкают в деревянную чашку муки, кулаком с силой прижмут, опрокинут нам в пакет, а больше половины остается у продавца в чашке. Из этой муки варили кашу-завариху.

Ездили с мамой на поля, уже по заморозкам, после сбора урожая, ранее было нельзя. По верхнему слою земли картофель собирали совхозники, а мы перекапывали.

В начале старой части парка 1 Мая, от улицы Калинина, сразу за забором, у пешеходной дорожки, было несколько грядок с капустой. В 1944–1945 гг. парк был дикий, зарос кустами, много деревьев, яблоньки, протоптанные дорожки, тропочки. Огородницы выбирали чистые кусочки земли, где делали грядки. Помню, проходила мимо, хозяйка собирала урожай. Я остановилась посмотреть. Женщина уже пришла в себя после блокады, отъелась, стала срывать верхние листья с кочанов и бросать их мне через забор.

По парку ходить в позднее время боялись из-за хулиганов, а по улицам – не очень. За порядком следил участковый милиционер Степан (отчество не помню), мы звали его „Дядя Степа“. Все его хорошо знали, а он нас[1095].

В парке сколотили маленькую деревянную эстраду, поставили перед ней скамейки. Земля в парке была неровная, холмики, углубления, но явных следов траншей или окопов видно не было. Для танцев под баян или аккордеон молодежь выбирала подходящую площадку. В летнее время ходили загорать на Березовый остров, но это позднее.

Талонов на промтовары первое время не было. Но как-то выдали по нескольку вещичек, говорили, из Америки, бесплатно. Ходили же мы в том, в чем вернулись в Ленинград. Мама снимала с верхних матрасов ткань и шила кофточки, а снятую ткань заменяла тряпками, ими обертывали вату, которую привозили на предприятие. Из этих тряпок я тоже что-то шила, отбеливала, потом красила. Было плохо с обувью. Иногда подметки просто привязывали. Некоторые приносили с фабрики ватную ленту, вязали тапки, даже в холодное время в них ходили.

Летом 1946 г., после окончания школы, пошла по городу искать работу (голод заставил). Мама этого не знала, жалела, наверное. Меня нигде не брали – уж очень маленькая, худая. Последним местом поисков оказалась железнодорожная типография им. Лоханова на улице Правды. Из отдела кадров меня прогнали. Набравшись храбрости, со слезами, я вошла в кабинет директора. Он меня отвел обратно, в отдел кадров, сказал: „Взять!“. Это было 20 сентября 1946 г. А в марте следующего года меня и еще двух девушек, не спросив согласия, перевели на завод „Красный Треугольник“ в трехсменный цех резиновой обуви, пояснив, что это „мобилизация“.

На этом заводе я отработала семь лет. Было очень тяжело, нормы выработки постоянно прибавляли.

В 1954 г. поступила работать на комбинат „Советская звезда“, в типолитографию, откуда и ушла на пенсию в 1994 г.




Принятые сокращения

ЦГА СПб – Центральный государственный архив Санкт-Петербурга

ЦГИА СПб – Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга

ЦГАИПД СПб – Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга

ЦГАКФФД СПб – Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга

Филиал ЦА МО РФ (МСД) – филиал Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации (военно-медицинских документов), г. Санкт-Петербург.

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук



Список использованной литературы


Александров П.П. За Нарвской заставой: Воспоминания старого рабочего. Л., 1963.

Алексеев Т.В. Работа промышленных предприятий средств связи в условиях блокады Ленинграда // 65-летие снятия блокады Ленинграда и освобождения Ленинградской области: Всеросс. науч. конф., 19 января 1999 г.: Сб. материалов. СПб.: ЛГУ им. А.С. Пушкина, 2009. С. 66–73.

Амосова А.А. Государственная и партийная деятельности П.С. Попкова. 1937–1950 гг.: Дисс…канд. ист. наук / СПбГУ СПб., 2010

Аничков Н.М. Два медика, два рыцаря обороны Ленинграда // Чтобы помнили. Блокада: [Сб.]: посвящается 65-летию полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. СПб., 2009. С. 15–26.

Архитекторы блокадного Ленинграда / Гос. Музей истории СПб; КГИОП. СПб., 2005.

Бама Л.Г Строительство школ в Ленинграде // Архитектура Ленинграда. 1936. № 1. С. 34–45.

Баранов Н.В. Силуэты блокады. Л.: Лениздат, 1982.

Баторевич Н.И. Екатерингоф. История дворцово-паркового ансамбля. СПб., 2006.

Берггольц О. Избр. произведения: в 2 т. Л., 1967.

Берггольц О. Дневные звезды. Говорит Ленинград. Статьи. Л., 1985.

Березенко Р.Т., Гочин Н.Д. Ораниенбауманский плацдарм. СПб., 2002.

Бешанов В.В. Ленинградская бойня. Страшная правда о Блокаде. М., 2010.

Бешанов В.В. Ленинградская оборона. М.; Мн., 2005.

Бешанов В.В. «По своим артиллерия бьет…». Слепые Боги войны. М., 2013.

Блокада. Трагедия Ленинграда / авт. – сост. С.Б. Борзенко, А.О. Кожемякин. СПб., 2014.

Блокада, 1941–1944, Ленинград: Книга памяти / Правительство Санкт-Петербурга. СПб., 1998–2007. Т. 1–35.

Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов / Под ред. Н.Л. Волковского. М.; СПб., 2004.

Блокадные дневники и документы. СПб., 2004. (серия: «Архив Большого Дома»).

Блох Э. Принцип надежды // Утопия и утопическое мышление: Антология зарубежной литературы. М., 1991. С. 49–78.

Будко А.А., Грибовская Г.А. Медицинское обеспечение войск в битве за Ленинград // Листая страницы истории: Материалы науч. практ. конф. музея, посвященных Ленинградской битве и блокаде / Ком-т по культуре прав-ва СПб; СПбГУК «Гос. мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда». СПб., 2010. С. 33–39.

Будни подвига: блокадная жизнь ленинградцев в дневниках, рисунках, документах / сост. В.М. Давид. СПб., 2006.

Буров А.В. Блокада день за днем. Л., 1979.

Бюллетень Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся. Л., 1940–1944.

Бюллетень Ленинградского областного Совета депутатов трудящихся. Л. 1941.

Владимирович А.Г., Ерофеев А.Д. Петербург в названиях улиц. Происхождение названий улиц и перекрестков, рек и каналов, мостов и островов. М.; СПб; Владимир, 2009.

Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Документы и материалы. М., 1975.

Возрождение: Воспоминания, очерки и документы о восстановлении Ленинграда / сост. В.А. Кутузов, Э.Г. Левина. Л., 1977.

Война и блокада Ленинграда: Материалы науч. – практ. конф., 21–22 марта 2005 года. СПб., 2007.

Воспоминания о блокаде: Воспоминания членов Общества жителей блокадного Ленинграда муниципального округа «Екатерингофский». СПб., 2012.

Встретим зиму во всеоружии: однодневный бюллетень Райкома ВКП(б) и Исполкома Райсовета депутатов трудящихся Ленинского района, посвященный подготовке жилого фонда района к зиме. 28 сент. 1943 г. [Л., 1943].

Гальперин В.М. Новые школы Ленинграда // Архитектура Ленинграда. 1940. № 2. С. 16–25.

Гинзбург Л. Записки блокадного человека. Вокруг «Записок блокадного человека» // Человек за письменным столом: Эссе. Из воспоминаний. Четыре повествования. Л,1989. С. 517–606.

Гладких П.Ф. Здравоохранение блокадного Ленинграда 1941–1944 гг. 2-е. изд., перераб. и доп. Л., 1985.

Гозман Л., Эткинд А. От культа власти к власти людей: Психология политического сознания // Нева. 1989. С. 156–179.

Голоса из блокады. Ленинградские писатели в осажденном городе (1941–1944) / сост. З. Дичаров. СПб., 1996.

Григорьев В.Г. 270 дней и ночей. Ленинград. Блокада. 1941–1942 гг.: Воспоминания, размышления и кое-что и истории. 2-е изд. СПб.: [Б. и.], 2013.

Григорьев В., Рыбальченко М. Юные участники обороны Ленинграда // От блокады до Победы. Вып. 13. СПб., 2011. (Серия «Солдаты Победы»).

Говорушин К.В. За Нарвской заставой. М., 1975.

Государственная власть СССР. Высшие органы власти и управления и их руководители. 1923–1991 гг.: Историко-биографический справочник. М., 1999.

Государство. Право. Война: 60-летие Великой Победы: Монография. СПб.: СПб ун-т МВД России, 2005.

Гутман М.Ю., Маюров Н.П. О политико-моральном состоянии и дисциплине в органах милиции во время Великой Отечественной войны // Государство. Право. Война: 60-летие Великой Победы: Монография. СПб.: СПб ун-т МВД России, 2005.

900 героических дней: Сб. документов и материалов о героической борьбе трудящихся Ленинграда в 19411944 гг. М.-Л., 1966.

Давыдов Ю.Е. Воспоминания о блокадном Ленинграде. СПб., 2011.

Дегтев Д.М., Зубов Д.В. Воздушная битва за город на Неве. Защитники Ленинграда против асов люфтваффе. 1941–1944. М., 2014.

Демиденко М.И., Мубиенко Г.И. Огненный сентябрь: Худож. – докум. повесть. Л., 1974.

Дзенискевич А.Р. Фронт у городских стен. Малоизученные проблемы обороны Ленинграда (1941–1944). СПб., 1998.

Дивинская Л.П. Валентин Александрович Каменский // Встречи на Петергофской дороге: Материалы краеведческой конф. / сост. и ред. С.Г. Баричев, Л.А. Старкова. СПб.: ЦБС Кировского р-на, 2014. С. 38–65.

Дубяго Т.Б., Никонов В.Л. Строительство садов и парков в Ленинграде // Архитектура Ленинграда. 1939. № 3. С. 49–52.

Ежов М.В. Местное самоуправление Ленинграда в годы Великой Отечественной войны: опыт, проблемы, уроки. СПб., 1993.

Жизнь и быт блокированного Ленинграда: Сб. науч. статей / отв. ред. Б.П. Белозеров. СПб., 2010.

Жизнь и смерть в осажденном Ленинграде. Историко-медицинский аспект: Материалы междунар. науч. конф., 26–27 апреля 2001 г. / Архивное управление С-Петербурга и Ленинградской области. СПб., 2001.

Забвению не подлежит: Статьи. Воспоминания. Дневники. Документы. 70 лет со дня начала Великой Отечественной войны и 70 лет со дня начала 900-дневной блокады Ленинграда / Ком-т по культуре прав-ва СПб.; ГМ Музей обороны и блокады Ленинграда. Вып. VIII. СПб., 2011.

Земля Ленинградская: Герои и судьбы / автор-сост. В.Б. Федоров. СПб., 1997.

Зотова А.В. Героизм банковских служащих в блокированном Ленинграде // Патриотизм в защите Отечества – традиция российской армии: Сб. СПб., 2012.

Зяблова Г.Г. Строка на обелиске: Документальная повесть. Л., 1989.

Иванов В.А. Миссия Ордена. Механизм массовых репрессий в Советской России в конце 20-х – 40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). СПб., 1997.

Иванов В.А. Особенности реализации чрезвычайных мер по поддержанию в блокированном Ленинграде режима военного положения // Государство. Право. Война: 60-летие Великой Победы: монография. СПб.: СПб ун-т МВД России, 2005. С. 443–481.

Игнатенко Д.И. Нормативные и организационно-правовые основания налогов и налогообложения в СССР в период Великой Отечественной войны // Государство. Право. Война: 60-летие Великой Победы: монография. СПб.: СПб унт МВД России, 2005. С. 367–372.

Ильин Л.А. Архитектура Ленинграда за двадцать лет // Архитектура Ленинграда. 1937. № 1. С. 14–23.

Инбер В.М. Почти три года. Ленинградский дневник. М., 1968.

Инженерные войска города-фронта: [Сб.]. Л., 1979.

Карасев А.В. Ленинградцы в годы блокады (1941–1943). М., 1959.

Каргин Д.И. Великое и трагическое. Ленинград. 19411942. СПб., 2000.

Клавинг В.В. Мои детство, отрочество и юность в Петрограде-Ленинграде (В сокращении). // История Петербурга. 2004. № 3. С. 17–23.

Книга памяти. 1941–1945 / Объединенный архив ГП «Горэлектротранс». СПб., 1995.

Книги непобежденного Ленинграда. Каталог книг, изданных в Ленинграде в период блокады 1941–1944 / сост.

А.Ф. Векслер. СПб., 2013.

Ковальчук В.М. Трагические цифры блокады (К вопросу об установлении числа жертв блокированного Ленинграда) // Россия в XIX–XX вв.: Сб. статей к 70-летию Р.Ш. Ганелина / СПб фил-л Института рос. истории РАН. СПб., 1998.

Ковальчук В.М., Соболев Г.Л. «Ленинградский реквием» (О жертвах населения Ленинграда в годы блокады) // Вопросы истории. 1965. № 12. С. 193–194.

Ковальчук В.М., Чистиков А.Н. Ленинград и ленинградцы в годы блокады. СПб., 2012.

Колосов Ю.И. Влияние длительного голодания на здоровье блокадников // Война и блокада (К 60-летию начала Великой Отечественной войны): Материалы междунар. научн. – практ. конф., 15 мая 2001 г. СПб.: «Ленинградский вестник», 2001.

Комаров Н.Я. Феномен блокадного Ленинграда. М.: Кучково поле; Международный благотворительный фонд «Живая память», 2008.

Комаров Н.Я., Куманев Г.А. Блокада Ленинграда. 900 героических дней. 1941–1944. Исторический дневник. Комментарии. М., 2004.

Котов С. Детские дома блокадного Ленинграда. СПб., 2002.

Кукушкина Т.А. Из литературного быта Петрограда начала 1920-х годов (Альбомы В.А. Сутугиной и Р.В. Руры) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1997 год. СПб., 2002. С. 341–402.

Кураев М.Н. Блок-ада. СПб., 2015.

Курьянов Т.Н. Старший политрук Руденко. Л., 1985.

Лаврикова Е.Ф. Детские сады города Ленина // Дошкольное воспитание. 1942. № 11–12. Нояб. – декаб. С. 34–38.

Левина Э.Г. Дневник, 12 января 1942 – 23 июля 1944 // Человек в блокаде. Новые свидетельства / отв. ред.

В.М. Ковальчук. СПб., 2008.

Лейзеров А.Т. Они защищали небо Ленинграда: Из истории 2-го зенитно-пулеметного полка Ленинградской армии ПВО. Л.: [Б. и.], 2001.

Ленинград в борьбе месяц за месяцем 1941–1945 / Ассоциация историков обороны и битвы за Ленинград; ГМ Музей обороны и блокады Ленинграда. СПб., 1994.

Ленинград в годы Великой Отечественной войны: Очерки. Документы. Фотографии. СПб., 2005.

Ленинград в осаде: Сб. документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944. СПб., 1995.

Ленинградский трамвай 1941–1945. СПб, 1995.

«Ленинградское дело» / сост. В.И. Демидов, В.А. Кутузов. Л., 1990.

Ленинградцы: Блокадные дневники из фондов Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда. СПб., 2014.

Ломагин Н.А. Ленинград в блокаде. М., 2005.

Ломагин Н.А. В тисках голода: блокада Ленинграда в документах германских спецслужб и НКВД. СПб., 2000.

Лурье Л.Я. Ленинградский фронт / Л.Я. Лурье, Л.И. Маляров. СПб: БХВ – Петербург, 2012.

Львов Ю.М. Коллекция трамвайного музея. Блокадные годы // Война и блокада Ленинграда в коллекциях музеев и библиотек: Материалы науч. – практ. конф. СПб., 2007. С. 64–68.

Манаков Н.А. В кольце блокады. Хозяйство и быт осажденного Ленинграда. Л., 1961.

Медики и блокада: Воспоминания, фрагменты дневников, свидетельства очевидцев, документальные материалы. Кн. II / сост. Т.М. Голубева, Н.Б. Ветошникова. СПб., 1997.

Медико-санитарный батальон (МСБ) // Большая медицинская энциклопедия. 3-е изд. М.: Сов. энциклопедия, 1980. Т. 13. С. 548–550.

Мелуа А.И. Блокада Ленинграда: Энциклопедия / под ред. С.Г. Гумена. М.; СПб., 1999.

Мешкова Е.Н. Боевые спутники мои. Л.,1987.

Мешкова Е.Н. Будни медсанбата // Заслон на реке Тосне: Сб. воспоминаний ветеранов 55-й армии и жителей прифронтовой полосы (1941-44 гг.). 3-е изд., перераб. и доп. СПб., 2012. С. 80–86.

Мильченко Н.П. Залпы над Невой. М., 1983.

Млечин Л.М. Один день без Сталина. Москва в октябре 41-го года. М., 2012.

Молчанов А.В. Мы из блокады: Стихи. Воспоминания.

3-е изд., доп. СПб.: [Б. и.], 2007.

Мотылев Д.В. Деятельность государственно-партийного руководства Ленинграда по поддержанию духовной стойкости населения в период блокады: Автореф. дисс… канд. ист. наук. СПб., 2003.

Мы помним…: Воспоминания о блокаде жителей Екатерингофского округа Санкт-Петербурга. СПб., 2011.

На защите невской твердыни: Ленинградская партийная организация в годы Великой Отечественной войны. Л., 1965.

На Урицком направлении (Сборник воспоминаний ветеранов войны): в 3 ч. / Совет ветеранов 21-й – 109-й стрелковой дивизии; сост. М.П. Болотов. Л., 1983, 1984, 1988.

Назарова Л. О предстоящих лермонтовских днях в школе //В помощь учителю: Методический бюллетень ЛООНО. Л., 1941. № 6. С. 26–30.

Неизвестная блокада. Путь к победе. Ленинград 19411944 гг.: Фотоальбом / авт. – сост. В. Никитин. СПб., 2013.

Немецкая колония в Новосаратовке под Санкт-Петербургом. Страницы истории XIX–XX веков / сост.

A. А. Шмидт. СПб.: [Б. и.], 2008.

Непокоренный Ленинград: Краткий очерк истории города в период Великой Отечественной войны / отв. ред.

B. М. Ковальчук. Л., 1970.

Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. М., 2014.

Оборона Ленинграда 1941–1944: Воспоминания и дневники участников. Л., 1968.

Олейникова Е.А. Ужасы войны нас не сломили // Заслон на реке Тосне: Сб. воспоминаний ветеранов 55-й армии и жителей прифронтовой полосы (1941-44 гг.). 3-е изд., перераб. и доп. СПб., 2012. С. 147–149.

Ольга. Запретный дневник: Дневники, письма, проза, избр. стихотворения и поэмы Ольги Берггольц. СПб., 2011.

Они пережили блокаду. Ленинград. Книга памяти. Т. 10. П – С (Пронина – Семина). СПб., 2005.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Начало. Кн. 2. 1 сентября – 31 декабря 1941 года.

Петров В.Ю. От Фонтанки до Екатерингофа. Историческое наследие округа. СПб., 2014.

План «Д». Том I. 1941 год. СПб., 2005. (Серия «Архив Большого Дома»).

Платонов Г.Д. Архитектура школьных зданий Ленинграда. Л.; М., 1954.

Подвиг века. Художники, скульпторы, архитекторы, искусствоведы в годы Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда: Воспоминания. Дневники. Письма. Очерки. Литературные записи / сост. Н. Паперная. Л., 1969.

Пока сердца стучатся, – помните! Воспоминания ветеранов Великой Отечественной войны, тружеников тыла, блокадников, документальная проза о войне, статьи ученых-историков / Межрегион. ассоциация содействию развития образования в системе Общества «Знание»; СПб ин-т внешэкон. связей, экономики и права. СПб., 2011.

Попов И.В. Петергофская дорога: между Александрино и Ульянкой. Усадьба Кюммелей // Встречи на Петергофской дороге: Материалы краеведческой конф. / сост. и ред. С.Г. Баричев, Л.А. Старкова. СПб.: ЦБС Кировского района, 2013. С. 35–38.

Процай Л., Шелаева Е. Баррикады в городе. СПб., 1991.

Пятьдесят советских поэтов: Сб. М.: Прогресс, 1977.

Раскин Л.Е. Год работы с дошкольниками в Ленинграде // Дошкольное воспитание. 1943. № 1. Янв. С. 16–26.

Раскин Л.Е. Ленинградские школы в дни Отечественной войны // Советская педагогика. 1942. № 11–12. С. 18–29.

Рассекреченная блокада / Межд. Ассоциация блокадников города-героя Ленинграда/ сост. В.И. Демидов. СПб., 1995.

Сайтбагин А.Р. Дворец культуры у Нарвских ворот: Эпоха, события, люди. СПб., 2007.

Скворцов В.Н., Тарасов М.Я., Фролов М.И. Ленинградский военный округ, Ленинградский фронт в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг.: Монография. СПб.: ЛГУ им. А.И. Пушкина, 2010.

Смыкалин А.С. Почтовая военная цензура в годы Великой Отечественной войны // Государство. Право. Война: 60-летие Великой Победы: Монография. СПб.: СПб ун-т МВД России, 2005. С. 519–556.

Соболев Г.Л. Блокада Ленинграда: от новых источников к новому пониманию // Новейшая история России. 2012. № 3. С. 70–96.

«…Сохрани мою печальную историю…»: Блокадный дневник Лены Мухиной. СПб., 2011.

Старкова Л.А. Прогулки по Нарвской заставе (Книга по истории Кировского района). СПб.: ЦБС Кировского района, 2014.

Стреляный А. Последний романтик // Свет и тени «великого десятилетия»: Н.С. Хрущев и его время. Л., 1989. С. 193–268.

ТвелькмейерВ.Ф. Новые проекты типовых школ // Архитектура Ленинграда. 1938. № 5. С. 12–16.

37-мм автоматическая зенитная пушка обр. 1939 г.: Руководство службы. М., 1948.

Хан-Магомедов С.О. Александр Никольский. М., 2009.

Ходанович В.И. Лифляндская улица: из истории деловой, культурной жизни и быта Санкт-Петербурга в XVIII–XX веках. СПб., 2010.

Ходанович В.И. Очерки истории Екатерингофа. XIX – первая половина ХХ века. СПб., 2011.

Ходанович В.И. Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины. М.; СПб., 2013.

Хрущев Н.С. Воспоминания и фрагменты. М., 1997.

Широкоград А.Б. Боги войны. «Артиллеристы, Сталин дал приказ!». М.: Алгоритм, 2015.

Шмелев О. Память блокадного мальчишки. СПб.: Изд-во Политехнического ун-та, 2008.

Чтобы помнили… Блокада: Сб. СПб., 2009.

Я помню. / автор-сост. С. В. Смирнова. СПб., 1995.

Янгол Н.Г. Органы внутренних дел Ленинграда в годы Великой Отечественной войне (Историко-правовой аспект): Монография / СПбГУАП, СПб ун-т МВД России. СПб., 1998.

Яров С.В. Ленинградская семья в 1941–1942 гг.: ритуал похорон // Жизнь и быт блокированного Ленинграда: Сб. науч. статей / отв. ред. Б.П. Белозеров. СПб., 2010. С. 187–197.

Яров С.В. Жизнь и быт блокадного Ленинграда. М., 2013.


Примечания


1

Соболев Г.Л. Блокада Ленинграда: от новых источников к новому пониманию // Новейшая история России. 2012. № 3. С. 80.

(обратно)


2

Мелуа А.И. Блокада Ленинграда: Энциклопедия / под ред. С.Г. Гумена. М.; СПб., 1999.

(обратно)


3

Там же. С. 420–421.

(обратно)


4

Будни подвига: блокадная жизнь ленинградцев в дневниках, рисунках, документах / сост. В.М. Давид. СПб.: Информационно-издательское агентство «ЛИК», 2006.

(обратно)


5

Центральный государственных архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 1728. Оп. 1. Д. 609396. Л. 2 об.

(обратно)


6

Муравьева И.А. Блокадные дневники. Мифы и реальность // Забвению не подлежит: Статьи. Воспоминания. Дневники. Документы. 70 лет со дня начала Великой Отечественной войны и 70 лет со дня начала 900-дневной блокады Ленинграда / Ком-т по культуре прав-ва СПб.; ГММ обороны и блокады Ленинграда. Вып. VIII. СПб.: ООО «Союз-дизайн», 2011. С. 69–97.

(обратно)


7

Зинаида Кузнецова. Воспоминания // Ленинградцы: Блокадные дневники из фондов Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда. СПб., 2014. С. 15–40.

(обратно)


8

Мы помним…: Воспоминания о блокаде жителей Екатерингофского округа Санкт-Петербурга. СПб., 2011; Воспоминания о блокаде: Воспоминания членов Общества жителей блокадного Ленинграда муниципального округа «Екатерингофский». СПб., 2012.

(обратно)


9

Давыдов Ю.Е. Воспоминания о блокадном Ленинграде. СПб., 2011.

(обратно)


10

Будни подвига. С. 181.

(обратно)


11

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб). Ф. 3200. Оп 5. Д. 13. Л. 19.

(обратно)


12

Там же. Л. 20.

(обратно)


13

См.: Соболев Г.Л. Блокада Ленинграда. С. 86–87.

(обратно)


14

Пантелеева Маргарита Ислямовна. Только отдельные эпизоды военных дней // Мы помним… С. 16.

(обратно)


15

Наиболее известны фотографии Д.И. Трахтенберга «Ленинград в Октябре 1942 г. У Нарвских ворот. Танки идут на фронт» и «Ленинград в дни Отечественной войны. Самоходные орудия идут на фронт» (Ленинградская правда. 1942. 30 окт.; 1944. 1 янв.

(обратно)


16

См., например: Соболев Г.Л. Блокада Ленинграда. С. 76–77, 89–90; Фролов М.И. К вопросу о числе погибших в блокаду (по материалам домовых книг) // Жизнь и смерть в осажденном Ленинграде. Историко-медицинский аспект: Материалы междунар. науч. конф., 26–27 апреля 2001 г. / Архивное управление С.-Петербурга и Ленинградской области. СПб.: Изд-во «Петрополис», 2001. С. 87; Яров С.В. Жизнь и быт блокадного Ленинграда. М, 2013, С. 166–167; 2) Ленинградская семья в 1941–1942 гг.: ритуал похорон // Жизнь и быт блокированного Ленинграда: Сб. научн. статей / отв. ред. Б.П. Белозеров. СПб., 2010. С. 187–197.

(обратно)


17

Ленинград в осаде: Сб. документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944. СПб., 1995. С. 339.

(обратно)


18

Там же. С. 593.

(обратно)


19

Григорьев В.Г. 270 дней и ночей. Ленинград. Блокада. 1941–1942 гг.: Воспоминания, размышления и кое-что из истории. 2-е изд. СПб.: [Б. и.], 2013. С. 109–110.

(обратно)


20

Яров С.В. Жизнь и быт блокадного Ленинграда. С. 170.

(обратно)


21

Цит. по: Каргин Д.И. Великое и трагическое. Ленинград. 1941–1942. СПб., 2000. С. 131–132.

(обратно)


22

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 5.

(обратно)


23

Блокада, 1941–1944, Ленинград: Книга памяти / Правительство Санкт-Петербурга. Т. 1: А (Ааб-Андрианов) / [редкол.: В.Н. Щербаков (предс.) и др.]. СПб.:, 1998. С. 716.

(обратно)


24

См., например: Блокада, 1941–1944, Ленинград: Книга памяти. Т. 1. С. 173; Т. 7. С. 330; Т. 8. С. 312; Т. 12. С. 180;. Т. 17. С. 422, 429; Т. 18. С. 267; Т. 19. С. 293; Т. 33. С. 601; Т. 35. С. 391.

(обратно)


25

Там же. Т. 2. С. 134; Т. 8. С. 331.

(обратно)


26

Иванов В.А. Миссия Ордена. Механизм массовых репрессий в Советской России в конце 20-40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). СПб., 1997.

(обратно)


27

Там же. С. 241.

(обратно)


28

Сидоровский Л. Кузнецов. Пламенный большевик – глазами родных, близких, соратников, строками документов // Смена. 1988. 13 янв.

(обратно)


29

Либо авторы вообще обходят этот аспект стороной, и в результате получается очередная вариация на тему «Ильич на новогодней елке» или «Киров с детьми».

(обратно)


30

См.: Гозман Л., Эткинд А. От культа власти к власти людей: Психология политического сознания // Нева. 1989. С. 156–179.

(обратно)


31

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 7 об.

(обратно)


32

Гозман Л., Эткинд А. От культа власти к власти людей. С. 157.

(обратно)


33

Демидов В., Кутузов В. Последний удар // «Ленинградское дело» / сост. В.И. Демидов, В.А. Кутузов. Л., 1990. С. 49.

(обратно)


34

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 15 об.

(обратно)


35

Гозман Л., Эткинд А. Указ. соч. С. 160–161.

(обратно)


36

Блох Э. Принцип надежды // Утопия и утопическое мышление: Антология зарубежной литературы. М.: Прогресс, 1991. С. 5155. При этом автор соглашается с мыслью К. Маркса, что с помощью воинствующего оптимизма нельзя осуществить абстрактные идеалы (С. 53).

(обратно)


37

Там же. С. 54.

(обратно)


38

Гозман Л., Эткинд А. Указ. соч. С. 167.

(обратно)


39

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 7 об.

(обратно)


40

Иванов В.А. Миссия Ордена. С. 130.

(обратно)


41

Там же. С. 119, 132.

(обратно)


42

Хрущев Н.С. Воспоминания и фрагменты. М., 1997. С. 35.

(обратно)


43

См.: Садовин В.В. Испытал на себе // «Ленинградское дело». С. 264.

(обратно)


44

Переименована в Сивашскую, упразднена в 1964 г.

(обратно)


45

С декабря 1952 г. – Перекопская.

(обратно)


46

Разрешение на постройку каменного лицевого двухэтажного флигеля Отделение частновладельческого строительства городской Управы дало 1 мая 1913 г. Вокруг будущего дома располагались погреба, амбары, каменные и деревянные ледники Торгового дома «Виллиам Миллер и К°» (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 6003. Л. 126 об.). Дом не сохранился.

(обратно)


47

С октября 1991 г. – вновь Старо-Петергофский проспект.

(обратно)


48

Ставшим с июля 1950 г. улицей.

(обратно)


49

Подсчитано по: ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 3. Л. 9.

(обратно)


50

По обмеру 1871 г., его длина составляла (в переводе с саженей) – 180 м, ширина – 30 м (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 5993. Л. 9). Размеры острова не были неизменными: владельцы периодически засыпали вокруг него отмели.

(обратно)


51

ЦГИА СПб. Ф. 515. Оп. 1. Д. 1685 «Б». Л. 37, 39, 41–43.

(обратно)


52

ЦГА СПб. Ф. 4900. Д. 53. Л. 16.

(обратно)


53

Первомайские вечера // Ленинградская правда. 1941. 19 апр.

(обратно)


54

Григорий Яковлевич Левенфиш (1889–1961) – чемпион Санкт-Петербурга (1910 г.), чемпион СССР (1937 г.), гроссмейстер СССР (1937 г.). Проживал в Ленинграде.

(обратно)


55

Открытие районных парков // Ленинградская правда. 1941. 10 мая.

(обратно)


56

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 53. Л. 6–7, 9–9 об.

(обратно)


57

Там же. 8, 16, Л. 19–19 об.

(обратно)


58

Заочный комвуз Всесоюзного коммунистического сельскохозяйственного университета имени И.В. Сталина. Ликвидирован в 1937 г.

(обратно)


59

ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 277621. Л. 2–5.

(обратно)


60

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 53. Л. 72.

(обратно)


61

Там же. Д. 54. Л. 9.

(обратно)


62

Там же. Л. 10.

(обратно)


63

Там же. Д. 55. Л. 46.

(обратно)


64

См.: Бюллетень Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся. 1941. № 21–22. 31 мая. С. 16–18.

(обратно)


65

См.: Бюллетень Ленинградского областного Совета депутатов трудящихся. 1941. 30 апр. № 11–12.

(обратно)


66

ЦГА СПб. Ф. 7384. ОП. 18. Д. 1391. Л. 70–77.

(обратно)


67

ЦГА СПб. Ф. 7384. ОП. 18. Д. 1391. Л. 74–76.

(обратно)


68

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 4. 25 янв. С. 10.

(обратно)


69

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 53. Л. 12 об., 16 об., 17, 18 об.

(обратно)


70

Там же. Л. 44.

(обратно)


71

Там же. Л. 18 об.

(обратно)


72

Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 23. 7 июня. С. 10–14.

(обратно)


73

Там же. С. 8–10.

(обратно)


74

Там же. № 11. 15 марта. С. 4–6.

(обратно)


75

Там же. № 17. 28 апр. С. 5–7, 10.

(обратно)


76

Там же. № 5. 1 февр. С. 4.

(обратно)


77

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 53. Л. 87.

(обратно)


78

Там же. Д. 54. Л. 4.

(обратно)


79

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 53. Л. 8 об.

(обратно)


80

Там же. Л. 9.

(обратно)


81

См.: Кукушкина Т.А. Из литературного быта Петрограда начала 1920-х годов (Альбомы В.А. Сутугиной и Р.В. Руры) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1997 год. СПб., 2002. С. 348–349.

(обратно)


82

Районного жилищного управления.

(обратно)


83

ЦГА СПб. Ф. 3200. Оп. 5. Д. 13. Л. 17.

(обратно)


84

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 57. Л. 7, 8.

(обратно)


85

В документе перечисляются фамилии и должности.

(обратно)


86

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 57. Л. 13.

(обратно)


87

Там же. Л. 11.

(обратно)


88

ЦГА СПб. Ф. 3200. Оп. 5. Д. 13. Л. 8.

(обратно)


89

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 4. Л. 1–2.

(обратно)


90

Сергей Михайлович Гостеев занимал эту должность с 1938 г. В 1942 г. стал заместителем председателя Ленинского райисполкома. В 1944–1949 гг. возглавлял Жилищный отдел Ленгорисполкома.

(обратно)


91

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 4. Л. 3–5.

(обратно)


92

Имелось в виду: «технические задания».

(обратно)


93

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 4. Л. 4.

(обратно)


94

Районное жилищное управление.

(обратно)


95

М.А. Ханутин с января 1940 г. являлся председателем бюджетной комиссии Исполкома и заведующим жилищным управлением Ленгорсовета.

(обратно)


96

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 4. Л. 5.

(обратно)


97

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 109. Д. 5560. Л. 196 об.

(обратно)


98

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 4. Л. 11.

(обратно)


99

См.: там же. Л. 8, 11.

(обратно)


100

Разрешения на постройку каменных на нежилых подвалах дома, конюшен и надворных служб Техническое отделение городской Управы выдало в период с октября 1906 по сентябрь 1907 гг. (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 6071. Л. 1, об., 8 об., 12 об.).

(обратно)


101

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 4. Л. 17.

(обратно)


102

Так в тексте документа.

(обратно)


103

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 58. Л. 18.

(обратно)


104

Малокалиберной зенитной артиллерии.

(обратно)


105

Лейзеров А.Т. Они защищали небо Ленинграда: Из истории 2-го зенитно-пулеметного полка Ленинградской армии ПВО. Л.: [Б. и.], 2001. С. 104.

(обратно)


106

Там же.

(обратно)


107

См.: Мильченко Н.П. Залпы над Невой. М., 1983. С. 9. В июне 1941 г. Н.П. Мильченко был командиром батареи 169-го зенитно-артиллерийского полка 2-го корпуса ПВО.

(обратно)


108

Осенью 1941 г. Михаил Викторович Морозов, продолжая исполнять обязанности начальника АПУ, был назначен также уполномоченным Военного совета Ленинградского фронта по строительству броневых, пушечных и пулеметных сооружений. На январь 1944 г. занимал должность начальника Проектно-планировочного управления Исполкома Ленгорсовета.

(обратно)


109

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 3. Л. 7, 9.

(обратно)


110

Там же. Л. 6.

(обратно)


111

Там же. Л. 14.

(обратно)


112

Там же. Л. 13–25.

(обратно)


113

Там же. Л. 25.

(обратно)


114

37-мм автоматическая зенитная пушка обр. 1939 г.: Руководство службы. М., 1948. Главный конструктор орудия – М.Н. Логинов.

(обратно)


115

ЦГА СПб. Ф. 9156. оп. 6. Д. 6. Л. 46, 74.

(обратно)


116

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 53. Л. 36.

(обратно)


117

Там же. Л. 37.

(обратно)


118

Там же. Д. 55. Л. 15.

(обратно)


119

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 4. Д. 22. Л. 82, 84.

(обратно)


120

На конец 1916 г. Н.Г. Мойкин являлся председателем Общества домовладельцев и земских плательщиков за Нарвской заставой, вспомощенствования бедных семейств, участвующих в войне. Родился Николай Григорьевич в 1881 г. в деревне Алферово Даниловского уезда Вятской волости Ярославской губернии.

(обратно)


121

Разрешение на постройку каменного 5-этажного лицевого дома и каменного 6-этажного надворного флигеля, а также на «прокладку подземных сточных труб и устройство колодцев» Техническое отделение городской Управы дало 28 марта 1903 г. (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 5596. Л. 51 об.).

(обратно)


122

Довоенный адрес: пр. Газа, 12.

(обратно)


123

Магазин № 10 Управления розничной торговли Главрыбсбыта.

(обратно)


124

Давыдов Ю.Е. Воспоминания о блокадном Ленинграде. С. 9.

(обратно)


125

Журавлева Татьяна Федоровна // Воспоминания о блокаде.

(обратно)


126

ЦГА СПб. Ф. 3200. Оп. 5. Д. 13. Л. 23.

(обратно)


127

Народные гулянья в районах // Ленинградская правда. 1941. 30 апр.

(обратно)


128

Располагался институт (ныне – Санкт-Петербургский государственный университет водного сообщения) не так далеко от парка имени 1 Мая, на Двинской ул., 5/7.

(обратно)


129

Первоначально мобилизация должна была проводиться с 00 часов 23 июня. Но штаб Ленинградского военного округа разрешил начать мобилизацию по мере готовности сборных пунктов.

(обратно)


130

Клавинг В. В. Мои детство, отрочество и юность в Петрограде– Ленинграде (В сокращении) // История Петербурга. 2004. № 3. С. 20.

(обратно)


131

ЦГАИПД СПб. Ф. 837. Оп. 1. Д. 11. Л. 114.

(обратно)


132

В то время адреса домов и предприятий обозначались «по Обводному каналу», а не как ныне – «по набережной Обводного канала».

(обратно)


133

ЦГАИПД СПб. Ф. 837. Оп. 1. Д. 11. Л. 116–118. Там же. Л. 119–128.

(обратно)


134

Завод создан в июне 1941 г. путем слияния трех заводов, в том числе трубопрокатного и механического, располагавшегося на ул. Егорова, 25, выходившей на Обводный канал. Предприятие вошло в состав «Строительства № 5 НКПС», начавшего работы по сооружению первой линии ленинградского метрополитена.

(обратно)


135

Янсон В.А. Годы блокады (Рассказывает ветеран) // Я помню… / автор-сост. С.В. Смирнова. СПб., 1995. С. 274.

(обратно)


136

Непокоренный Ленинград: Краткий очерк истории города в период Великой Отечественной войны / отв. ред. В.М. Ковальчук. Л., 1970.. С. 42–43.

(обратно)


138

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 109. Л. 3.

(обратно)


139

Там же. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 4. Л. 8.

(обратно)


140

Ленинград в осаде. С. 133, 583. В октябре 1941 г. началось всеобщее обязательное военное обучение, часть из обучающихся была досрочно отправлена в Действующую армию.

(обратно)


141

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 4. Л. 4–5.

(обратно)


142

Григорьев В.Г. 270 дней и ночей. Ленинград. Блокада. 1941 —

1942 гг.: Воспоминания, размышления и кое-что из истории. 2-е изд. СПб.: [Б. и.], 2013. С. 54.

(обратно)


143

Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. М.: АСТ, 2014. С. 8.

(обратно)


144

См.: Дзенискевич А.Р. Фронт у городских стен. Малоизученные проблемы обороны Ленинграда (1941–1944). СПб., 1998. С. 11.

(обратно)


145

Перед войной по указанному адресу располагались детский сад, школа для взрослых Кировского района и продовольственный магазин № 28. По другим источникам, рота до расформирования полка в 1943 г. располагалась в Доме культуры имени М. Горького.

(обратно)


146

Цит. по: Лурье Л.Я. Ленинградский фронт / Л.Я. Лурье, Л.И. Маляров. СПб., 2012. С. 44–45. 11 сентября 1941 г. было принято решение Ленгорисполкома «О работе комсомольского полка противопожарной обороны».

(обратно)


147

См.: Ленинград в осаде. С. 57–58.

(обратно)


148

Ленинградская правда. 1941. 18 сент.

(обратно)


149

См.: Дзенискевич А.Р. Указ. соч. С. 90.

(обратно)


150

23 мая 1942 г. Ленгорисполком утвердил новое положение о группах самозащиты домохозяйств, которым предусматривалось обязательное участие в них населения в возрасте от 16 до 50 лет.

(обратно)


151

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 342. Л. 13.

(обратно)


152

Ефимова Е.Л. И мы стали прядильщицами // Возрождение: Воспоминания, очерки и документы о восстановлении Ленинграда / сост. В.А. Кутузов, Э.Г. Левина. Л., 1977. С. 146. Когда в 1943 г. производство на фабрике частично восстановили, Е.Л. Ефимова стала ученицей в ткацком цехе.

(обратно)


153

Федорова Н. Этого забыть нельзя // Советская звезда. 1964. 29 янв.

(обратно)


154

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 54. Л. 27, 32.

(обратно)


155

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 16.

(обратно)


156

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 57. Л. 76.

(обратно)


157

Цит. по: Широкова А. Дети были спасены // Советская звезда. 1964. 29 янв.

(обратно)


158

См.: Григорьев В.Г. 270 дней и ночей. С. 40–41.

(обратно)


159

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 39.

(обратно)


160

Там же. Л. 51.

(обратно)


161

В 1941 г. судостроительный завод имени А. Марти имел только порядковый номер. Адмиралтейским завод стал в 1957 г.

(обратно)


162

Трифонова Ангелина Владимировна // Воспоминания о блокаде. С. 34.

(обратно)


163

Средняя школа № 17 (пр. Стачек, 108).

(обратно)


164

Ныне деревня Висючий Бор значится на территории Демянского района Новгородской области.

(обратно)


165

Железнодорожные пути.

(обратно)


166

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 18–22.

(обратно)


167

Исходя из дальнейшего содержания текста, частица «не» вставлена при расшифровке стенограммы ошибочно.

(обратно)


168

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 5 об.-6.

(обратно)


169

Там же. Л. 8 об., 9 об.

(обратно)


170

Лаврикова Е.Ф. Детские сады города Ленина // Дошкольное воспитание. 1942. № 11–12. Нояб. – декаб. С. 34.

(обратно)


171

См.: Бюллетень Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся. 1942. № 1–2. 30 янв. С. 7.

(обратно)


172

Там же. 1941. № 28–29. С. 3–5.

(обратно)


173

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 20.

(обратно)


174

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 12–12 об. Там же. Л. 16.

(обратно)


175

Купцова Валентина Дмитриевна // Воспоминания о блокаде. С. 28.

(обратно)


176

Кангур (Яковлева) Инна Николаевна // Мы помним… С. 35.

(обратно)


177

См.: Иванов В.А. Миссия Ордена. С. 444.

(обратно)


178

Немецкая колония в Новосаратовке под Санкт-Петербургом. Страницы истории XIX–XX веков / сост. А.А. Шмидт. СПб.: [Б. и.], 2008. С. 81–82.

(обратно)


179

В период с середины августа 1937 по ноябрь 1938 г. Ленинградским управлением госбезопасности был приговорен к высшей мере наказания 2431 немец (Иванов В.А. Миссия Ордена. С. 174).

(обратно)


180

Пантелеева Маргарита Ислямовна. Только отдельные эпизоды военных дней // Мы помним… С. 16.

(обратно)


181

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 8. Л. 19. ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 178. Л. 48.

(обратно)


182

Ныне часть Соломахинского проезда.

(обратно)


183

Кангур (Яковлева) Инна Николаевна // Мы помним… С. 35.

(обратно)


184

Ветлов Георгий Георгиевич // Там же. С. 4–5.

(обратно)


185

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 48. Л. 63.

(обратно)


186

Там же. Л. 66.

(обратно)


187

Там же. Д. 55. Л. 84.

(обратно)


188

Григорьев В.Г. 270 дней и ночей. С. 43–44.

(обратно)


189

Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 43–44. 18 декабря. С. 16–17.

(обратно)


190

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 83–84.

(обратно)


191

См.; Папченко М.Д. Рубежи обороны // На Урицком направлении (Сб. воспоминаний ветеранов войны) / Совет ветеранов 21-й – 109-й стрелковой дивизии. Ч. 1. Л, 1983. С. 9.

(обратно)


192

21-я мотострелковая дивизия войск НКВД сформирована в Ленинграде к 1 июля 1941 г., 1 сентября переформирована в 21-ю стрелковую дивизию войск НКВД.

(обратно)


193

См.: Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Документы и материалы. М., 1975. С. 144–145.

(обратно)


194

Подразделения МПВО находились в ведении Наркомата внутренних дел СССР.

(обратно)


195

Улица Стачек стала именоваться проспектом с декабря 1940 г. «Площади 1 Мая» в городе не было. Имелся в виду парк имени 1 Мая, в который упиралась улица Сутугина. Мост через Фонтанку – Старо-Калинкин мост.

(обратно)


196

Выпускник Высшей пограничной службы и Военной академии РККА, Владимир Аркадьевич Родионов будет командовать полком до мая 1944 г., закончит войну в звании генерал-майора, командиром стрелкового корпуса. 6 апреля 1945 г. ему присвоено звание Героя Советского Союза. Умер в 1968 г.

(обратно)


197

См.: Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 151. Под Болдыревской улицей (такой в городе не было) имелся в виду Болдырев переулок, в декабре 1940 г. переименованный в Промышленный. Длина переулка на конец 1939 г. составляла 682 м.

(обратно)


198

См.: Демиденко М.И., Мубиенко Г.И. Огненный сентябрь. Л., 1974. С. 58.

(обратно)


199

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 3 об.

(обратно)


200

Михайлова О., Маркиш М. Люди Нарвской заставы // Ленинградская правда. 1941. 17 сент.; Киреев Д. Нарвская застава готова дать отпор врагу // Там же. 20 сент.

(обратно)


201

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 5. Д. 1. Л. 7.

(обратно)


202

Там же. Л. 5-5об.

(обратно)


203

В Кировском районе существовала также и улица Газа, она начиналась от проспекта Стачек и упиралась в Корабельную улицу (вошедшую в 1960-е гг. в территорию Кировского завода).

(обратно)


204

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 5. Д. 1. Л. 4, 5–5 об.

(обратно)


205

Ныне Промышленно-технологический колледж (ул. Маршала Говорова, 18).

(обратно)


206

Имелся, наверное, в виду 70-метровый Григорьевский переулок, шедший от Екатеригофки и выходивший к дому № 15 по улице Калинина.

(обратно)


207

Цит. по: На защите невской твердыни: Ленинградская партийная организация в годы Великой Отечественной войны. Л., 1965. С. 144, 185.

(обратно)


208

То есть правого берега реки.

(обратно)


209

Правильно: Парка имени 1 Мая.

(обратно)


210

Цит. по: Ломагин Н. А. В тисках голода: блокада Ленинграда в документах германских спецслужб и НКВД. СПб., 2000. С. 67.

(обратно)


211

Блокадные дневники и документы. С. 41.

(обратно)


213

Цит. по: Ломагин Н. А. В тисках голода. С. 81, 82.

(обратно)


214

ЦГА СПб. Ф. Ф. 7384. Оп. 36. Д. 107. Л. 133, 139 об.

(обратно)


215

Комаров Н.Я., Куманев Г.А. Блокада Ленинграда: 900 героических дней. Исторический дневник. Комментарии. М., 2004.

(обратно)


216

Будни подвига. С. 163.

(обратно)


217

Модест Анатольевич Шепилевский (1906–1982) в феврале 1942 г. возглавил одну из восьми воссоздаваемых архитектурных мастерских института «Ленпроект». Известен также рисунок архитектора Г.П. Морозова «Нарвские ворота» (без даты): танки в проеме баррикады, возведенной перед Нарвскими воротами.

(обратно)


218

См.: Пока сердца стучатся, – помните! Воспоминания ветеранов Великой Отечественной войны, тружеников тыла, блокадников, документальная проза о войне, статьи ученых и историков. СПб., 2011. С. 269.

(обратно)


219

Ленинградская правда. 1942. 2 июня.

(обратно)


220

Ольга. Запретный дневник: Дневники, письма, проза, избран. стихотворения и поэмы Ольги Берггольц. СПб., 2011. С. 123–124.

(обратно)


221

Бешанов В.В. Ленинградская оборона. М.; Мн., 2005. С. 328.

(обратно)


222

Говорушин К.В. За Нарвской заставой. М.: Политиздат, 1975. С. 194–195.

(обратно)


223

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 19. Л. 92а.

(обратно)


224

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 1. Д. 25. Л. 86.

(обратно)


225

Там же. Оп. 5. Д. 3. Л. 2.

(обратно)


226

Там же. Л. 6.

(обратно)


227

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 164. Л. 3, 4 об.

(обратно)


228

Там же. Л. 5 об.

(обратно)


229

Управление военно-строительных работ.

(обратно)


230

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 5. Д. 6. Л. 46.

(обратно)


231

Там же. Л. 37–46.

(обратно)


232

Ленинград в осаде. С. 136–137. В указанной ведомости в пунктах «противотанковые и противопехотные минные поля, рвы и эскарпы, надолбы, рогатки и ежи противотанковые, электрозаграждения и плотины по Кировскому сектору» поставлен прочерк.

(обратно)


233

Будни подвига. С. 270.

(обратно)


234

Широкоград А.Б. Боги войны. «Артиллеристы, Сталин дал приказ!». М., 2015. С. 144–145.

(обратно)


235

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1430. Л. 193.

(обратно)


236

Разрешение на постройку лицевого 5-этажного каменного флигеля по ул. Сутугина, 5 Техническое отделение городской Управы дало 16 июля 1912 г., а каменных, на нежилых подвалах лицевого 5-этажного дома и флигеля по Нарвскому проспекту, д. 31–20 марта 1909 г. Разрешение на строительство 5-этажного лицевого флигеля по ул. Сутугина, 7, дало Отделение частновладельческого строительства Управы 8 июня 1912 г. (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 6602. Л. 67 об.; там же. Д. 5616. Л. 54; Д. 6004. Л. 2 об.).

(обратно)


237

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 16. Л. 18–18 об.

(обратно)


238

Там же. Л. 15–15 об.

(обратно)


239

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 20. Л. 26.

(обратно)


240

Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 178. Л. 37.

(обратно)


241

Там же. Д. 167. Л. 24.

(обратно)


242

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 8. Л. 35.

(обратно)


243

Там же. Л. 57–58 об.

(обратно)


244

Там же. Д. 16. Л. 9.

(обратно)


245

Там же. Л. 10.

(обратно)


246

Там же. Д. 10. Л. 22.

(обратно)


247

Там же. Л. 11.

(обратно)


248

Там же. Л. 13.

(обратно)


249

Там же. Л. 29, 32, 34.

(обратно)


250

Там же. Оп. 1. Д. 100. Л. 32 об.

(обратно)


251

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 84. Л. 2 об.

(обратно)


252

Там же. Ф. 7384. Оп. 36. Д. 107. Л. 137.

(обратно)


253

Там же. Л. 133.

(обратно)


254

Там же. Л. 139 об.

(обратно)


255

Там же. Ф. 100. Оп. 4. Д. 36. Л. 88.

(обратно)


256

Подсчитано по: Там же. Л. 142–143.

(обратно)


257

См.: Ленинградская правда. 1941. 9 сент.

(обратно)


258

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 4. Д. 21. Л. 8.

(обратно)


259

Там же. Л. 66.

(обратно)


260

Там же Л. 60.

(обратно)


261

См.: Иванов В.А. Особенности реализации чрезвычайных мер по поддержанию в блокированном Ленинграде режима военного положения // Государство. Право. Война: 60-летие Великой Победы: монография. СПб.: СПб ун-т МВД России, 2005. С. 468.

(обратно)


262

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 5–5 об.

(обратно)


263

ЦГА СПб. Ф. 1698. Оп. 9. Д. 66. Л. 12.

(обратно)


264

Советская звезда. 1964. 29 янв.

(обратно)


265

Комаров Н.Я., Куманев Г.А. Блокада Ленинграда: 900 героических дней. С. 97.

(обратно)


266

Бешанов В.В. Ленинградская бойня. Страшная правда о Блокаде. М.: ООО «Яуза-пресс», 2010.С. 95.

(обратно)


267

Цит. по: Лейзеров А.Т. Они защищали небо Ленинграда. С. 145–146.

(обратно)


268

См.: Давыдов Ю.Е. Воспоминания о блокадном Ленинграде. С. 29.

(обратно)


269

Цит. по.: Комаров Н.Я., Куманев Г.А. Указ. соч. С. 97–98.

(обратно)


270

ЦГАИПД СПб. Ф. К-6. Оп. 1. Д. 14. Л. 59.

(обратно)


271

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 4 об.

(обратно)


272

Дегтев Д.М., Зубов Д.В. Воздушная битва за город на Неве. Защитники Ленинграда против ассов люфтваффе. 1941–1944. М., 2014. С. 113–114.

(обратно)


273

Кураев М.Н. Блок-ада. СПб., 2015. С. 33.

(обратно)


274

Берггольц О. Артиллерийский обстрел продолжается (Письмо за кольцо) // Избр. произведения: в 2 т. Т. 2. Л., 1967. С. 233.

(обратно)


275

Правда, есть мнение одного из старожилов района (сообщено мне в 2009 г.), что эта надпись сделана была кинематографистами примерно в 1980-е гг.

(обратно)


276

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 342. Л. 4–4 об., 12.

(обратно)


277

Там же. Ф. 4000. Оп.10. Д. 342. Л. 33.

(обратно)


278

Там же. Л. 15–16.

(обратно)


279

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 4. Д. 22. Л. 36.

(обратно)


280

Дом № 9 по Нарвскому проспекту.

(обратно)


281

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 6.

(обратно)


282

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 10. Л. 51.

(обратно)


283

ЦГА СПб. Ф. 1698. Оп. 9. Д. 66. Л. 7, 12.

(обратно)


284

См.: Дзенискевич А.Р. Фрон у городских стен. 117. В других источниках такие посты называются «посты корректировки огня».

(обратно)


285

См.: Налет немецких самолетов на Ленинград // Ленинградская правда. 1941. 20 сент.; Комаров Н.Я., Куманев Г.А. Указ. соч. С. 112.

(обратно)


286

Сама Ленинградская областная контора Всесоюзного лесоэкспортного акционерного общества «Экспортлес» была ликвидирована в 1932 г.

(обратно)


287

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 6 об.

(обратно)


288

Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 71. Л. 16–17.

(обратно)


289

Там же. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 6 об.

(обратно)


290

Там же. Л. 9–9 об.

(обратно)


291

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 51.

(обратно)


292

См.: Сведения городского управления военизированной пожарной охраны в Ленплан о количестве пожаров, их причинах и убытках от них с июля 1941 г. по февраль 1942 г., 5 марта 1942 г. (Ленинград в осаде. Сб. документов… С. 369).

(обратно)


293

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде. С. 4–5.

(обратно)


294

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 74–75.

(обратно)


295

Сутугина ул., 9.

(обратно)


296

Купцова Валентина Дмитриевна // Воспоминания о блокаде. С. 27.

(обратно)


297

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 9. Л. 7, 9.

(обратно)


298

См.: Буров А.В. Блокада день за днем. Л., 1979. С. 138.

(обратно)


299

Егоров Владимир Васильевич (1934–2006) // Мы помним… С. 33.

(обратно)


300

См.: Буров А.В. Указ соч. С. 146.

(обратно)


301

ЦГА СПб. Ф. 1698. Оп. 9. Д. 66. Л. 6, 12, 51.

(обратно)


302

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 100. Л. 36 об.

(обратно)


303

См.: Ленинград в осаде. Сб. С. 370–371.

(обратно)


304

Кураев М.Н. Блок-ада. С. 35.

(обратно)


305

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 5. Л. 6.

(обратно)


306

Ветлов Георгий Георгиевич // Мы помним… С. 4.

(обратно)


307

Ныне дом № 156 включает два жилых и два нежилых здания; во второй половине 1940-х гг. три здания были отнесены к Бумажной улице, после прокладки ее части в сторону Обводного канала.

(обратно)


308

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 5 об.-6.

(обратно)


309

Нарвский пр., д. 9.

(обратно)


310

«Семь-восемь человек вообще не нашли – в клочья!» (Добавление Ю.Е. Давыдова 2015 г.).

(обратно)


311

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 12–13.

(обратно)


312

Буров А.В. Указ соч. С. 138.

(обратно)


313

Кировского района.

(обратно)


314

Цит. по: Будни подвига. С. 261.

(обратно)


315

ЦГА СПб. Ф. 4974. Оп. 1. Д. 32. Л. 2.

(обратно)


316

Пр. Стачек, 25-а, ул. Гладкова, 27 и пр. Стачек, 13.

(обратно)


317

Будни подвига. С. 265, 271–272.

(обратно)


318

Там же. С. 273.

(обратно)


319

Будни подвига. С. 273–274.

(обратно)


321

ЦГА СПб. Ф. 1698. Оп. 9. Д. 65. Л. 25.

(обратно)


322

Шемшученко Т.Н. В блокадных яслях // Медики и блокада: Воспоминания, фрагменты дневников, свидетельства очевидцев, документальные материалы. Кн. II / сост. Т.М. Голубева, Н.Б. Ветошникова. СПб., 1997. С. 158.

(обратно)


323

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 34.

(обратно)


324

Будни подвига. С. 275.

(обратно)


325

ЦГА СПб. Ф. 490. Оп. 2. Д. 170. Л.

(обратно)


326

Там же. Ф. 1698. Оп. 9. Д. 66. Л. 49 об.

(обратно)


327

Там же. Л. 7.

(обратно)


328

См.: Давыдов Е.Ю. Указ. соч. С. 29, 45.

(обратно)


329

Будни подвига. С. 277.

(обратно)


330

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 7.

(обратно)


331

Моржова Екатерина Ефимовна. Воспоминание о военных годах 1941–1945 гг. // Мы помним… С. 19.

(обратно)


332

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 4. Л. 3–4.

(обратно)


333

По Обводному каналу.

(обратно)


334

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 27–28.

(обратно)


335

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 55, 80, 111, 137, 167, 213, 244, 253, 265 и др.

(обратно)


336

Там же. Л. 255.

(обратно)


337

Там же. Оп. 1. Д. 86. Л. 17.

(обратно)


338

Там же. Л. 122 об.

(обратно)


339

Там же. Д. 103. Л. 2 об.

(обратно)


340

Там же. Ф. 100. Оп. 4. Д. 24. Л. 21.

(обратно)


341

Медико-санитарной службы.

(обратно)


342

ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 6. Д. 15. Л. 27.

(обратно)


343

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 18.

(обратно)


344

Довоенный адрес: ул. Ушаковская, 30.

(обратно)


345

В июле 1941 г. появились постоянные стенды-витрины с заглавием: «ЛенТАСС „Последние известия“». Заглавие «Окна ТАСС» появилось позднее.

(обратно)


346

Конец августа 1941 г.

(обратно)


347

См.: Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 6, 24.

(обратно)


348

Цит. по: Смыкалин А.С. Почтовая военная цензура в годы Великой Отечественной войны (Государство. Право. Война. С. 521). Вместе с тем проведенная, например, 5 ноября 1941 г. органами госбезопасности внезапная проверка учреждений связи Свердловской области выявила, что корреспонденция в районы, объявленные на военном положении, особенно в Москву и Ленинград, не имела штампов военной цензуры. «Десятки городов СССР были включены в эту систему политического контроля. Если по каким-либо причинам все же не удавалось узнать содержание письма, письмо подлежало уничтожению, а корреспонденты брались в оперативную разработку» (Там же. С. 523, 552–553).

(обратно)


349

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 43.

(обратно)


350

Обе тети Ю.Е. Давыдова, Анна Николаевна и Надежда Николаевна, работавшие на «Красном треугольнике», в связи с эвакуацией основных мощностей предприятия, оказались в Саратове. Речь идет о Надежде Николаевне.

(обратно)


351

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 6, 24, 43.

(обратно)


352

Цит. по: Немецкая колония в Новосаратовке под Санкт-Петербургом. С. 64–65.

(обратно)


353

ЦГАИПД. Ф. 417. Оп. 3. Д. 76. Л. 26.

(обратно)


354

Иванов В.А. Миссия Ордена. С. 133.

(обратно)


355

ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 168. Л. 3–4.

(обратно)


356

Там же. Ф. 409. Оп. 2. Д. 60. Л. 2

(обратно)


357

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 12–15.

(обратно)


358

См.: Иванов В.А. Особенности реализации чрезвычайных мер… С. 470.

(обратно)


359

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 9. Л. 4.

(обратно)


360

Общежитие располагалось на Ново-Сивковской ул., 9.

(обратно)


361

ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 71. Л. 9.

(обратно)


362

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 30.

(обратно)


363

Там же. Д. 67. Л. 125–126.

(обратно)


364

Там же. Д. 86. Л. 91 об.

(обратно)


365

Там же. Л. 93 об.

(обратно)


366

Там же. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1391. Л. 66–69.

(обратно)


367

Там же. Л. 63.

(обратно)


368

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 130.

(обратно)


369

См.: Арбинская Р.М. Рассказы о блокадном детстве // История Петербурга. 2012. № 1. С. 77.

(обратно)


370

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 87. Л. 16, 80 об.

(обратно)


371

Там же. Д. 86. Л. 39.

(обратно)


372

Там же. Л. 102.

(обратно)


373

Там же. Д. 103. Л. 13 об.

(обратно)


374

Там же. Ф. 100. Оп. 4. Д. 21. Л. 18.

(обратно)


375

Там же. Д. 26. Л. 4.

(обратно)


376

Там же. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1437. Л. 101.

(обратно)


377

Указана только фамилия автора записки – Шереметьев.

(обратно)


378

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 57. Л. 27–27 об.

(обратно)


379

Романюк Евгений Петрович // Мы помним. С. 11–12.

(обратно)


380

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп.10. Д. 848. Л. 7 об.

(обратно)


381

Цит. по: Григорьев В., Рыбальченко М. Юные участники обороны Ленинграда // От блокады до Победы. Вып. 13. СПб., 2011. С. 116.

(обратно)


382

Прядеина Эльвира Вильгельмовна // Мы помним… С. 37.

(обратно)


383

Современный адрес: пр. Стачек, 98-а.

(обратно)


384

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 23.

(обратно)


385

«Из Москвы приехали на „Красный Треугольник“, где работала моя мама». (Уточнение Ю.Е. Давыдова 2015 г.).

(обратно)


386

См.: Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 6.

(обратно)


387

См.: Млечин Л.М. Один день без Сталина. Москва в октябре 1941-го. М., 2012. С. 186–188.

(обратно)


388

Каргин Д.И. Указ. соч. С. 73–74, 79.

(обратно)


389

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 58.

(обратно)


390

Воздушной тревоги.

(обратно)


391

Если от Московского вокзала идти к «Институту» не совсем по прямой, то это не менее шести километров.

(обратно)


392

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 19.

(обратно)


393

Иванов В.А. Особенности реализации чрезвычайных мер. С. 443–481.

(обратно)


394

Там же. С. 452.

(обратно)


395

Там же. С. 453.

(обратно)


396

Там же. С. 466–467.

(обратно)


397

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 10. Л. 24.

(обратно)


398

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 42, 46.

(обратно)


399

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 2829. 29 июля. С. 23.

(обратно)


400

Там же. № 30. 10 августа. С. 2.

(обратно)


401

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 54. Л. 34.

(обратно)


402

Ольга Берггольц: «Правительство обманывало нас» // Новая газета. 2015. 18 мая. С. 22.

(обратно)


403

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 6–6 об.

(обратно)


404

Там же. Л. 9-10 об., 11–11 об.

(обратно)


405

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 15, 16–16 об., 1818 об.

(обратно)


406

Там же. Л. 13 об.-14, 16–16 об.

(обратно)


407

Так в стенограмме.

(обратно)


408

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 5 об.

(обратно)


409

Там же. 341. Л. 12, 15.

(обратно)


410

Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 169. Л. 6.

(обратно)


411

Эта же фамилия встретилась в одном из документов мая 1942 г., как управхоза дома № 21/1 по проспекту Красных Командиров (ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 79. Л. 47).

(обратно)


412

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 12, 13, 14.

(обратно)


413

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 56–66.

(обратно)


414

Там же. Д. 68. Л. 67.

(обратно)


415

Там же. Д. 58. Л. 1-16.

(обратно)


416

Там же. Л. 3, 4, 9, 11, 13, 15.

(обратно)


417

Там же. Д. 55. Л. 10.

(обратно)


418

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 3435. 1 сент. С. 7–8.

(обратно)


419

Иванов В.А. Особенности реализации чрезвычайных мер. С. 443–481.

(обратно)


420

Там же. С. 478–481. Автор также пишет, что после снятия блокады Ленинграда в городе в состав многих опасных бандитских образований, преступных групп воров и спекулянтов «рекрутировались» не столько бывшие уголовники, сколько граждане-транзитники: беженцы, дезертиры, военнослужащие местного гарнизона, временно прикомандированные, жители области, эвакуированные, рабочие загородных строительных объектов (Там же. С. 481).

(обратно)


421

См.: Каргин Д.И. Великое и трагическое. С. 11, 42.

(обратно)


422

См.: Гутман М.Ю., Маюров Н.П. О политико-моральном состоянии и дисциплине в органах милиции во время Великой Отечественной войны // Государство. Право. Война. С. 412.

(обратно)


423

ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 178. Л. 17.

(обратно)


424

Там же. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 52–55.

(обратно)


425

Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3868. Л. 3–5, 9, 13; Д. 4417. Л. 7, 10; Д. 4425. Л. 7–8, 11.

(обратно)


426

Цит. по: Манаков Н.А. В кольце блокады. Хозяйство и быт осажденного Ленинграда. Л., 1961. С. 19.

(обратно)


427

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848, Л. 6.

(обратно)


428

Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3836. Л. 19–22.

(обратно)


429

Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 178. Л. 9.

(обратно)


430

Относительно рабочих были установлены две категории: рабочие оборонных предприятий и рабочие и ИТР не оборонных предприятий.

(обратно)


431

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 170. Л. 30 об.

(обратно)


432

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 57.

(обратно)


433

Блокадный дневник Горшкова Н.П. С. 39.

(обратно)


434

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 4142. 28 нояб. С. 6.

(обратно)


435

Там же. С. 8–11.

(обратно)


436

Там же. С. 13.

(обратно)


437

Там же. С. 15.

(обратно)


438

Там же. С. 21–23.

(обратно)


439

Там же. С. 24.

(обратно)


440

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним… С. 15.

(обратно)


441

Вартанова Валентина Ефимовна // Там же. С. 8.

(обратно)


442

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 72.

(обратно)


443

Федорова Н. Этого забыть нельзя // Советская звезда. 1964. 29 января. Парк имени 1 Мая переименовали в 1948 г.

(обратно)


444

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 43–44. 18 декабря. С. 8, 15.

(обратно)


445

Говорушин К.В. За Нарвской заставой. М.: Политиздат, 1975. С. 171, 173.

(обратно)


446

Каргин Д.И. Великое и трагическое. С. 79. В городе «на «остекление» окон пошли целлофан, промасленная бумага и даже целлулоид. Для этой же цели употреблялись использованные фотопластинки, которые после очистки их эмульсии выставлялись в оконные переплеты, изготовленные из кусков фанеры» Манаков Н.А. В кольце блокады. С. 67).

(обратно)


447

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 37. 14 окт. С. 2–3.

(обратно)


448

Купцова Валентина Дмитриевна // Воспоминания о блокаде. С. 26.

(обратно)


449

Пр. Газа, 24.

(обратно)


450

Валова Лариса Константиновна // Воспоминания о блокаде. С. 14.

(обратно)


451

На Кировском заводе.

(обратно)


452

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде. С. 3.

(обратно)


453

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1430. Л. 124–125.

(обратно)


454

Там же. Л. 228.

(обратно)


455

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 58. Л. 54.

(обратно)


456

ЦГАИПД СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1430. Л. 223. Спустя год на весь, например, Кировский район имелось: две мастерские по ремонту обуви («работают они неважно»), две мастерские по починке верхнего платья и белья («загружена пошивкой спецодежды») и одна мастерская по ремонту трикотажных изделий («очень многие об этой мастерской не знают») (Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 167. Л. 7).

(обратно)


457

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 117.

(обратно)


458

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 12, 14.

(обратно)


459

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 55. Л. 86–90, 97-102 и др.

(обратно)


460

См.: Иванов В.А. Особенности реализации чрезвычайных мер… С. 471.

(обратно)


461

ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 609396. Л. 1–5.

(обратно)


462

Будни подвига. С. 124–125, 130, 133, 138.

(обратно)


463

Там же. С. 140, 260.

(обратно)


464

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1437. Л. 69–72.

(обратно)


465

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним… С. 13.

(обратно)


466

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 27

(обратно)


467

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп.2. Д. 8. Л. 3, 4.

(обратно)


468

Там же. Д. 10. Л. 28.

(обратно)


469

Там же. Д. 8. Л. 2 об. Всего в районе на 1 июня 1942 г. насчитывалось 18 лечебно-санитарных учреждений. Личный состав санпропускников, стационаров, лабораторий состоял из 1–3 врачей, от 2 до 6 работников среднего медперсонала и от 2 до 22 (при больнице им. Урицкого) младшего медсостава. В пяти учреждениях отсутствовало электричество, и не работал водопровод. СОПы были также при банях № 35 и № 37 (на Обводном кан., 179 и ул. Шкапина, 2), но они находились в состоянии «не восстанавливается» (Там же. Л. 2).

(обратно)


470

Будни подвига. С. 274.

(обратно)


471

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 58. Л. 22.

(обратно)


472

Там же. Л. 21.

(обратно)


473

Там же.

(обратно)


474

Там же. Л. 23.

(обратно)


475

См.: Бюллетень Ленинградского городского. 1941. № 28–29. 29 июля. С. 6–11.

(обратно)


476

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 58. Л. 25. Коммерческая продажа хлебобулочных изделий в районе на 22 июля 1941 г. осуществлялась только в одном отделе гастронома № 22 (Там же).

(обратно)


477

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 61. Л. 21.

(обратно)


478

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 28–29. 29 июля. С. 11–18.

(обратно)


479

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 8–10.

(обратно)


480

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 3435. 15 сент. С. 4–5.

(обратно)


481

ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 4. Л. 27.

(обратно)


482

После начала войны.

(обратно)


483

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним… С. 11–12.

(обратно)


484

Баршенина Евгении Ивановна // Там же. С. 10.

(обратно)


485

Пр. Стачек, д. 15.

(обратно)


486

Завод располагался по адресу: Обводный канал, д. 118.

(обратно)


487

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 8–9.

(обратно)


488

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1941. № 36. 30 сентября. С. 9–10.

(обратно)


489

Прядеина Эльвира Вильгельмовна // Мы помним… С. 37.

(обратно)


490

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 26.

(обратно)


491

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 5–5 об.

(обратно)


492

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 11–12.

(обратно)


493

ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3836. Л. 38. Аналогичное решение о проведении денежно-вещевой лотереи принял и исполком Ленгорсовета 5 декабря 1941 г., с утверждением размещения билетов лотереи по районам /(ЦГА сПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1430. Л. 28).

(обратно)


494

Цветкова Н. Верили, что победим // Советская звезда. 1988. 29 янв.

(обратно)


495

Кангур (Яковлева) Инна Николаевна // Мы помним… С. 34.

(обратно)


496

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде.

С. 5.

(обратно)


497

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 58. Л. 56.

(обратно)


498

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним… С. 14.

(обратно)


499

В 1941–1942 гг. располагался по адресу: пр. Газа, 31.

(обратно)


500

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 58. Л. 60.

(обратно)


501

Райская Тамара Кузьминична // Мы помним… С. 39.

(обратно)


502

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде.

С. 5.

(обратно)


503

Каргин Д.И. Указ. соч. С. 35–36.

(обратно)


504

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1437. Л. 341.

(обратно)


505

Там же. Д. 1430. Л. 83.

(обратно)


506

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 31.

(обратно)


507

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 10–11.

(обратно)


508

ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3836. Л. 39.

(обратно)


509

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 12.

(обратно)


510

ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3836. Л. 18.

(обратно)


511

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 13.

(обратно)


512

Современный адрес: ул. Бумажная, 20.

(обратно)


513

Ветлов Георгий Георгиевич // Мы помним… С. 3.

(обратно)


514

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним… С. 15. Упоминаемый в отрывке текста Аркадий – друг Е.П. Романюка, на год старше, жили в одном доме.

(обратно)


515

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 78. Л. 32.

(обратно)


516

Прейс Р Великий подвиг // Советская звезда. 1963. 16 янв.

(обратно)


517

Шемшученко Т.Н. В блокадных яслях // Медики и блокада. С. 157.

(обратно)


518

Говорушин К.В. Указ. соч. С. 182. На Кировском заводе «большая группа ребят в количестве 20 человек, потеряв заводские пропуска, нигде не работала, растранжирила свои продовольственные карточки и умирала голодной смертью, т. е. была брошена на произвол судьбы» (из отчета Кировского РК ВЛКСМ за зимний период 1941/42 гг.) (ЦГАИПД СПб. Ф. К-4. Оп. 2. Д. 20. Л. 10).

(обратно)


519

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 9.

(обратно)


520

Там же. Оп. 11. Д. 57. Л. 9.

(обратно)


521

Купцова Валентина Дмитриевна // Воспоминания о блокаде. С. 27.

(обратно)


522

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 7 об., 8 об.-9. ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 201.

(обратно)


523

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 86. Л. 4, 80.

(обратно)


524

Там же. Л. 123.

(обратно)


525

Шмелев О. Память блокадного мальчишки. С. 40.

(обратно)


526

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941-42 гг. // Мы помним… С. 13–14.

(обратно)


527

Райская Тамара Кузьминична // Там же С. 38.

(обратно)


528

Докладная записка начальника Управления продторгами Ленинграда П.С. Попкову о случаях разграбления продовольственных магазинов, 15 января 1942 г. (Ленинград в осаде: Сб. С. 419).

(обратно)


529

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 27.

(обратно)


530

Там же. Воспоминания. С. 30.

(обратно)


531

Это имя суконная фабрика на набережной Екатерингофки носила до 1937 г., когда организатор и вдохновитель красного террора в Крыму (1920 г.) Бела Кун исчез в подвалах Лубянки.

(обратно)


532

На Курляндскую улицу.

(обратно)


533

Плященко Антонина Ивановна // Воспоминания о блокаде. С. 31–32.

(обратно)


534

Кангур (Яковлева) Инна Николаевна // Мы помним. С. 34.

(обратно)


535

Ревзина Татьяна Израилевна // Там же. С. 20.

(обратно)


536

См.: Каргин Д.И. Великое и трагичное. С. 35–36.

(обратно)


537

Блокадный дневник Горшкова Н.П. // Блокадные дневники и документы… С. 73.

(обратно)


538

Шутова Ф. Незаменимые // Советская звезда. 1990. 28 марта.

(обратно)


539

Имеется в виду домой, на пр. Газа, 54.

(обратно)


540

Будни подвига. С. 133, 134,140, 262.

(обратно)


541

См.: ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1437. Л. 216–217.

(обратно)


542

Баршенина Евгении Ивановна // Мы помним… С. 10–11.

(обратно)


543

От Нарвского проспекта.

(обратно)


544

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде. С. 6. В третьем томе «Книги памяти» упомянут Бобров Василий Петрович (1887 г. р.), «место захоронения: неизвестно». Но в издании не указано место его проживания на момент смерти.

(обратно)


545

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 341. Л. 6 об.-7.

(обратно)


546

Ловинецкая Галина Александровна // Воспоминания о блокаде. С. 29–30.

(обратно)


547

Имеются в виду жители Ленинграда, эвакуированные в Ульяновскую область, где находилась в то время в ссылке В.А. Сутуги-на, работая статистиком в санэпидемстанции.

(обратно)


548

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом). Ф. 702. № 96. Л. 1–2.

(обратно)


549

Там же. Л. 1.

(обратно)


550

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 10. Л. 1.

(обратно)


551

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним… С. 14.

(обратно)


552

З.П. Кузнецова пришла вместе с мамой с улицы Калинина в Лесной порт.

(обратно)


553

«Валенки с него уже кто-то снял, его продовольственные карточки вытащили» (добавление З.П. Кузнецовой, 2015 г.).

(обратно)


554

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 26–27.

(обратно)


555

ЦГА СПб. Ф. 3200. Оп. 5. Д. 39. Л. 30.

(обратно)


556

Там же. Л. 6.

(обратно)


557

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 79. Л. 24.

(обратно)


558

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 28.

(обратно)


559

ЦГА СПб. Ф. 3200. Оп. 5. Д. 39. Л. 13.

(обратно)


560

Немецкая колония в Новосаратовке под Санкт-Петербургом. С. 71.

(обратно)


561

Будни подвига. С. 57, 60.

(обратно)


562

См.: Колосов Ю.И. Влияние длительного голодания на здоровье блокадников // Война и блокада (К 60-летию начала Великой Отечественной войны): Материалы междунар. науч. – практ. конф., 15 мая 2001 г. СПб.: «Ленинградский вестник», 2001. С. 107.

(обратно)


563

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 32.

(обратно)


564

Публикуется по подлиннику.

(обратно)


565

В доме № 14 по Нарвскому проспекту на 1907 г. в списке двадцати пяти жильцов-арендаторов фамилии Эренпрейс нет (ЦГИА СПб. Ф. 515. Оп. 1. Д. 2813. Л. 144 об.-145).

(обратно)


566

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 68. Л. 93.

(обратно)


567

Там же. Д. 67. Л. 10–11.

(обратно)


568

Там же. Л. 52.

(обратно)


569

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 4. Д. 25. Л. 77.

(обратно)


570

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 170. Л. 25.

(обратно)


571

См., напр.: Шмелев О. Память блокадного мальчишки. С. 44.

(обратно)


572

ЦГАИПД СПб. Ф. 402. Оп. 2. Д. 164. Л. 14 об.

(обратно)


573

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 78. Л. 55.

(обратно)


574

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 28–29.

(обратно)


575

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 31.

(обратно)


576

Школа № 6 (№ 384) Кировского района, пр. Стачек, 13-а.

(обратно)


577

«Да, ели и крыс» (Добавление З.П. Кузнецовой 2015 г.).

(обратно)


578

А.С. Кузнецова с зимы 1943 г. работала охранником в овощехранилище Кировского райпищеторга.

(обратно)


579

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 34, 35.

(обратно)


580

Историк Никита Ломагин: Спецраспределитель в «Елисеевском» работал всю блокаду // Новая газета. 2014. 17 февр. С. 20–21.

(обратно)


581

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 171. Л. 10.

(обратно)


582

Там же. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 407046/14. Л. 1–2, 4; Д. 407046/8. Л. 2–2 об.

(обратно)


583

Санкт-Петербургские ведомости. 2015. 2 марта.

(обратно)


584

ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 178. Л. 143.

(обратно)


585

Там же. Ф. 409. Оп. 2. Д. 171. Л. 120.

(обратно)


586

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде. С. 7.

(обратно)


587

В ЦГАКФФД СПб хранится фотография В.Г. Федосеева «Дружинницы 6-й команды районной организации Красного Креста (РОКК) Кировского района на торжественном заседании актива Кировского района, посвященного 24-й годовщине Великой

(обратно)


588

Октябрьской социалистической революции. На переднем плане Е.П. Егорова и А.Т. Самохина (фабрика «Равенство»). 6 ноября 1941 г…». Штаб РОКК располагался в Доме культуры имени М. Горького.

(обратно)


589

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 340. Л. 7.

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 75, 76, 103.

(обратно)


590

См.: Пятьдесят советских поэтов: Сб. М.: Прогресс, 1977.

(обратно)


591

О. Берггольц, 29 декабря 1941 г.: «Первое „Письмо на Каму“ написано в сентябре этого года<…> И второе письмо на Каму, написанное теперь, в декабре» (Берггольц О.Ф. Дневные звезды. Говорит Ленинград. Статьи. Л., 1985. С. 121–122).

(обратно)


592

«Обязательно хочу кончить „Меридиан“ в этом году», – записала Вера Инбер в своем дневнике за 27 октября 1942 г. (Инбер В.М. Почти три года. Ленинградский дневник. М., 1968. С. 159).

(обратно)


593

Ленинградский писатель Иван Федорович Кратт (1899–1950). Первую свою военную книгу выпустил уже 8 августа 1941 г. В конце 1942 г. в Военно-морском издательстве ВМФ СССР издана книга его рассказов «Закон жизни» в серии «Фронтовая библиотека краснофлотца», в 1945 г. издательство «Молодая гвардия» выпустило новую книгу рассказов И.Ф. Кратта «Дальняя бухта». С начала войны печатался в выходивших в издательстве «Советский писатель» стотысячными тиражами 12 страничных сборниках рассказов советских писателей. Воевал в Ленинградской армии народного ополчения. Был корреспондентом ТАСС.

(обратно)


594

Поэт и писатель Илья Корнильевич Авраменко (1907–1973). В 1941–1944 гг. – корреспондент газеты Карельского фронта «В бой за Родину!». В середине 1943 г. в Ленинграде вышла его книга «Ночь накануне бессмертия» (фронтовая поэма), написанная им в апреле-августе 1942 г. на Ленинградском фронте. С июля 1942 г. являлся секретарем Ленинградской организации Союза писателей. С 1943 г. входил в созданную специальную оперативную группу писателей при Политуправлении Ленинградского фронта, в 1944 г. стал заведующим бюро пропаганды художественной литературы.

(обратно)


595

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 32–33.

(обратно)


596

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 5 об.-6.

(обратно)


597

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1942. № 9-10. 29 мая. С. 16.

(обратно)


598

ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 167. Л. 32.

(обратно)


599

Там же. Л. 26.

(обратно)


600

Там же. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 57. Л. 22.

(обратно)


601

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 61.

(обратно)


602

Там же. Ф. 100. Оп. 4. Д. 24. Л. 43.

(обратно)


603

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1942. № 23. 20 дек. С. 8–9.

(обратно)


604

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 170. Л. 130.

(обратно)


605

Там же. Л. 131.

(обратно)


606

См.: Бюллетень Ленинградского городского… 1942. № 24. 31 дек. С. 11.

(обратно)


607

ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 164. Л. 24–25.

(обратно)


608

Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4775. Л. 56.

(обратно)


609

Там же. Ф. 409. Оп. 2. Д. 170. Л. 24–27.

(обратно)


610

ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 6. Д. 15. Л. 18, 171.

(обратно)


611

Там же. Л. 48.

(обратно)


612

На Балтийской ул., 10, располагался районный дезинфекционный пункт № 5 Ленгорздравотдела, пункт обслуживал Ленинский и Кировский районы (Бюллетень Ленинградского городского… 1942. № 11–12. 30 июня. С. 13).

(обратно)


613

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 32.

(обратно)


614

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде. С. 6. В машинописной рукописи Е.В. Балашовой после слова «истощены» ее уточнение в скобках «(полгода не мыться в бане)».

(обратно)


615

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 10. Л. 29.

(обратно)


616

Там же. Оп. 1. Д. 100. Л. 31.

(обратно)


617

См.: Блокадный дневник Винокурова А.И. // Блокадные дневники и документы. СПб., 2004. С. 245, 262. (серия: «Архив Большого Дома»).

(обратно)


618

Цит. по: Немецкая колония в Новосаратовке под Санкт-Петербургом. Страницы истории XIX–XX веков / Сост. А.А. Шмидт. СПб.: [Б.и.], 2008. С. 69.

(обратно)


619

Документальный фильм «Разгром немецких войск под Москвой» вышел на экраны страны 23 февраля 1942 г.

(обратно)


620

Сталинской премии I степени в области литературы и искусства за 1942 г. были удостоены один из режиссеров фильма В.М. Соловцов и четыре кинооператора (Известия. 1943. 20 марта).

(обратно)


621

«В кинотеатре „Москва“», на проспекте Газа. Там было три зала, работал только один. Залы полупустые» (Добавление Ю.Е. Давыдова 2015 г.).

(обратно)


622

Постановление «О выпуске Государственного Военного Займа 1942 года» Совнарком СССР принял 13 апреля 1942 г. Как писал нарком финансов, подписка «проводится под лозунгом: „Дадим взаймы государству свой трех-четырехнедельный заработок“» (Красная звезда. 1942. 14 апр.).

(обратно)


623

Давыдов Ю.Е. Воспоминания о блокадном Ленинграде. С. 29–31.

(обратно)


624

Прядеина Эльвира Вильгельмовна // Мы помним… С. 37.

(обратно)


625

Говорушин К.В. За Нарвской заставой. М.: Политиздат, 1975. С. 193–196.

(обратно)


626

Я помню… С. 73.

(обратно)


627

Балашова Евгения Васильевна // Воспоминания о блокаде.

С. 8.

(обратно)


628

ЦГАИПД СПб. Ф. 417. Оп. 3. Д. 167. Л. 33.

(обратно)


629

Там же. Ф. 409. Оп. 2. Д. 170. Л. 122–126.

(обратно)


630

См.: Победа – это работа // Советская звезда. 1985. 16 апр.

(обратно)


631

Левина Э.Г. Дневник, 12 января 1942 – 23 июля 1944 // Человек в блокаде. Новые свидетельства / отв. ред. В.М. Ковальчук. СПб., 2008. С. 165.

(обратно)


632

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 8. Л. 28.

(обратно)


633

Романюк Евгений Петрович. Воспоминания о блокаде Ленинграда, зима 1941/42 гг. // Мы помним. С. 15.

(обратно)


634

Ловинецкая Галина Александровна // Воспоминания о блокаде. С. 30.

(обратно)


635

Г.С. Суворова.

(обратно)


636

Федорова Н. Этого забыть нельзя // Советская звезда. 1964. 29 янв.

(обратно)


637

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 189; там же. Д. 68. Л. 4.

(обратно)


638

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. Д. 848. Л. 8.

(обратно)


639

Там же.

(обратно)


640

Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4447. Л. 6–8.

(обратно)


641

Там же. Л. 2.

(обратно)


642

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 29, 31.

(обратно)


643

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 2. Д. 170. Л. 24, 113–118.

(обратно)


644

Там же. Оп. 1. Д. 67. Л. 161.

(обратно)


645

Там же. Л. 169.

(обратно)


646

Там же. Л. 187.

(обратно)


647

Там же. Д. 68. Л. 10, 43.

(обратно)


648

Там же. Оп. 1. Д. 79. Л. 56.

(обратно)


649

Повесть Н.Н. Шпанова, печаталась частями в 1942 г.

(обратно)


650

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 23–24.

(обратно)


651

Будни подвига. С. 163.

(обратно)


652

См.: Книга памяти. 1941–1945 / Объединенный архив ГП «Горэлектротранс». СПб., 1995. С. 87, 88.

(обратно)


653

См.: Никольский Л. Трамвай идет по своему маршруту // Ленинградская правда. 1942. 15 апр.

(обратно)


654

Зинаида Кузнецова. Воспоминания. С. 36.

(обратно)


655

См.: Львов Ю.М. Коллекция трамвайного музея. Блокадные годы // Война и блокада Ленинграда в коллекциях музеев и библиотек: Материалы науч. – практ. конф. СПб., 2007. С. 64–68.

(обратно)


656

См.: Ленинградская правда. 1944. 23 марта.

(обратно)


657

Там же. 1942. 23 апр.

(обратно)


658

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 27.

(обратно)


659

Ленинградская правда. 1942. 23 дек.

(обратно)


660

ЦГА СПб. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 67. Л. 162.

(обратно)


661

Из постановления завкома завода Резиновых технических изделий «по подготовке столовых к зиме, заготовке овощей и общее состояние работы столовых» от 31 октября 1942 г.: «Ботва для щей зеленых промывается плохо, рубится скверно, масса песка остается на тарелках и отдельные стебли ботвы достигают 3–5 см длиною»; «Массовое отсутствие соли в пище и на столах»; «В кладовых хранения хлеба на полу обнаружены корки сухарей, растасканные грызунами» /(ЦГАИПД СПб. Ф. 409. Оп. 2. Д. 171. Л. 35).

(обратно)


662

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 53.

(обратно)


663

Будни подвига. С. 178.

(обратно)


664

Бюро горкома ВКП(б) путем опроса 18 августа 1943 г. постановило, что реализация Постановления ГКО от 26 июня 1943 г. № 3553с, Исполкома Ленгорсовета и бюро Горкома от 6 июля 1943 г. «О вывозе лома черных и цветных металлов из г. Ленинграда» «проходит крайне неудовлетворительно». В июле было отгружено 672 вагона металлолома, или только всего 34,7 % от месячного плана (ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4775. Л. 21).

(обратно)


665

«Металлосклад № 2» и территория завода «Вторчермет» Кировского района.

(обратно)


666

Обиходное (в 1942 г.) название района улицы Балтийской.

(обратно)


667

Давыдов Ю.Е. Указ. соч. С. 19–20.

(обратно)


668

ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 4. Д. 25. Л. 46-а.

(обратно)


669

Там же. Ф. 4900. Оп. 1. Д. 68. Л. 256 об.

(обратно)


670

Там же. Д. 79. Л. 83.

(обратно)


671

Там же. Л. 86.

(обратно)